Строители

— Ну, как будем прятать?

— Что, Никандр Петрович, что прятать?

— Как будто не знаете?.. Прибыли, выполнение — куда прятать? Ведь просто неловко такое показывать.

На наши стройки начали приезжать гости. Они что-то черкали в своих блокнотах, просили книгу отзывов. На стройках таких книг не бывает, там не до них, и экскурсантам подсовывали журналы авторского надзора. Но это никого не смущало: рядом с грозным приказом конструктора: «Опалубка не годится, бетонирование прекратить», следовала запись: «Мы, группа экскурсантов из г. Калуги, отмечаем очень хорошую…»

Ко мне стали приходить представители многочисленных учреждений, а однажды утром, когда строительный день только начинался, появился председатель комитета.

Он зашел ко мне в кабинет, поклонился и сел в стороне.

Звонили телефоны, на доске коммутатора зловеще подмигивали два красных глаза. Посреди комнаты стоял посиневший от крика водитель. Инспектор башенных кранов со вздувшейся от зубной боли щекой требовал наказания всех без исключения прорабов и по меньшей мере четвертования механика. Неизвестно откуда взявшийся преподаватель, пожилой человек с мальчишеской прической, недоуменно глядя на меня, восклицал: «Не может быть, они должны быть у вас!.. Не может быть!..»

И вдруг посетитель рассмеялся. Это было так странно, что я прервал начатый телефонный разговор, а инспектор и водитель замолчали.

— И это у вас так всегда, Виктор Константинович? А я приехал к вам поучиться, — весело сказал посетитель.

Он встал и подошел к окну.

— Иди сюда, друг, — подозвал он водителя. — Смотри, это твоя машина пустая стоит, а за ней целый хвост?

— Ах, черт! — Водитель выскочил из комнаты.

Вышел и инспектор, взяв с меня совершенно невыполнимую клятву — исправить в течение дня пути всех кранов.

Только преподаватель еще минут десять теребил меня.

— Пропали, понимаете, двенадцать студентов, — жаловался он, очень четко выговаривая каждое слово и показывая подозрительно белые, ровные зубы…

Посетитель представился. Мы долго ходили по стройке. Я рассказал ему о первых своих шагах, о том, как на строительстве кинотеатра чуть не развалил свой коллектив, о системе в работе и законах главного инженера.

— Мы с вами единомышленники, — сказал председатель. — Трудное дело строительное, правда? — задумчиво добавил он. — Неприятностей уйма, радостей мало. Нужно очень любить стройку, чтобы тут работать.

На прощание Юрий Александрович просил заглядывать в комитет.

— Чем черт не шутит, может быть, пригожусь, — улыбаясь сказал он.

Сейчас, когда нужно было устроиться, я вспомнил о нем и поехал в комитет.

Еще долго после визита к председателю меня не покидало чувство мучительной неловкости.

Нет, внешне все было в порядке. Он, правда, не встал и не пошел мне навстречу, как это обычно показывают в фильмах, но добродушно улыбнулся:

— А, Виктор Константинович, рад вас видеть. Рассказывайте, как у вас дела?

Наверное, изобретатели кожаных кресел предполагали, что посетители будут сидеть свободно откинувшись назад и: вести непринужденную беседу. У нас беседа не получилась, и сидел я на краешке, мне было очень неудобно.

По мере моего рассказа добродушное выражение исчезало с лица председателя.

— Да, — задумчиво произнес он, — сложная ситуация. Принципиальность — это, конечно, хорошая вещь. Но не кажется ли вам, что работа иногда требует взаимных уступок? Ведь Моргунов дал вам возможность довести до конца испытание бетонной установки, хотя он был против нее. Ну, а что сделали вы? Хлопнули дверью, ушли!

Я молчал.

Председатель закурил папиросу, помедлил и снял телефонную трубку.

