Доверие

— Ты убил двести тысяч землян. Лучших из землян, Чан, в том числе своего сына. Неужели тебе интересна только процентная мера ответственности, лежащая на каждом из нас двоих, — причем, учти, я всего лишь твой заместитель, помнишь, ты не согласился с предложенным мною планом в первый день, после первого взрыва? Неужели тебя не трогает, что, вне зависимости от процентов, ты принял участие — несомненно, ведущее — в неслыханном преступлении, равного которому не было со времен Освенцима и Бухенвальда?

— Ты сволочь!! — заорал Чанаргван, страшно дергая кожей лица. Ринальдо поднялся из кресла.

— Неужели тебя не мучает совесть? Неужели тебе не хочется искупить вину, Чанаргван? Неужели тебе не хочется покончить с собой?

Глаза Чанаргвана остекленели, он икнул.

— Это единственный способ, которым ты еще можешь помочь эвакуации, — сказал Ринальдо спокойно. Он сам не ожидал, что способен говорить так ровно. Он думал, что будет запинаться, волноваться, потеть, не решаясь выговорить… ничуть не бывало. Как будто это была абстрактная болтовня, как будто Чжу-эр не стоял за портьерой с комбинатором наизготовку.

— Ты понимаешь, что говоришь? — тихо и трезво спросил Чанаргван. — Ты сошел с ума… Ты понимаешь, что…

— Я не сошел с ума, дружище, — ласково произнес Ринальдо. — Это не моя вина. Ты сам…

Ринальдо вдруг бросило в жар. Он со сверхъестественной четкостью ощутил, как напрягся за портьерой Чжу-эр, ловя в фокус чуть удлиненную, начинающую красиво седеть голову Чанаргвана.

— Ты сам должен понимать, — медленно произнес Ринальдо. — Если что-то всплывет — а это дело дней, в лучшем случае недель, — все мы будем заслуженно наказаны. Я принял бы наказание с чувством облегчения, но лишать Землю оперативного правительства в такой момент — преступление. Двести тысяч, Чанаргван, двести тысяч! И ты имел смелость требовать еще жертв! Как это ты говорил — пусть хоть сотая часть, да? Это выход, говорил ты? Имей же смелость пожертвовать одной жизнью — своей! Как подобает коммунисту! Я сделал бы это, но ты, оставшись один, не справишься. Ты же прекрасно знаешь, насколько ты здесь недееспособен.

— Врешь, сволочь!!! — ужасно, надсадно закричал Чанаргван и стал вздыматься из-за стола — медленно, угрожающе шевеля лапищами, но Ринальдо сделал шаг в сторону, отодвигаясь с трассы луча, поднял левую руку и звонко, освобожденно крикнул:

— Ты сам виноват!

Тонкий голубой луч короткой вспышкой выхлестнул из-за портьеры, на миг озарив полутемный кабинет невыносимо режущим светом. Ринальдо не успел зажмуриться и увидел, как силуэт Чанаргвана, призрачный и полыхающий огнями электросварки в этом невероятном мгновенном свете, отлетел обратно в накренившееся кресло, а голова, сама ослепительно сиявшая, излучая, казалось, неподвижные облака пылающего пара, замерла в стремительном полете. Луч твердой нитью уперся в стену, раздался длинный шипящий звук, будто на раскаленную плиту упала капля воды. Ринальдо долго стоял, зажав глаза руками, но голубое дрожащее пламя не проходило, стояло перед глазами, медленно блекло… Потом Ринальдо открыл глаза.

— Господи… — прохрипел он. Стиснул виски руками. Обезглавленное тело валялось в странной, скомканной позе поперек кресла, а на стене, там, куда упирался безотказный луч, висело уже частью высохшее пятно бурого комковатого материала. С краев оно подтекало еще, и томатного цвета сгустки шлепались на пол с мокрым, чмокающим звуком. Стена чуть дымилась. Ринальдо зажмурился еще на секунду, потом кашлянул, изгоняя из горла колючий комок.

— Молодцом, Чжу-эр, — сказал он, открывая глаза во второй раз. — Чисто! — он повернулся. Чжу-эр, сверкая гладким шлемом и застежками, стоял с комбинатором в руке у откинутой портьеры. Раскосые глаза смотрели на Ринальдо покорно и чуть виновато. — Молодцом, молодцом… — подбодрил его Ринальдо. Что делать — такая работа, подбадривать и спасать. Он должен быть самым сильным и самым добрым, потому что его никто не спасет и не подбодрит. — А теперь нужно отправить радио на Ганимед — немедленно вызвать сюда… э-э…

— Саранцева М.Ю., - подсказал секретарь, пряча комбинатор в карман и доставая диктофон.

