Строители

— Моргунов просит, ваш бывший начальник, — председатель пристально смотрел на меня. — И я хочу, чтобы вы выехали на завод и помогли ему.

Я вскочил, забыв свое намерение быть сдержанным.

— Разве никого другого нельзя послать? Почему меня?

Я еще что-то говорил. Он не перебивал меня. Когда я кончил, он тихо спросил:

— Скучаете?

— Очень… очень скучаю.

— Понимаю. — Он рассказал мне о себе, как его перевели в комитет со строительства, как трудно ему было привыкнуть.

Мы снова стали единомышленниками. Мне было хорошо, и я рассказал ему даже о своих снах.

Задание, которое мне дал председатель, заключалось в следующем: выехать в Воронеж на завод, которому комитет поручил изготовить каркас, оглушить руководителей завода важностью заказа или, сообразуясь с обстановкой, очаровать их, но добиться подписания графика изготовления каркаса.

Я летел два часа в герметической коробке, именуемой ИЛ-24, в которой было так душно, что хотелось, как в трамвае, открыть окно или повернуть рукоятку для внеочередной остановки. Это был мой первый выезд из Москвы за долгие годы.

Я наклонился к окошку: интересно как! Несмотря на высоту, хорошо просматривались города — дымились трубы заводов, на стройках работали краны; поля перерезали белые рубцы дорог, а по дорогам двигались автомашины; на сотни километров зеленой тенью замерли леса. И это сочетание городов, возделанных полей и нетронутой природы создавало неповторимую картину.

Вернусь в Москву, решил я, обязательно позвоню в агентство аэрофлота, пусть в рекламах рядом со словами «Быстро, удобно, выгодно» добавят — «интересно».

Осложнения начались сразу по прибытии в Воронеж. Поздно вечером состоялась встреча. Завод выставил главные силы в лице директора и главного инженера при поддержке начальников цехов.

Я даже оробел, когда вошел в большой директорский кабинет. Мои улыбки и мандат комитета на воронежцев не произвели ровным счетом никакого впечатления.

Когда я по простоте душевной попробовал рассказать о строительстве Москвы, директор Степан Федорович, небольшого роста, похожий на старого мастерового, перебил меня и строго сказал, что он в Москве был позавчера и удивляется комитету — почему такие простые конструкции нужно передавать в Воронеж.

Он посмотрел на своих сотрудников, и они согласно закивали головами. Я пробовал возражать, но скоро утратил наступательный пыл.

На следующий день меня знакомили с производством. В цехах рядами стояли станки высотой в двухэтажный дом. Они легко поворачивали балки, строгали, пилили, резали их.

На заводском дворе рабочие производили контрольную сборку длинного моста для какой-то сибирской реки.

Я почти не слушал объяснения сопровождающего… Вот конторка мастера цеха. Он не бегает, как на стройке, не суетится, не звонит по опостылевшему телефону, требуя панели, а спокойно сидит за столиком и что-то считает. У станков ящики, куда сбрасываются отходы. Вот доска показателей, свежий плакатик: «Вчера сварщик А. Никонов выполнил 127 % нормы».

Во мне просыпается давнишняя зависть к заводским инженерам за отработанную технологию, постоянные условия работы.

Потом я думаю о коллективе завода: как это интересно — работать в большом коллективе, переживать вместе с ним удачи и невзгоды!

В Москве на площади Пушкина стоит старое здание со скромным барельефом — мускулистый полуобнаженный человек вращает большое колесо. Внизу надпись: «Вся наша надежда покоится на тех людях, которые сами себя кормят». Я случайно заметил этот барельеф, не знаю, чьи это слова, но мне кажется, что они исполнены глубокого смысла.

Меня по очереди обрабатывали начальники служб: главный технолог — высокая костлявая женщина — холодно объясняла, что чертежи каркаса нетехнологичны, их надо переработать; симпатичный начальник производства доверительно и по большому секрету сообщил мне, что от моего заказа план завода полетит вверх тормашками, а главный диспетчер все водил и водил меня по заводу.

Днем меня снова принял директор. Он спокойно выслушал мои комплименты порядкам на заводе, но когда я чистосердечно признался, что действительно наш заказ не подходит заводу, тень улыбки пробежала по его лицу. Я добавил, что считал бы для себя за честь работать на таком заводе. Мы попрощались — Степан Федорович уезжал в отпуск.