— Иван Степанович, здравствуй. Помнишь, мы с тобой говорили, что следовало бы омолодить наши кадры… Да, да, есть кандидатура, он к тебе зайдет.

Он положил трубку.

— Зайдите в отдел кадров, там с вами подробно поговорят.

Я почувствовал, что той доверительности единомышленников, которая возникла у нас на стройке, уже не было.

Председатель встал.

— Желаю успеха, — вежливо сказал он…

Потом, уже на улице, я мысленно затеял спор с самим собой: «Ну чего же ты молчал? Почему ничего ему не ответил? Чего молчал, черт тебя побери! Ведь ты уверен, что поступил правильно. Ты ушел потому, что принципиально не мог согласиться с Моргуновым. Ведь так? Ты сделал это в ущерб себе… Постой! Что такое сказал председатель о Моргунове… Да, крути не крути, Моргунов мне уступил, когда внедряли бетонную установку. А я? Председатель сказал, что я хлопнул дверью… Хорошо, что он не знал об аварии крана. Что бы он тогда сказал?»

Тут на остановке я увидел свой автобус, и притом, что бывает крайне редко, полупустым. Машинально я ускорил шаг, но сесть не успел. Автобус сорвался с места, что-то грозно зарычал и промчался мимо.

Я пошел дальше. Нужно было все осмыслить. Неприятно это, читатель, быть в роли человека, с которого стаскивают геройскую тогу.

— Вот ваш стол, — сказал мне Чирков, заведующий отделом. У него был чрезвычайно озабоченный вид. Потом я убедился, что озабоченность была основной чертой его характера.

Он постоял около стола, похлопал его загоревшей мускулистой рукой и ушел.

Мой стол! У меня было много столов, в прорабских, в кабинете главного инженера, но никогда, знакомя меня с новой работой, мне не говорили о столе.

Насколько я помню, ни в одном произведении стол не описывался, и я позволю себе это сделать, хотя бы для того, чтобы восполнить пробел в литературе.

Верхний левый ящик его был плоским, высотой всего пять сантиметров. Здесь лежали карандаши, очень остро отточенные, готовые к делу. Мне даже показалось, что шевельни я пальцем, и нужный карандаш сам выскочит из ящика. В нижних ящиках лежали тощие картонные папки. Они встретили меня радостно. Еще бы! Какой папке приятно, что она даже не имеет названия, одни многоточия: «Дело №… Объект… Начато…» Справа стол имел открытые полки, здесь стояли справочники, толстые, солидные, готовые в любую минуту прийти на помощь владельцу стола. Крышка стола палевого цвета была покрыта лаком. В целом стол имел солидный, мужественный вид.

Я осмотрелся. Здесь было много столов. За высоким черным столом сидел старик в куртке из полотна. У него были длинные, зачесанные назад седые волосы и худое загорелое лицо. Он пристально и сосредоточенно смотрел в окно. Звали его Алексеем Романовичем. У двух вертикально поставленных досок работали молодая женщина с приятным лицом, но черты его были расплывчаты и не запоминались, — Каля и крепкий, энергичный на вид, совершенно лысый человек — Петр Семенович. Их рейсшины двигались так согласно, что напоминали мне движение смычков скрипачей, играющих одну пьесу.

Столы у них были пустяковые, с одной тумбой, хиленькие. Но зато стол Чиркова, низкий и широкий, покрытый зеленым сукном, имел официальный и озабоченный вид.

По комнате ходил длинный нескладный молодой человек. Он представился Семеном и начал скучно рассказывать о своей поездке на Урал. Слушал я его невнимательно, стараясь определить, за каким столом он сидит. Да, конечно, вон за тем легкомысленным полукруглым столом, что стоит у дверей.