— Совершенно верно. И еще одно. Это нужно будет немедленно дать через все средства массовой информации. Как стало известно, группировка изоляционистов, высказывавшаяся в свое время против колонизации Терры, дошла до того, что попыталась совершить ряд диверсий на отправляющихся к Терре лайнерах. Им удалось провести несколько успешных акций, прежде чем деятельность их была раскрыта. На след организации удалось напасть председателю комиссии по переселению Чанаргвану, и тогда они решились, заметая следы, убить нашего замечательного звездоплавателя, видного деятеля администрации. Пусть покажут труп по телевидению. Но это новое преступление лишь усугубило их отчаянное положение. Выродки и негодяи арестованы. Через инженеров и техников космодромного персонала изоляционисты сумели нанести значительный урон технике и личному составу отправившихся на Терру переселенцев. Виновные понесут заслуженное наказание. До выявления сети саботажников старты следующих кораблей на Терру отложены. Пусть отработают текст, расслюнявят его слегка и пустят. Немедленно всех, кто выступал против колонизации, а теперь работает с отправкой кораблей, — под стражу. Максимальное число. Просто взять, ничего не объясняя. Потом их отпустят, когда инцидент будет исчерпан. Всё, голубчик, действуйте.

— Есть! — Чжу-эр браво крутнулся на каблуках и почти бегом вымахнул из кабинета.

Ринальдо повернулся к Чанаргвану. Мертвый, он выглядел еще более огромным. Со стены уже не капало. Ринальдо потрогал кисть Чанаргвана, свесившуюся почти до пола, — теперь он мог сделать это без трепета, без преклонения перед недоступной ему силой. Кисть все еще была горячей и по-живому твердой, будто Чан спал, но из лохмотьев воротника безрукавки торчал спекшийся обрубок шеи, бурый и черный, с перекошенным, обугленным позвонком, наполовину высунувшимся из сухой грязной массы. Ринальдо сел рядом, прямо на пол. Было странно пусто в мире, хоть плачь.

Бекки робко постучала.

— Оу? — раздалось из-за двери. — Что? Ответ с Земли?

— Да, — сказала она, ужасаясь от содеянного. Первый раз, подумала она. Первый и последний, все, больше никогда ему неправды не скажу. Оказалось, ужасно гнусно это было и противно — она прямо не ожидала.

В комнате раздались поспешные шаги, и дверь распахнулась.

— Где? — жадно спросил Мэлор, обшаривая взглядом ее руки в поисках радиограммы. — Где?

— Нету, — ответила Бекки честно. — Я соврала. Я к тебе хочу.

Мэлор смотрел на нее — туда, где тонкая шея ее легко и музыкально, напоминая полет во сне, превращалась в плечо и стремительно ускользала под воротник. Она видела, куда он смотрит, и поэтому опустила глаза и спросила:

— Я тебе не помешала?

Он осторожно коснулся пушистого марева ее волос.

— Я же тебя жду… Она вошла.

— А эти чего там делают?

— А что им осталось? Бу-бу-бу-бу. Вот что они делают. Бу-бу-бу. Весь день сидят и восхищаются.

— Знаешь, а я и не знал вчера, что такую штуку придумал замечательную. Так спать хотел. Вывел общий закон трансформации… думаю, вот вроде и все, можно баиньки…

— Чудик… — сказала она с нежностью. — Я зачем у тебя свечки горят?

— А у меня и музыка играла, — похвастался Мэлор, — клавесинчик. Только когда постучали, я сдрейфил и выключил. Они небось думают, что я еще чего-то творю, а я просто тебя жду.

— Свинья ты свинская, слушаешь без меня! Он метнулся к кристаллофону.

Осторожно всколыхивая сиреневые язычки пламени, медленно окатывая отемненные стены, в каюту поплыли чистые, хрустальные звуки. Словно кто-то невидимый и беспредельно, нечеловечески добрый перебирал ласковыми пальцами драгоценные камни, чтобы выбрать лучшие и раздарить друзьям — знакомым и еще не знакомым. Мэлор постоял, а потом задумчиво, беззвучно, словно несомый музыкой, подошел к Бекки. Осторожно опустился на тахту рядом с нею, несильно обнял ее узкие плечи, так отчетливо прощупывавшиеся под рубашкой. Она прижалась к нему, и дыхание ее сразу участилось. Он едва заметно гладил пальцами ее предплечье, потом поднялся к шее, и то, что вдруг кончился воротник и началась сама она, было как подарок- неожиданный, долгожданный и великолепный.

