Помоги проекту - поделись книгой:
— Пойдемте, — сказала она тихо. — Вы хотите есть, или… Хотите, я вас провожу?
— Хочу, — сказал Ринальдо. Это была правда. Странно, подумал он, я еще не разучился хотеть для себя… не разучился радоваться радости… Как всё глупо, и корабли эти…
— Чари, — мертво произнесла Айрис. — Если ты выйдешь сейчас из дома, можешь больше не возвращаться. Я тебя не впущу.
— Ты думаешь, я так люблю этот дом? — звонко спросила Чари.
Айрис ударила кулаком по дивану и подпрыгнула от мягкой отдачи упругого пластика. Ее волосы метнулись вдоль лица.
— Мразь!! — исступленно крикнула она.
— Пойдемте скорее, — Чари потянула Ринальдо. — Очень противно.
— Чари, — ласково произнес Ринальдо, — зачем вы так…
— С ней только так и можно! Ну идемте же!
У дверей Чари обернулась на плачущую мать и сказала очень ровно:
— Мама. Ты не права. Если человек тебя любит — это еще не основание презирать его. Не основание.
— Ну что ты понимаешь… — выговорила Айрис, давясь плачем.
На крыльце они остановились. Чари глубоко вдохнула прохладный, лучистый, зеленый от пышных листьев воздух.
— А знаете, Ринальдо, у нас ведь птицы ручные, — сообщила Чари. — Вот так руку подставить — и тут же прилетит, и обидится, потому что корма нет. Раньше мне нравилось их с ладони кормить, а теперь разонравилось. Не люблю ничего ручного.
— На мой взгляд, это не совсем так, — улыбнулся Ринальдо. — На мой взгляд, для птиц в этом нет ничего унизительного, — с удовольствием сказал он. Удивительное существо была эта Чари. Ей открыто можно было заявить о своем несогласии, да еще по таким чудесным вопросам, как кормление птиц. Вопросам, не имеющим никакой связи с судьбами цивилизации.
— Для птиц — да, — нетерпеливо сказала Чари, — но когда люди… Вот мама — конструирует трагедии из любящих людей и в трагедиях этих прямо купается — рыдает, не спит ночами, мучается, и всё так красиво это делает…
— Отчего же непременно из любящих?
— Так вот именно потому, что они ручные! Из них легче, и риска никакого… Вы знаете же.
— Знаю, — ответил Ринальдо, продолжая улыбаться. Она тряхнула головой, заглянула ему в лицо и несмело улыбнулась в ответ:
— Не пойму… Двадцать же лет… Неужели вы ее всё еще любите? Ринальдо погладил свою лысеющую голову.
— Чари… Есть столько состояний между «любишь» и «не любишь»…
— Не могу представить, — решительно сказала Чари. — Уж или да, или нет.
— Это не совсем так, — с удовольствием произнес Ринальдо. — И потом, Чари… Есть женщины, с которыми надо вовремя расстаться… — Он помрачнел. — Чтобы… чтобы на всю жизнь застраховать себя от одиночества. Понимаете?
— Нет, Ринальдо…
— Чари. Если разойтись, покуда еще любишь, остается воспоминание. И всю жизнь впоследствии равняешься на него, борешься за него. Если же промедлить — не останется даже любви, даже нежности, даже воспоминаний, от которых становится светло… всё выгорело, израсходовалось на обреченную борьбу, на гальванизацию трупа, обретешь лишь вакуум, пепелище, Чари… — Он передохнул. — Мне часто бывает грустно, но пусто — не бывало никогда. Ты понимаешь? А пустота стократ хуже грусти. Грусть помогает работать. Дает силы. Дает цель. Пустота сушит, губит, останавливает. Я всё еще… каким-то изгибом — люблю. Я никогда не стану одинок.
Чари, чуть приоткрыв рот, зачарованно смотрела ему в лицо. Когда он замолчал, она отвернулась, оглядела начавший темнеть лес и несмело спросила:
— А… Ринальдо, вам сколько лет?
— Ух, до черта, — ответил Ринальдо, и тогда в лесу раздался приближающийся топот, и Чжу-эр, вздымая тяжелыми бутсами песок, галопом вылетел из-за поворота. Он сразу замедлил бег, притормаживая у крыльца. Он тяжело дышал, и воротник его куртки был расстегнут на одну пуговицу. Еще на бегу перехватив удивленный взгляд Ринальдо, он мгновенно застегнулся.