Позже это чувство прошло, но в первый день мне казалось, что главным в комнате были столы и будто они, по своему вкусу, выбирали себе работников. Я даже испытывал некоторую неловкость перед своим столом, таким солидным и основательным, — не ошибся ли он, выбрав меня. Поэтому я обрадовался, когда в среднем ящике обнаружил коробочки от различных лекарств, программку футбольного матча и несколько оберток от конфет — выходит, у моего стола был работник с обыкновенными человеческими слабостями.

Я очистил ящик, успешно закончив на этом свою первую работу. Ко мне снова подошел Чирков. Хмуря густые черные брови, он разъяснил мне мои обязанности.

Они выглядели довольно странно. Я должен был в рабочее время читать газеты, журналы, новые брошюры. И это называлось «работой».

Чирков познакомил меня с соседом Лобовым, внушительным мужчиной с лицом отставного трагика и пышной шевелюрой серых волос. Он попросил Лобова помогать мне на первых порах.

Лобов только кашлянул, не отрывая взгляда от газеты. Я удивился, почему он не ответил. Только через несколько дней я понял, что покашливание заменяет моему величественному соседу речь. А через неделю я уже настолько к нему привык, что смог расшифровать ответ Лобова при нашем знакомстве. «Странно, товарищ Чирков, что вы отрываете меня от чтения. У меня нет охоты возиться с новичком… Но, так и быть, помогу, ведь молодежь сейчас ничего не умеет делать», — так гласил его ответ.

В час дня раздался резкий звонок. Каля и Петр Семенович сразу перестали чертить. Они вытащили из плетеной корзины кастрюльки, баночки, тарелочки и, тихо переговариваясь, принялись за еду. Лобов тоже принялся величественно жевать огромный бутерброд.

От всей этой домовитости, от баночек, аккуратно закрытых калькой и перевязанных коричневым шнурком, от степенности и неторопливости работающих в этой комнате меня охватила тоска.

Долго тянулся первый, самый трудный день.

Назавтра я начал писать предложение по организации труда. Мне казалось, что это не трудно: написать о том, что плохо, — это может каждый строитель, и как должно быть — тоже всем известно. Вот претворить в жизнь — это посложнее. Я со злорадством представил себе Калю и Петра Семеновича с их баночками и кастрюльками в роли прорабов. Или моего сверстника Семена, болтливого и неторопливого, в роли главного инженера.

К концу дня я закончил записку, вынул одну из папок, вложил в нее листки. Она сразу приобрела солидный вид. Папку я небрежно положил на стол Алексею Романовичу.

— Что у вас? — недовольно спросил он, отрываясь от созерцания соседней крыши.

— Чирков просил, чтобы я показал вам эти предложения. — Я непринужденно сел на стул. — Вроде я тут все предусмотрел.

Он пробежал глазами несколько листков, закрыл папку, пододвинул ее мне.

— Ну как? — бодро спросил я.

— Детский лепет.

Я опешил:

— Что же нужно сделать?

— Работать. Вы совершенно не умеете формулировать свои мысли. Да, признаться, и особой глубины я в них не обнаружил. — Он впервые посмотрел на меня. — Мысли так, на уровне рядового прораба. — В черных глазах у него зажглись искорки: — Мы, производственники, — пуп земли, правда?.. Семен!

Семен быстро подошел к нам. Он уже собрался рассказать очередную историю, но осекся, как только Алексей Романович посмотрел на него.

— Семен, помоги товарищу. У него не получается.

…Целых две недели (за это время можно было возвести три этажа крупноблочного дома!) Семен подбирал материал. Когда дело подошло к составлению записки, он отложил в сторону мою папку, взял чистый лист бумаги и, старательно выводя буквы, начал писать.

Мне было неловко — до сих пор за меня никто не работал, и, чтобы сделать ему приятное, я начал расспрашивать его о поездках на стройки.

К моему удивлению, Семен отвечал нехотя и односложно, а один раз округлил глаза и сказал:

— Ладно, Виктор Константинович, это после. Давайте работать.

Хотя с моей точки зрения записку Семен составил очень хорошо, Алексей Романович снова остался недоволен.