Вечером главный инженер без каких-либо изменений подписал график изготовления каркаса. Когда я выразил свое удивление, он рассмеялся:

— Вы очень умело повели себя, Виктор Константинович.

Только значительно позже я узнал, что Степан Федорович, уезжая, сказал главному инженеру:

— Ты помоги парню, а то ходит он по заводу, хлопает ушами, все ему нравится. А наши зубры вбили ему в голову, что он должен забрать свой заказ. Боровой из него котлету сделает. Да и стройка-то его действительно важная.

Уезжал я вечером. Предварительно меня накормили воронежской окрошкой, поданной в такой глубокой тарелке, что опорожнить ее никак не удалось.

На вокзал меня провожал главный диспетчер. Прощаясь, он сказал, что директор уже звонил из Сочи и спрашивал, не обидели ли меня.

— Какой он у вас заботливый!

— Степан Федорович? — удивленно переспросил диспетчер. — Он человек, настоящий человек, понимаете!

И еще одну мысль я вынес из поездки в Воронеж: большое это счастье — заслужить такой отзыв.

Дождь, дождь. Струи воды хлещут так, будто неосторожный экскаваторщик порвал главную небесную магистраль.

По улицам бегут люди, защищаясь от дождя чем кто может: кусками целлофана, папками, газетами.

Я вижу стройку. Вода заливает котлованы, она проникает через перекрытия недостроенных домов и портит штукатурку, застряли машины с деталями, истерично звонят телефоны…

А тут тихо и неторопливо разворачивается служебный день. Изредка солидно звонит телефон, и так же солидно покашливает Лобов.

Я изучаю проект инструкции о складировании. Справа на столе лежит стопка папок, раздобревших и довольных.

И вдруг из-за полуоткрытой двери раздается громкий голос:

— Где тут у вас инженер сидит?

— Инженер, какой? — переспрашивает кто-то. — Тут все инженеры.

— Здорово! И все с дипломами?

Только один человек мог так спросить, но как он сюда попал? Ведь совершенно точно установлено, что чудес не бывает.

Я вскочил со стула.

И вот Гнат у моего стола. Он в черном плаще, с которого на паркет стекают капли воды.

Я совсем растерялся. Схватил его за руку и бормочу:

— Рад… Ах, как я вам рад…

— Ну, инженер, компания тут у вас собралась, никто ничего не знает. Ну-ка покажись… Похудал, бледный какой стал. Наверное, обижают тут тебя… Обижаете? — спрашивает он присутствующих.

— Нет, — отвечает Семен, с любопытством рассматривая гостя, — мы его не обижаем.

— То-то же! — Гнат подходит к нему и представляется: — Гнат.

— Очень рад познакомиться, — вскакивает Семен. — Знаете, когда я был на строительстве гидроузла в Братске, там был один мастер, очень похожий на вас. Эта стройка по своим масштабам…

— Ладно, ладно, — снисходительно говорит Гнат. — Потом расскажете. Я специально приеду к вам. Попросите только моего прораба Анатолия Александровича, чтобы он отпустил меня в рабочее время.

Потом Гнат подошел к Кале.

— Чертите? Вот бы нам вычертить новый подъемник до тридцать четвертого этажа. А то с тридцатого приходится пешком подниматься, а наш инженер не… — Но тут Гнат спохватывается: нельзя своего инженера ругать перед чужими людьми.

Чирков, озабоченно хмуря густые черные брови, спросил Гната, из какого он учреждения.

— Я к своему инженеру, — ответил Гнат.

Чирков пожал руку Гната, снова уселся с представителем завода и низко склонился над чертежами.

Гнат огляделся. У окна, как всегда не обращая ни на кого внимания, пристально разглядывая небо, сидел Алексей Романович. Впервые я заметил, что Гнат заколебался. Он оценивающе посмотрел на Алексея Романовича, потом усмехнулся, покачал головой и снова подошел ко мне.

— Хорошо тут у вас, инженер, — сказал он громко. — Можно в окошко смотреть, а у нас знаешь что делается!

Гнат уселся на стул.

— Забыл ты нас совсем, инженер, — укоризненно сказал он.

Лобов, читавший газету, коротко и резко кашлянул, что означало: «Слушайте, вы, бесцеремонный человек, разве вы не видите, что я, Лобов, читаю? Вы мне мешаете».

Гнат, кажется, понял Лобова и в ответ тоже громко кашлянул: «Знаешь что, друг, не путайся ты в наш с инженером разговор. Ты бы лучше газеты в рабочее время не читал».