— Глаза Чари округлились.
— Кто это? — пробормотала она чуть испуганно.
— Товарищ заместитель председателя комиссии! — воззвал Чжу-эр. — Вам радио от товарища Акимушкина!
Мгновенное удушье сжало грудь, и Ринальдо на секунду ослеп и оглох, но тут же пришел в себя, не успев даже упасть. Он только прижался спиной к резной колонне. Упавшая пелена тут же лопнула, и Ринальдо увидел испуганное лицо Чари.
— Ну, что там? — спросил он, и Чари прикусила губу, давя готовый вырваться вопрос. — Что взорвалось еще?
— Никак нет, не читал! — ответил Чжу-эр. — Зашифровано вашим шифром! — Он браво выхватил из одного из бесчисленных карманов пятнистый бланк. Ринальдо наложил дешифратор.
«Акимушкин — Казуазу. С Ганимеда, из института внепространственной связи поступил крайне странный запрос, имеющий, очевидно, связь с событиями последних дней. Во-первых, директорат института просит прислать звездолетный нейтринный запал, необходимый для неких экспериментов. Во-вторых, по просьбе сотрудника института Саранцева М.Ю. - специально оговорено, что по частной просьбе, — директорат запрашивает наш Центр, не было ли замечено неполадок и сбоев в работе нейтринных запалов при последних стартах».
Ноги перестали держать Ринальдо. Чжу-эр попытался поддержать заместителя председателя, но Чари опередила секретаря. Ладонь Ринальдо, шарившая по воздуху в поисках опоры, встретила неожиданно твердую, горячую ее руку.
— Вот… — выдохнул Ринальдо и больше ничего не смог произнести. — Вот… — Он сразу понял всё. — Опять, как с Солнцем… Чари…
— Я здесь, — поспешно сказала она. Он закрыл глаза.
И когда он вновь открыл их, больше не было ни слабости, ни удушья, ни воспоминаний. Он пружинисто распрямился, так стремительно, что Чари, стоявшая наготове за его спиной, отпрянула. Ринальдо обернулся.
— Прости, любезная Чари, — сказал он, не улыбаясь. — Мне надо ехать.
— Езжайте… — растерянно сказала она. — А вы еще к нам?.. Он пожал плечами.
— Если вам неудобно, то я к вам. Куда, а?
— Комиссия по переселению на Терру, заместитель твоего отца, — ответил он и улыбнулся совершенно жесткой улыбкой. Всем лицом, без половины. — Я буду ждать. — Он галантно поцеловал ей руку, упруго спрыгнул с крыльца и поспешил по дорожке, так что верный Чжу-эр едва поспевал за ним.
Орнитоптер стоял в сотне метров от дома, на ближайшей полянке.
— В Совет, — сказал Ринальдо, садясь на заднее сиденье. Чжу-эр вспрыгнул за пульт, и машина резко взмыла в вечернее небо.
— Хорошее радио? — осмелился спросить секретарь.
— В высшей степени, — ответил Ринальдо. — Видите, голубчик, мы с вами не знаем, отчего взрываются корабли, а некто Саранцев М.Ю. с Ганимеда знает.
Так. Прекратить убийство гвардии человечества и не повредить доверию человечества к государственному аппарату. Ганимед все решил. Хватит отдыхать. Хватит распускать сопли. Ганимед. Смешно. Ринальдо проводил взглядом проваливающийся в деревья домик. Прощай, думал он. Прощай.
— Голубчик, — позвал Ринальдо.
— Я, — не оборачиваясь, ответил секретарь. Его лопатки, обтянутые толстой тугой тканью комбинезона, медленно шевелились. Он вел машину на предельной скорости, вел виртуозно.
— Вы вооружены?
— Никак нет. Мой комбинатор в приемной, в левом верхнем ящике письменного стола.
— Мы летим сейчас в Совет. Вероятно, вам придется убить товарища Чанаргвана. Лопатки Чжу-эра на миг замерли, но лишь на миг.
— Неужели в этом возникла необходимость?