— Ты зачем меня прогнал? — спросила она шепотом. Она всегда переходила на шепот, как только он касался ее.

— Не знаю, — так же тихо ответил он. — Хотел, чтобы ты пришла. Это так здорово, когда ты приходишь…

— А сказал, хочешь побыть один…

— Ты мне не верь, когда я так говорю. То есть бывает такое настроение, но только ты уходишь — начинаю ждать. Бывает такое настроение, понимаешь?

— Не понимаю.

— Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках…

Она тихонько засмеялась. Эту фразу он перенял у нее и сам уже забыл об этом.

— Так уходить мне или нет, когда ты так вот говоришь? Мэлор подумал.

— Уходить, — сказал он. — А через полчаса возвращаться. Она обиженно надула губы.

— Нетушки, — сказала она. — Я буду возвращаться через двадцать минут. Мерцали звездные звуки. Мэлор улыбнулся, погладил упругие, сухие губы Бекки.

Она поцеловала его пальцы.

— Ты хорошая моя… — проговорил он. — Ты… — он расстегнул верхнюю пуговицу ее рубашки, и глаза Бекки закрылись, а голова чуть запрокинулась, откинувшись ему на плечо. Он медленно погружался распахнутой ладонью от шеи, через ломкую ключицу, в сокровенную теплую бездну, к соску — вздернутому, набухшему, словно почка, готовая стать рвущимся к свету листом. — Ты чудо… Всякая женщина — чудо, а влюбленная — вдвойне, а ты — четырежды…

И тогда в дверь постучали — несмело, но долго и настойчиво, так, чтобы не осталось сомнений в том, что открыть надо.

Бекки прянула в противоположный угол тахты.

— Бом… — раздался из коридора голос Карела. — Простите, ребята… Можно? Ответ пришел…

Мэлор вскочил.

— Можно, можно!!

Дверь пропустила Карела, и пламя свечей всполошенно затрепетало, калеча и корча туманные тени на стенах.

— Что?! — спросил Мэлор.

Карел слегка развел руками. Он выглядел непривычно опечаленно и оттого не авторитетно. Как просто растерявшийся друг, а не начальник.

— Запал они обещали… И вот… Тебя зовут, — произнес он извиняющимся тоном.

— Куда? — выдохнул Мэлор. — Когда?

— Срочно. — Карел протянул бланк: — Читай… Мэлор прочитал. Опустил руку.

— Можно мне? — робко попросила Бекки из угла.

— Да, конечно, — ответил Мэлор бесцветно и двинулся к ней, мимоходом выключив кристаллофон.

— И когда? — спросила она очень спокойно, пробежав глазами скупые серые строки. Мэлор обернулся к Карелу. Карел помялся.

— Сейчас, — сказал он. — Они прислали катер.

Бекки прикрыла глаза. Зачем же это, подумала она. Зачем же тогда все, если потом вот так?

— Я с тобой, — сказала она.

— Двухместная яхта с пилотом, — сообщил Карел виновато. — Скоростная, три часа полета.

— Завтра, — сказал Мэлор. Карел пожал плечами.

— Смотри, голова, — прогудел он. — Там ясно сказано…

— Но я не хочу никуда!

— Да что ты паникуешь?

— А больше радио не было? — спросила Бекки.

— Да нет, только вот… А что?

— Корабли, — сказал Мэлор. — Тут ни слова про корабли.

— Дались вам эти корабли! — взъярился Карел. — При чем тут корабли?

— Только не тяни, — сказала Бекки. Мэлор судорожно глотнул, глядя на нее.

— Я… — просипел он петушиным голосом.

Провожать его к переходу пришли все, и каждый пожал ему руку, потому что это было странно — чтобы вот так вот кого-то вызывали вместо ответа. А Бекки поцеловала его в шею и чуть присела, сделав какое-то подобие книксена.

— Ну вот, выдумала еще вприсядку плясать, — сказал Мэлор ужасно грубым голосом. — Еще пала бы ниц да коленки мне облобызала, тоже мне…

Бекки не поняла юмора.