— Оставьте, я исправлю, — коротко сказал он.

Я начал постигать стиль работы этого учреждения. Здесь писались указания для тысяч строителей. И работники отдела стремились достичь предельной точности и лаконичности стиля. Честное слово, это было умнейшее учреждение. Только поработав тут месяц, я понял, как создаются хорошие инструкции.

Но с каждым днем моя тоска по стройке усиливалась. Она переполняла меня так, что я испытывал почти физическую боль. Мне снились сны, фантастические своей реальностью: я работал на стройке, росли мои здания. Я посылал телефонограммы, проводил оперативки, критиковал, хвалил.

Просыпаясь утром, я придирчиво проверял свои сны — все было правильно, как наяву. А когда я во сне совершал ошибки, то потом весь день думал, как их исправить.

Мне снились производственные совещания. Выступает Гнат и кричит, что раз я инженер и получил диплом, то обязан сделать подъемник до тридцать четвертого этажа. Я пытаюсь ему объяснить, что нет еще таких подъемников, а строитель не может проектировать механизмы. И снова, как наяву, я думаю о страшной мести: помочь Гнату поступить в строительный институт, а когда Гнат его закончит, потребовать, чтобы он спроектировал какую-нибудь сложную машину.

Я вижу лица, они странно ярко освещены. Невозмутимое лицо Моргунова. По тому, как медленно он поглаживает черный ежик своих волос, я знаю, что ему выступление Гната приятно; сердитое, в красных пятнах лицо прораба Анатолия, вот сейчас с места он досадливо скажет:

«Ну зачем ты болтаешь, Гнат? При чем тут Виктор Константинович?»

«Как при чем? — громко, но уже не так уверенно произнесет Гнат. — Зачем же учат на инженеров и дипломы дают?»

«Глуп ты, Гнат, с твоими дипломами», — категорически заявит прораб Анатолий.

Гнат, снисходительно улыбаясь, вернется на свое место.

Я вижу довольное лицо его дружка Чувикова. «Вот какой это парень Гнат! Смотри, как он говорит с начальством!» — написано на нем. А рядом, вытягивая тонкую детскую шею, испуганно смотрит Петька.

Только один раз сон был не реален. Мне приснилось, будто Гнат пришел с повинной и громко сказал:

«Ладно, инженер, больше не буду на тебя кричать, возвращайся на стройку».

Утром я ехал на работу и все время улыбался — да, во сне была промашка. Гнат не мог признать свою неправоту.

Меня вызвал к себе председатель комитета. Поднимаясь к нему, я вспомнил, как обидно-вежливо принял он меня в первый раз, и решил держаться холодно и неприступно.

Если он будет спрашивать, как мне работается, скажу: «нормально» — и ни слова больше. А хорошо, если бы он обратился ко мне с какой-нибудь просьбой, любой. Как бы она ни была сложна, я бы вежливо и коротко согласился.

Юрий Александрович и, вправду первым долгом спросил, как мне работается.

— Хорошо, — коротко ответил я, пристально глядя в окно.

— Так уж и хорошо? — насмешливо и вместе с тем участливо переспросил он.

— Хорошо, — повторил я. Пока я держался.

Он улыбнулся.

— Читал ваши предложения. Неплохо. И изложено культурно.

— Это Алексей Романович исправил. У меня было совсем плохо, — угрюмо сказал я. Черт его побери, чего он так участливо со мной разговаривает? Еще немного, и от моей сдержанности ничего не останется.

— Ну это вы, наверное, скромничаете. — Он взял со стола листок: — Тут к нам обращаются с просьбой…

Я свободно откинулся на спинку кресла. Ага, вот сейчас он меня попросит. Держись: холодно согласись и сразу прощайся.

— Просят помочь ускорить изготовление стальных колонн для каркаса.

— Кто просит? — без особого интереса спросил я.