— Я полагаю, мне не удастся уговорить его покончить с собой. Кроме того, мне нужно жестокое убийство, а не тихая кончина. — Ринальдо помедлил. — Знаете, голубчик, у меня в домашнем архиве хранится очень любопытный документ. Специалисты датируют его маем-апрелем тысяча девятьсот восемнадцатого года. Что-то периода Великой Октябрьской революции, какой-то приказ по полку, не выше, может, даже по батальону. Вот послушайте. — Ринальдо прикрыл глаза. — Красное командирство есть сознательное революционное красное геройство, при посредстве которого более сознательный революционный боец, а также перешедший целиком, полностью и бесповоротно на позиции рвущего свои цепи пролетариата, имеет право и обязанность указать менее сознательному революционному бойцу, где, как и когда последний должен положить свой живот на алтарь мировой революции, а при отказе заставить любыми средствами. Если же красный командир-герой укажет неверно и тем бесполезно прольет рабочую народную кровь, мы самого его прислоним к стенке. Красный командир всегда помнит об этом.
— Так точно, товарищ председатель комиссии, — ответил Чжу-эр, дослушав. Вот я уже и председатель, усмехнулся Ринальдо. Милый Чжу-эр…
— Мы поговорим, а вы будете слушать. Когда я скажу… ну, к примеру: «Ты сам виноват», — вы его убьете. Постарайтесь сделать это возможно более зверски.
Внизу, медленно поворачиваясь, возникала из дымки устремленная ввысь громада Совета, резкая и чистая, словно кристалл пламени, сияющая под лучами заходящего Солнца. Солнце… Ринальдо посмотрел на парящий у горизонта, погруженный до половины в пурпурную дымку распухший диск, а потом вновь уставился на стеклянную махину, посверкивающую багровыми бликами. Орнитоптер, замедляясь, снижался, планируя вдоль километрового фасада, и стали видны колоссальные буквы, выгравированные вдоль всей стены, — первые фразы Конституции человечества, принятой тридцать семь лет назад:
«$1. Каждый человек имеет неотъемлемое право на удовлетворение своих естественных потребностей как духовного, так и материального порядка.
$2. Потребности индивидуума, не направленные в конечном итоге к благу и процветанию всей совокупности индивидуумов, называемой человечеством, не могут быть признаны естественными для данной совокупности, следовательно, не могут подлежать удовлетворению».
Глава третья
…Демократично для нас то, что служит интересам народа, интересам коммунистического строительства.
(Аплодисменты.)
То, что противоречит этим интересам, мы отвергаем, и никто не убедит нас в том, что это неправильный подход. Мы твердо знаем, в каком направлении идем, совершенствуя нашу политическую систему. Мы полностью убеждены в правильности выбранного нами курса.
(Продолжительные аплодисменты.)
Чанаргван был пьян. Он сидел, врубив голову в зеркальную поверхность стола, сложив огромные волосатые руки на затылке, и что-то неразборчиво бормотал. На противоположном конце стола валялся комок бумаги — бланк шифровки о гибели сегодняшнего корабля. От него к огромной лохматой голове тянулись пустые стаканы и бокалы.
На звук шагов Чанаргван шевельнулся, с усилием поднял голову. Волосы, спутанные и влажные от испарины, свешивались на его налитые кровью, медленно ворочающиеся глаза.
— Всё равно, — прохрипел Чанаргван. — Всё равно… Железная воля!.. Корабль за кораблем!!! — Он вздыбился было из кресла, но тут же упал обратно. — Как ты думаешь, старик? — беспомощно спросил он. — Может, бог все-таки есть? Ведь это… ведь как можно всё это объяснить, ведь это не случайность, это сознательное издевательство, ведь ночью мы прокатали и двигатель, и запалы, это же невозможно…
Ринальдо стоял у порога и с жалостью смотрел на друга. Трагедия, думал он. Трагедия. Кто придумал поставить адмирала во главе оперативного правительства? Это они убийцы, а не я.
— Ну, что теперь? — плаксиво спросил Чанаргван. С силой потер кулаком лицо. — Ты прости, старик, я что-то… это… Ведь мы же не можем… ничего не можем. Прекратить старты не можем, потому что должны будем объяснить… объяснить, что уже убили двести тысяч народу — без ведома Совета, без ведома всех, и знали, что убиваем… Не можем не прекратить старты, потому что это убийство… или всё же… ведь какой-нибудь да прорвется, пусть сотая часть, но это выход, а, Ринальдо? Ну же!.. Что?
— Я был у Айрис сейчас, — ответил Ринальдо.
Чанаргван вздрогнул и скривился, нетвердо мотнул головой.
— У тебя прекрасная дочурка.