— Я бы да, — сказала она, глядя на Мэлора совершенно завороженными, распухшими на пол-лица глазами, бездонно-черными от боли, — но эти…

— Мы отвернемся, — сказал Карел.

— Я скоро, — заявил Мэлор. — Одной ногой там, другой, сами понимаете, уже обратно здесь. Ты тут… это… будь мне верна.

Она яростно задергала губами, пытаясь улыбнуться в ответ на его шутку, и закивала, стряхнув сверкающие слезинки с ресниц. Почти беззвучно шевельнув губами, произнесла что-то вроде «Мир фар дайн пуным…»

— Что? — шепнул Мэлор. Она покраснела.

— Старое-старое заклинание. Ужасно старое. Значит, у тебя все будет хорошо.

— У нас все будет хорошо, — сказал Мэлор.

В четкой, стремительной работе Комиссии по переселению произошел сбой. Когда Чжу-эр вошел в кабинет, чтобы доложить об исполнении приказов, и привел с собой врача и следователя из Службы Спокойствия, Ринальдо лежал без сознания у ног трупа. Около пяти часов лучшие врачи планеты боролись за существование нового председателя.

Мэлора Чжу-эр поселил в гостинице Совета и ограничился просьбой не покидать номер: вы в любой момент можете понадобиться. Затем Чжу-эр удалился к операционной, где, грызя ногти, принялся ждать известий о состоянии Ринальдо.

Не выходя из номера, Мэлор узнал, что террористы и саботажники покушались на целостность кораблей и жизни экипажей и пассажиров. Мэлор узнал, что уже двенадцать тысяч техников и инженеров ракетно-космодромного персонала, некогда запятнавшие себя изоляционизмом, выявлены и арестованы, что содержатся они в крайне суровых условиях, полностью отсечены от внешнего мира и вскоре понесут наказание. Мэлор узнал, что агенты изоляционистов проникли даже в Совет. Мэлор узнал, что председатель комиссии по переселению пал смертью храбрых от рук главарей саботажа, которым пытался помешать. Мэлор узнал, что отправка лайнеров на Терру приостановлена до тех пор, пока Служба Спокойствия не даст гарантии, что диверсанты не смогут больше угрожать жизни и здоровью переселенцев.

Мэлор решил было, что он сошел с ума. Или что по всем каналам радио и теле передают какой-то детективный роман. Но радио с неумолимым постоянством продолжало сообщать о новых раскрытых группах, о новых попытках что-нибудь взорвать, о кошмарных перестрелках в здании Кейптаунского космопорта… А теле транслировало выступления ошарашенных членов Совета, которые спешили отмежеваться от проникших в их ряды изоляционистов, заявить о своей непричастности, напомнить, что тогда-то и тогда-то данный член указывал на необходимость более строгой охраны лайнеров и их катеров, более тщательного подбора персонала и отказа от использования на космодромах членов группировки изоляционистов… Земля была напугана. Земля была в панике.

А потом пришел Чжу-эр.

— Вас зовут, товарищ Саранцев, — сказал он, покачиваясь с каблука на носок, и высокие коричневые ботинки его тоненько и грозно поскрипывали на столбенеющего Мэлора. — Прошу вас учесть, товарищ председатель комиссии только что после тяжелого приступа, ведите себя… потише. Идемте.

Ринальдо был белым, словно мел, а под глазами его набрякли фиолетовые мешки, подрагивавшие при каждом движении. Маленькие руки дрожали сильнее обычного, и Ринальдо с силой сцепил их на коленях, укрытых жестким колючим пледом.

— Здравствуйте, — сказал он, глазами сделав Чжу-эру знак выйти. Труп уже убрали и стены почистили, но оплавленный след от врубившегося в пластмассу луча еще щербился за спиной Ринальдо, и виднелись поспешно затертые натеки. Впрочем, Мэлор не мог догадаться, что это за потеки, и подумал только, с усилием продираясь мыслью через объятую туманом, кружащуюся от недоумения и ужаса голову: «И здесь стреляли…»

— Здравствуйте… — ответил он маленькой синеватой мумии, согбенной в огромном кресле, где она, казалось, вполне могла бы затеряться, и не нашли б ее никогда…

— Садитесь, — сказал Ринальдо. Мэлор сел.

— Спасибо, — сказал он.

— Что у вас там с нейтринными запалами? — спросил Ринальдо. Мэлор задохнулся.

— Это мы!.. — прохрипел он. — Я… Это никакие не изоляционисты! Вы отпустите их… ведь это я же…