Гнат рассказал мне, что прораб Анатолий задумал ускорить монтаж, но пока ничего не получается; что приезжал изобретатель, очень удивился моему уходу; что на стройке появился новый диспетчер Люба. В конце концов он посоветовал мне вернуться на стройку, пока не поздно.

— А то вот так, инженер, и будешь до конца жизни газеты читать, — кивнул он головой в сторону Лобова.

Он поднялся, подошел к каждому, кроме Лобова, и попрощался.

Я проводил Гната. В вестибюле мы еще раз попрощались. Гнат задержал мою руку и строго сказал:

— Я поручился, инженер, что ты придешь назад, на стройку. Смотри не подводи меня.

Как долго потом тянулся день! Наконец раздался звонок. Я быстро сложил свои папки, закрыл стол, но почему-то остался сидеть.

Мне казалось, что я забыл что-то сделать. Комната опустела, остался только Алексей Романович.

— Интересный парень, — вдруг сказал он. — Если у вас там много таких, то, наверное, жалко было оставить коллектив.

Я промолчал.

…Впервые этой ночью мне не снилась моя стройка.

Когда утром следующего дня я зашел в отдел, меня ждал Семен. Увидав меня, он облегченно вздохнул.

— Наконец-то, пойдемте. Чирков просил вас присутствовать.

…За длинным столом, покрытым старым зеленым сукном, сидят сотрудники отдела и много незнакомых мне людей.

У торца стола стоит Чирков.

— Рассматривается проект завода, представленный институтом, — коротко говорит он. Потом садится и что-то пишет, двигая мускулистой рукой так резко, будто гребет веслом.

— Пожалуйста, — озабоченно добавляет он.

Представитель института, высокий, с круглым, гладким лицом, прежде всего выражает свое большое удовлетворение тем, что экспертиза поручена отделу уважаемого товарища Чиркова. Он говорит не долго, минут двадцать, но так убедительно, что все полностью им покорены. Он улыбается — улыбаемся мы. Мы во всем с ним согласны, и нам представляется, что во всем Советском Союзе нет более авторитетного, квалифицированного и приятного инженера. Ну конечно, нужно немедленно утвердить проект.

Он садится. От его обворожительной улыбки кажется, что даже стрелка на большом барометре, который висит в зале, показывает самую ясную погоду.

— Алексей Романович! — приподнимая голову, коротко произносит Чирков.

Какой он маленький и невзрачный, наш рецензент. Что он может возразить представителю института? Узкой смуглой рукой он берет чертеж. Он тоже начинает с комплиментов институту. Потом вдруг резко говорит докладчику:

— Проект, Михаил Семенович, вам придется основательно переделать: вы очень высоко посадили здания. Посмотрите вот этот чертеж. Здесь Петр Семенович доказал, что, если изменить посадку, можно значительно уменьшить объем здания. — Он делает паузу, потом строго добавляет: — Экономия тогда составит двести десять тысяч рублей.

Алексей Романович подробно разбирает проект.

Чирков заключает:

— Предлагается зафиксировать: проект переработать, смету сократить на указанную экспертизой сумму. — Он несколько минут выжидает. Все молчат. — Все, товарищи, благодарю вас.

…В раздумье я иду по коридору. Только что на анализе проекта сотрудники отдела сохранили государству больше, чем мой бывший коллектив экономил за целый год.

На улице меня догоняет Семен. Мы останавливаемся. Толпа, недовольно урча, обтекает нас. Не то что мы ей мешаем — просто два человека, спокойно беседующие на перекрестке, нарушают ее стиль.

— Это что, — говорит Семен, — вот когда мы делали экспертизу проекта Новосибирского завода… — Тут он неосторожно делает шаг в сторону. Толпа подхватывает его, бросает, как щепку, и начинает засасывать в подземный переход. Семен поднимает руку, что-то кричит… Секунда, и его уже нет. А поток людей течет и течет.

Пожалуйста, читатель, не пожимайте в недоумении плечами, если я скажу, что вот сейчас мой старый знакомый автобус везет меня к Моргунову.

Вчера я устроил сам с собой экстренное совещание. Была единогласно принята резолюция: немедля возвращаться.

«Как же так? — спросит мой критик. — Вы ведь ушли по принципиальным соображениям?»

«Да…»

«Но это непоследовательно!»