Строители

— А… почему насос плохо работает здесь? — неуверенно спросил я.

— Совсем не работает, — невозмутимо поправил изобретатель.

Прораб, с явным огорчением следивший за спокойно протекавшим разговором, обрадовался. Выпустив серию «нет, почему?», он бросился в атаку на Мурышкина, одновременно доказывая, что насос работает и что насос вообще не может работать.

У меня не было выхода; оставалось два дня, я обязан использовать любые возможности, даже идти на риск.

— До свидания, Степан Петрович. Завтра утром приезжайте к нам, попробуем. — И подал изобретателю руку. — Всего хорошего, — опасливо, но все же поуверенней сказал я прорабу. (Мне казалось, что уж тут-то он никак не сможет спорить.)

— Нет, почему — хорошего? Что у нас может быть хорошего? — донеслось до меня, когда я уже закрывал дверь.

Сегодня у меня ЧП — чрезвычайное происшествие: утром ко мне зашел Шалыгин.

«И это все?» — спросит человек, не знающий нашего начальника управления.

Отвечаю: все. Ибо за год совместной работы я ни разу не видел Шалыгина не за его столом. Одно время мне даже казалось, что Шалыгин — современная модификация кентавра: тот был человек-лошадь, а этот человек-стол.

Увидев Шалыгина, я от неожиданности вскочил.

Он остановился посреди комнаты, строго осмотрел стены и величественно, не глядя на меня, сказал:

— Ухожу из моего управления.

Я не нашелся что ответить. Шалыгин подошел к окну.

— Жалко? — наконец спросил я.

Он постоял немного и двинулся к двери, но, взявшись за ручку, помедлил и вдруг глухо произнес:

— Да, жалко… Съест тут вас всех Моргунов без меня. Вот вы стали приличным работником, а все — моя помощь.

Черт бы побрал мою мягкотелость. Хотя сказал он неправду, никогда он мне не помогал, я расчувствовался; подошел к нему и, слегка коснувшись рукой плеча, сказал несколько теплых слов.

Шалыгин повернулся ко мне. Видно, одна из пружинок, поддерживающая черты его лица в неподвижном состоянии, ослабла, и оно вдруг смягчилось. Он подал мне руку.

— Вот так, — пробормотал он. — Вот так, — и быстро вышел.

…В три часа приехал Моргунов. Кричать он начал еще на лестнице, а когда вошел в свой новый кабинет — уже гремел. Звонок за звонком раздавались у секретаря, свежеиспеченный начальник вызывал для накачки сотрудников. Последним он вызвал меня.

— Ну? Снова чудишь? — насмешливо спросил он.

— Не понимаю.

— Ах, не понимаешь? Ты что, думаешь этой чихалкой, насосом этого недоноска изобретателя, обойтись?

— А вы что предлагаете? — сдерживаясь, спросил я.

— Поставьте побольше рабочих! — Моргунов начал вскипать.

— Понятно, организовать стройные колонны рабочих и носить ковши с бетоном на тридцатый этаж. Так?

Он побагровел и дико посмотрел на меня.

— Ты шуточки брось, — задыхаясь сказал он. — Я сейчас назначен начальником этого управления, и ты, миленький, будешь делать все, что я тебе скажу. Понятно?

Плохо ссориться с начальством. Поругался, и сразу появляется неуверенность в работе, оглядка: вот поступлю я так, а нельзя ли будет ко мне придраться? Это только иногда в романах появляются этакие твердокаменные инженеры, которых ничто не берет, и они остаются неколебимо принципиальными.

Я смотрел на багровое лицо Моргунова. Черт с ним, в конце концов, куда и зачем я рвусь? Но ведь если я ему уступлю, тысячи человеко-дней, как говорят на стройке, будут затрачены впустую. Есть черта, которую инженер, если он честен, не имеет права переступить: это — прямые интересы дела.

Как же мне ему ответить? Ну а что, если… ведь говорят, что шумливые люди не всегда самые смелые.

— Хорошо, Николай Митрофанович, пусть будет по-вашему, я прекращу пробу насоса. Но объяснять начальству, почему мы не вошли в график, будете вы.

Я не скажу, что был очень доволен собой: голос у меня от волнения противно дрожал, но эффект превзошел мои ожидания…

Моргунов недоуменно выпучил на меня глаза и вдруг громко рассмеялся:

— А ты, я вижу, не такой уж птенец, каким кажешься…

Лицо его вдруг стало простецким и даже добродушным, я подумал, что, наверное, Моргунов, пока его не испортила власть, был неплохим человеком. Потом ему вбили в голову или сам он это придумал, что сильная личность никогда не отступает от принятого решения… а кто не хочет быть сильным?!

— Нет, братец, ты брался, ты и отвечай. Осталось два дня. Я подожду. А чтоб ты не мог сказать, что тебе мешали, пожалуйста, играйся со своим насосом сколько угодно.

— Хорошо. — Я пошел к двери, весьма довольный: диверсия удалась.