— Шл-люха. Вся в мамашу.
— Я полагаю, это не совсем верно, — мягко сказал Ринальдо.
— Шл-люха! — смачно, с удовольствием повторил Чанаргван. — Обе!
— Ты знаешь, дружище. — проговорил Ринальло. — я еще не встречал на своем веку ни одной женщины, которая хоть сколько-нибудь подходила под это твое определение.
О чем мы говорим, подумал Ринальдо. Ему стало смешно, но он вспомнил, что это их последний разговор. Как в старые добрые времена в Школе, когда Чан возвращался с очередного рандеву и, хохоча, начинал предупреждать Ринальдо, что тот останется вечным мальчиком, и что надо немедленно сделать, чтобы этого избежать… Ринальдо никак не мог решиться, оттого что стал бы вдруг свободен и не мог бы больше делать добро смертельному, заклятому врагу. Конечно, он ненавидел Чанаргвана. Только так свыкся с этой ненавистью, так привык извиняться за нее кротостью и поддержкой, что давно забыл о ней, перестал замечать.
— Великие небеса! — захохотал Чанаргван. — Ты вообще-то за свою жизнь встретил хоть одну женщину?
— Было когда-то, — Ринальдо улыбнулся.
— Врешь… Ты никого никогда не встречал! И ни черта не понимал! Ни черта!!!
— Успокойся, — попросил Ринальдо. — Ты прав, конечно. Зато теперь у меня…
— Что? Что?!
— Я, видишь ли, придумал план, с помощью которого мы сможем безболезненно прекратить старты.
Секунду Чанаргван молча смотрел на Ринальдо. Голова его слегка раскачивалась.
— Правда? — детски спросил он.
— Правда, — ответил Ринальдо задушевно.
— Я же знал! — растроганно воскликнул Чанаргван. — Я же знал, что ты придумаешь, всегда в это верил… Ринальдо, черт старый… — произнес он с нежностью. — Все-таки придумал…
Ринальдо отвел глаза.
Он любил Чанаргвана. Он не мог без него жить — без его оскорблений, без постоянного ощущения униженности, ощущения, придававшего силы Ринальдо. Без Чана я сломаюсь, подумал Ринальдо с ужасом. Мгновенно. Неизбежно. Как же я останусь? Господи, да что же это я такое придумал? Совершенно один! Бог с ним, с Дахром, с Айрис, с кем угодно, но без этого я не смогу ничего! Кому я стану доказывать, что я не слизень?
— Понимаешь… — Ринальдо облизнул губы, глубоко вздохнул. — Нужно только найти… громоотвод. Громоотвод есть. Это те, кто в прошлом голосовали против колонизации. Сейчас, когда появилась возможность установить действительные причины взрывов…
— Какие причины? — взревел Чанаргван. — Ничего не понимаю!
Акимушкин не сообщил ему, понял Ринальдо. Молодец, Валя, настоящий друг и соратник… Да с такими друзьями — я просто не имею права провалить дело! Не имею права!
— Это долгий разговор, — резко ответил Ринальдо. Вдруг все чувства прошли. Если даже добряк Валя не известил Чана — Чан давно мертв для всех. И только я вожусь тут с призраком и лью крокодиловы слезы…
— Необходимо, чтобы все, включая Совет, получили эту информацию внезапно и не могли ни в чем усомниться. Тогда мы обелим комиссию. Доверие не будет утрачено, понял?
— Ни черта не понял…
— Кто железной волей посылал корабль за кораблем, Чан? Чанаргван шевельнул губами, потом его глаза осветились догадкой.
— Мы!
— Нет, Чан. Их посылал ты. Великолепно зная, что это убийство. На твоей совести двести тысяч жизней.
Чанаргван моргнул.
— Не выйдет! — заорал он. — Мы оба!
— Подойдем с другой стороны. Только, прошу тебя, успокойся, сейчас тебе как никогда нужна ясная голова. В момент такого толчка в Совете могут возникнуть разногласия. У нас нет времени на разногласия. Следовательно, надо заранее исключить их возможность. Как? Исключив из Совета тех, кто, по вероятиям, станет высказываться за какие-либо пересмотры. Снова: как? Обвинив их в контакте с изоляционистами, пошедшими на преступление. Необходим яркий факт, который стал бы свидетельством такого контакта. Главой комиссии тебя поставил Совет.
— Что ты заду?..
Поделиться книгой: