Строители

— Крап номер два! Агашкин!.. Безобразие, долго будут стоять машины?.. Кран номер три, давайте скорее!.. Ну!

Еще десять — двадцать минут, и разгруженные машины одна за другой пробками вылетают с площадки.

…В восемь тридцать я позвонил Морозову:

— Как дела?

— Вчера закончили бетонирование двадцатого этажа Начался монтаж каркаса, — коротко ответил он.

В девять ноль-ноль заместитель начальника главка Левшин открыл совещание. Собралось много народу — представители разных управлений, служб и заводов, но рангом ниже, чем в прошлый раз. Вместо начальников и директоров — заместители и главные инженеры.

Левшин вел совещание холодно, мрачно. От этого было неуютно и тоскливо. (Откуда на наши заседания пришел этот «гробовой» стиль, который считается верхом деловитости?)

Совещание катилось гладко, каждый поднимался, докладывал, как выполнено решение предыдущего совещания, получал свою порцию вежливых зуботычин. Так пришла моя очередь. Левшин отложил протокол и посмотрел на меня.

— Ну, а теперь доложите вы.

Мне хотелось многое рассказать.

— На стройке с помощью изобретателя Степана Петровича Мурышкина удалось пустить новую установку…

— Пожалуйста, покороче, — оборвал меня председатель. — Без лирики. Две недели прошло, выполнили вы указание, начали монтаж?

Если бы его взгляд можно определить по градусной шкале, то он смотрел на меня с температурой примерно минус 273 градуса — самой низкой, достигнутой на земле.

Наверное, не меньше минуты я молчал — никак не мог собраться с мыслями. Взгляды присутствующих с любопытством скрестились на мне.

В это время в комнату вошли старший прораб Морозов, Гнат и Галямов — оба в спецовках. Морозов склонился к Моргунову, что-то зашептал ему на ухо. Гнат бесцеремонно оглядел всех, не спеша выбрал себе стул и плотно уселся. Галямов остался стоять.

Левшин неодобрительно покосился на них, стукнул карандашом по стеклу, лежащему на столе:

— Подождите, Моргунов, не мешайте своему главному инженеру.

Я наконец пришел в себя.

— Да, указание выполнено. Бетонирование закончено; монтаж начался.

Взгляд председателя потеплел градусов на двести.

— Вот видите, — назидательно сказал он, — оказывается, о выполнении указания можно докладывать коротко… Вы что-то хотите сказать, Моргунов?

Моргунов провел рукой по коротко остриженным, очень черным волосам, поднялся и внушительно сказал:

— Только что старший прораб Морозов сообщил мне: после распалубки оказалось, что бетон имеет глубокие прослойки песка. Главный конструктор предписал, — Моргунов поднял вверх листок бумаги, — остановить монтаж до исправления бетона; главный конструктор запретил пользование установкой…

От неожиданности я вскочил.

— Этого не может быть! Почему же Морозов мне ничего не сказал?

— Какое это имеет значение, — перебил меня Моргунов. — Сказал — не сказал. Важен факт… Я предупреждал, — он холодно и строго оглядел всех. — Его, — Моргунов показал на меня толстым волосатым пальцем, — нужно отсюда убрать, а фитюльку — бетонную эту установку — вывезти в утиль. Все.

Несколько минут все молчали, плавный ход совещания сбился. Левшин поднялся и прошелся по комнате.

— Как же ты допустил? — укоризненно и участливо спросил он Морозова.

Тот встал, но за него ответил Моргунов:

— Морозов заранее подал рапорт главному инженеру. Он отказался работать на этой установке.

— Так? — обратился ко мне Левшин.

— Да.

— Инженер тут ни при чем, — вдруг сказал Гнат. — Я бетонировал, меня и ругайте. — Гнат откинулся на спинку стула и насмешливо оглядел присутствующих.

— До сих пор я считал, — сказал Левшин, — что могу обойтись без вашего мнения.

Гнат очень одобрительно принял это замечание, широко улыбнулся и начал:

— Вот вы все тут умные, инженеры с дипломами…

Но его перебил Галямов:

— Постой, Гнат. Я бригадир монтажников, фамилия Галямов. Разрешите, товарищ начальник, несколько слов. — Он сказал это, как обычно, вежливо, но настойчиво.

Левшин снова прошелся по комнате.

— Тоже будешь защищать?

— Да, товарищ начальник.

Левшин покачал головой.

— Скажите, — обратился он ко мне, — вы были уверены, что бетон получится хорошим? Только честно.

— Нет, я не был уверен.

— Вот видите, Галямов, он не был уверен. То, что вы выручаете главного инженера, делает вам честь. Я рад, что у нас такие бригадиры. Но на этот раз нам придется послушать Моргунова.

Левшин вернулся к столу, постоял минуту, о чем-то думая, потом строго сказал:

— Все, товарищи.

Утром следующего дня секретарша тихо постучалась в мою дверь. Она протянула мне приказ главка о снятии меня с работы.

Я долго и безучастно смотрел на приказ. «Ну что ж, — мелькнула в голове сонная мысль, — сейчас я совершенно точно могу ответить на вопрос, как стать главным инженером: нужно плыть по течению и не ссориться с начальством…»

— Вас просит Моргунов, — снова приоткрыла дверь секретарша.

Я помедлил и нехотя поднялся. Сейчас куражиться, наверное, будет: «Вот видишь, предупреждал тебя».

— Читал приказ главка? — добродушно спросил Моргунов, поглаживая голову.

— Да.

— Вот видишь, браток! Я тебе сколько раз говорил, что занимаешься не своим делом. Есть разные НИИ, есть механизаторы, которые должны разрабатывать новую технику, и куда ты суешься? Я приказал Морозову прекратить работу на этой установке.

Я молчал.

— Чего молчишь?

— Это меня уже не касается.

— А все же? — он хитро улыбнулся.

Я поднялся:

— У вас ко мне все?

— Нет, не все. Садись… садись, я сказал. Слушай, ты слыхал, что сказало начальство. Но приказ можно и переиграть. Все зависит от меня. — Моргунов со своего кресла переместился на стул рядом со мной. — Второй раз предлагаю: брось фитюльки и останешься главным инженером.

— Послушайте, — не выдержал я. — Ведь вы сами видели, что новая установка при правильной регулировке дает хороший бетон. Нужна еще неделя, и бетон пойдет… Э, да что говорить, правильно — не правильно, вы все равно будете стоять на своем. — Я поднялся. — А на дело, на дело вам наплевать.

Моргунов молчал. Это было так странно, что выходя я оглянулся.

Моргунов думал.

Я ушел с работы и несколько часов бродил по Москве: по тротуарам, через подземные переходы, где люди шли так густо, что казалось, это движется какая-то организованная колонна; постоял даже в какой-то длинной очереди, но, так и не выяснив, за чем она, пошел дальше.

Больше всего я досадовал на себя, что не мог на совещании отстоять бетонную установку. Эх, повторить бы совещание! Как убедительно я бы сейчас выступил! «Товарищ Левшин, — решительно сказал бы я. — Был ли риск? Был. Но эту установку можно по-настоящему проверить, если поработать не меньше смены»… Нет, не так. Лучше просто сказать о праве инженера на риск…

Улица вовлекла меня в свою жизнь. Вот останавливает меня какой-то человек в пальто с меховым воротником, без шапки. У него потное растерянное лицо. Он хочет знать, как побыстрее пройти на Красную площадь. Очевидно, он уже об этом спрашивал у других, потому что тут же затевает со мной спор.

…Улыбается девушка, мне или своим мыслям?

Я пришел в конце концов к очень простому выводу: ничего страшного, собственно говоря, не случилось. Чего это я трагедии развожу? Не тут, так на другой стройке, но установку «дожму».

С этими мыслями к концу рабочего дня я снова попал на стройку.

— Виктор Константинович, Моргунов вас уже три раза спрашивал, — встретила меня секретарша.

Я зашел к Моргунову.

— Где ты ходишь в рабочее время? — недовольно спросил он. — Да садись, ей-богу, эта твоя вежливость на нервы мне действует.

Я сел.

— Я в тресте еще не сдал дела новому заместителю управляющего. Дня три тут покомандуй за меня, — Моргунов пристально посмотрел мне в глаза.

— Но позвольте, а приказ главка?

— Задержим на несколько дней.

Я стараюсь сообразить, что это значит, в чем тут подвох. Но Моргунов спешит.

— Действуй, — коротко говорит он на прощание.

Никогда я не думал, что освоение нового механизма — такая сложная и тягостная задача. Эх, сюда бы всех тех, кто легкомысленно сюсюкает о внедрении новой техники, выступает, пишет, не представляя себе всего этого мучительного процесса, во сто крат более трудного, чем само строительство…

Три дня, отпущенные мне Моргуновым, прошли. Начались морозы, — новая установка все так же упорно отказывалась работать.

Гнат выходил из себя.

— Инженер! — кричал он на всю площадку. — Где этот фокусник Кио, сто чертей ему в бок? Подкинул насос, а сам улетел на юг греться. Все! Больше с этим подкидышем мучиться не буду.

Отныне с легкой Гнатовой руки новую установку начали звать не иначе, как «подкидыш». Гнат снова поднял на двадцать первый этаж все тачки.

С «подкидышем» продолжали возиться главный механик, Галямов и я. Через каждые час-полтора сверху спускался Гнат и, очевидно, чтобы подогреть наш энтузиазм, на чем свет ругал изобретателя, а также инженеров, которые ходят с дипломами.

К концу дня неожиданно явился изобретатель. Несмотря на мороз, он был в том же самом сером плаще.

Изобретатель, улыбаясь, поздоровался.

— Как дела, Гнат Александрович? — спросил он.

Гнат, открывший было рот, чтобы излить на изобретателя весь свой гнев, остановился.

Этим воспользовался изобретатель, он снял плащ и, оставшись в засаленной меховой безрукавке, принялся регулировать воздух.

Но на этот раз насос не послушался.

— Зимой насос еще не работал, — наконец озабоченно сказал изобретатель. — Надо его приспосабливать, как, — пока не знаю.

Мы с главным механиком молчали. Гнат не сдержался, выругался. Только Галямов спокойно сказал:

— Ну что ж, Степан Петрович, будем приспосабливать.

…В конторе меня ждал Моргунов.

— Ну, — строго сказал он, — три дня прошло, работает чихалка?

Я отрицательно покачал головой. Признаться, мне даже хотелось, чтобы он закричал на меня и вообще сказал, что приказ об увольнении вступил в силу, тогда можно было б бросить этот проклятый «подкидыш». Я просто от всего этого очень устал.