— Постой! — Он поднялся со стула и, тяжело ступая, подошел ко мне. — Ты знаешь, чем это все для тебя пахнет? Тебя выгонят… но если ты бросишь заниматься фитюльками и будешь слушаться, я все возьму на себя.

— Невозможно, Николай Митрофанович, — как можно мягче сказал я. — Сколько ни поставь рабочих, все равно на этом доме без специальной техники не обойтись.

— Ну, смотри, я тебя предупредил… мальчишка! — Он толкнул дверь и раздраженно крикнул секретарше: — Морозова!

Стемнело. Высоко в небе зажглись звезды. Мосэнерго еще не установило счетчики звездного света. Наверное, — поэтому, в порядке компенсации, стоимость земного освещения весьма высока, и наш главный бухгалтер вчера долго меня пилил.

Я, как умел, отбивался и наконец заявил, что у каждого человека есть свои слабости. У меня они выражаются в любви к хорошему освещению площадки.

Слабая улыбка прошла по лицу моего собеседника.

— А не слишком ли дорого обходится ваша… слабость? — спросил он. И уже откровенно рассмеялся: — Ладно, жгите, только не разбрасывайте прожекторы по всей площадке… соединяйте их в большие группы, как на стадионе.

Мы выполнили рекомендацию главного бухгалтера, и сейчас строительная площадка освещена сильным ровным светом.

У новой установки для подачи бетона много людей, представителей, так сказать, разных ведомств. Бетонщики во главе с моим старым знакомым Гнатом, в недавнем прошлом главным лодырем нашего управления, а сейчас одним из лучших бригадиров; от монтажников — бригадир Галямов; тут и молодой прораб Аничкин. У него веснушчатое, невыразимой привлекательности лицо. Вот уже восемь лет он грызет гранит науки, сначала в школе рабочей молодежи, потом в техникуме, а теперь — в институте. Встречаясь со мной, он почему-то всегда смущенно улыбается, показывая полоску белых, ровных зубов (гранит, видно, не так уж крепок).

Мир науки и техники представлен изобретателем в неизменном плаще и нашим главным механиком, пожилым крепким человеком со столь замедленными движениями, что кажется, вот-вот он совсем замрет. Посмотришь на него, и хочется бежать к телефону, вызывать «скорую помощь» или, может быть, аварийку.

Насосу нездоровилось, он чихал, кашлял и, как всякий больной, капризничал.

— Черт бы его побрал, — возмущался Гнат. — Инженер! — заорал он, увидев меня. — Долго мы еще тут будем мучиться?

Я поздоровался. Изобретатель улыбаясь подержал мою руку и негромко, успокаивающе сказал:

— Все дело в воздухе. Гнат Александрович пока не научился регулировать его подачу.

Гната, наверное, впервые в жизни назвали по отчеству. От удивления он замолчал, но сразу опомнился и принялся длинно доказывать, что установка не может и не будет работать.

Изобретатель доброжелательно улыбнулся Гнату, потом снял плащ, рукава которого еще больше обтрепались, аккуратно повесил его на ограждение и полез в нутро компрессора.

Насос удовлетворенно и ритмично зачавкал.

— Э-го!.. — закричал кто-то сверху. — Э-го, пошел… бетон пошел! Давай людей на вибраторы. Гна-а-ат!

— Чего орешь! — сердито заорал Гнат. — Иди, Мишка, — сказал Гнат одному из бетонщиков. — Кио… фокусы-мокусы… Вот увидишь, инженер, уйдет изобретатель, снова все станет.

— Конечно, станет, — презрительно сказал Галямов. — Это, мой друг, не лопата, а механизм. Думать надо, а не шуметь без толку.

Гнат промолчал.

Мы поднялись на двадцатый этаж.

Наверху дул сильный ветер, было холодно и неуютно. В одном месте не было ограждений, Галямов подошел к самому краю и заглянул вниз.

— А это что? — удивленно сказал он, как бы приглашая нас последовать его примеру.

Но подойти к нему не решился никто.

— Чего же ты, Гнат? — сказал Галямов. — Такой внизу боевой, а тут… уж не боишься ли?

Гнат молчал, но только ли к нему обратился Галямов? Почему усмехаясь смотрит он на меня? Я пересилил себя и шагнул вперед. Тревожно манила и притягивала земля, мягко колыхались и мигали огни вечерней Москвы. Еще шаг…

— Назад! — вдруг резко скомандовал механик. Он схватил меня за руку и потянул к себе. — И ты уходи оттуда, — повелительно сказал он Галямову. — Слышал, герой? Технику безопасности нарушаешь.

Галямов помедлил и усмехаясь присоединился к нам.

— Кто-то ведь должен посмотреть, что случилось, где ограждение, — сказал он.

— А вот кому положено, тот и посмотрит, — главный механик спокойно подошел к краю здания. — Ого, ограждение упало на козырек. Нужно срочно восстановить.

Он снял трубку телефона, который висел на краю колонны.

— Машенька, дай дежурного слесаря… а вы идите все к бетону, я тут сам. — И, словно угадывая мои мысли, закрыл трубку ладонью и добавил: — Не беспокойтесь, Виктор Константинович, я с высотой лажу. Идите, идите.

Уходить не хотелось. Было очень неловко: человек, над чьей медлительностью я иронизировал, в трудную минуту оказался энергичным и смелым.

Эх, сколько еще после института нужно учиться! И почему в вузах нет такого предмета — «Наука о жизни». Улыбаетесь? Нет, право, как хорошо было бы, если б опытные и интересные люди производства рассказали студентам, о чем не пишут в учебниках: о сложностях жизни, об управлении людьми. А может, и впрямь, это можно постичь только на практике, ценою ошибок?

Бетон — сложный материал, он боится солнца, не любит мороза, но он спорит со Временем, перед которым все бессильны, — с годами он делается крепче. И вот, чтобы изучить бетон, созданы специальные научно-исследовательские институты. Сталь крепка, но капризна — веками ученые исследуют способы ее защиты. Есть институты, изучающие поведение машин, уличное движение, рак картофеля и сотни, тысячи других материалов, продуктов, явлений.

Но я не знаю ни одного научного учреждения, которое занималось бы отношениями людей на производстве, проблемами управления людьми, если хотите, их психологией, — словом, тем, что неизмеримо сложнее всех материалов и машин вместе взятых.

И вот приходит молодой инженер на стройку, ему дают под команду рабочих. Он обучен тысячам вещей, кроме главного — он понятия не имеет, как управлять этими людьми.

…Подошел старший прораб Морозов. Он предупредительно быстро выполнил мое указание, привел монтажников в помощь главному механику, но почему-то виновато отводил в сторону глаза.

Бетон от новой установки непрерывно поступал по шлангу, заполняя опалубку стен. Вся бригада бетонщиков бросила тачки и с интересом следила за двумя рабочими, которые с трудом удерживали шланг-бетонопровод.

Гнат, который снова обрел земную уверенность, грубовато сказал:

— Что вы кадриль танцуете? Ну-ка, дайте мне.

Широко расставив ноги, он ухватил наконечник. Покоренный шланг притих.

— Ну что? — самодовольно спросил Гнат.

— Здорово, я же говорил, что ты молодец. — Галямов на всякий случай отошел.

— То-то.-.. Инженер! — закричал Гнат, хотя я стоял рядом. Он всегда, видя меня, кричал. — Инженер! Тачки, черт бы их побрал, сбрасываю вниз. Молодец, Кио! Этак мы за вторую смену весь этаж кончим. А?

Да, это было бы здорово. Завтра мы бы начали монтаж. Но ведь покуда бетон укладывали только небольшими порциями, в опытном порядке, в присутствии изобретателя. А без него на одной стройке, я знал, бетон расслоился…

Я вопросительно посмотрел на изобретателя.

— К сожалению, я в двадцать ноль-ноль улетаю на Кубань. Элеваторы там пробуют, — доброжелательно сказал он.

— Может быть, дождаться вас? Вы надолго?

— На две недели.

«Нет, две недели мы не можем ждать. Как же быть? Нужно рискнуть, все равно мы не освоим установку, пока сами не поработаем хотя бы смену», — уговаривал я себя.

— Сейчас нам уже ясно, как регулировать установку. Давайте бетонировать, Виктор Константинович, — сказал прораб Аничкин. И улыбнулся, показывая белую полоску зубов.

— Где Морозов? — спросил я. Но его нигде не было.

…Уходя домой, я заглянул в свой кабинет. На столе лежал рапорт Морозова. Он заявлял, что снимает с себя ответственность за качество бетона.

Выпал первый снег. Снег лег на тысячи железобетонных плит, колонн, балок, сложенных высокими штабелями, на выкрашенные красным суриком металлические конструкции, на кучи керамзита, на стеллажи со стальными трубами для водопровода, отопления и других инженерных устройств; он ласково укрыл натруженные строительные дороги — площадка преобразилась и для постороннего глаза стала даже красивой.

Ранним утром первыми на большой скорости, не останавливаясь у диспетчерской, на площадку влетают самосвалы с раствором — серой кашицей, налитой вровень с бортами; вслед за ними спешат машины с бетоном, длинные прицепы с пакетами красного кирпича, бортовые грузовики со строительной всякой всячиной; и, наконец, грозно завывая для устрашения всего живого, пуская струи ядовитого газа, появляются «МАЗы».

К восьми утра снег, легкий и нежный, уже превратился на дорогах в черные лужи. Придет время — люди научатся управлять погодой. Тогда, наверное, первый снег будет отпускаться только по заявкам — на поля, леса, стадионы. На стройки его не дадут.

Все гуще становится поток автомашин. Кажется, нет силы, способной обуздать это скопище транспорта. Но вот над дорогами, над башенными кранами, которые сегодня, цепляясь за каркас здания, переползают вверх, над людьми, над всей строительной площадкой, усиленный громкоговорителем, гремит грозный голос диспетчера Семы: