Помоги проекту - поделись книгой:
— Хватает. Если брать из двух, — с нажимом ответила Смирнова.
Из двух, значит. Если бы Раст застрял в центральной Африке с единственным напарником, а потом пришлось бы смотреть, как тот загибается от болезни, которую и лечить-то лет пять как научились, считать ампулы противовирусного в чужой личной аптечке, потом в своей… что ж, он тоже не особенно хотел бы потом о таком говорить. Определенно не хотел бы.
— Так и есть. Каждому по две дозы сыворотки. Внутривенно, вторую через полчаса. Справитесь сами? Шприцы возьмите там. Мне нужно заняться вашим товарищем, — сказала Смирнова уже гораздо бодрее, закончив с тестами. Эммельсент взяла из ее рук пачку мелких ампул.
Смирнова сидела, запрокинув голову и вытянув ноги, ее и Джеггинса связывали гибкие бурые трубки, с разных сторон подключенные к какому-то медицинскому прибору советской сборки. Аппарат для фильтрации крови, вот же черт.
— При массированном поражении надежнее всего переливание эритроцитарной массы от иммунного человека, это работает гораздо быстрее, — Смирнова дышала спокойно и глубоко, а Раста заметила не сразу. — Не волнуйся, командир. Я уже так делала, не раз.
Иммунного человека. Раст просто не мог поверить своим ушам, но тут вспомнил про «настроение лечь костьми» и про собственные советские стандарты тестирования препаратов.
— Вы испытывали ее на себе. Заражали себя малярией и испытывали сыворотку с тем вторым паразитом! — просипел Раст, с ужасом глядя на нее, на маленькую, невозмутимую Смирнову с худыми исколотыми руками, которая «уже делала это не раз» и сейчас спокойно улыбалась ему.
— Только один, этого достаточно для предварительного заключения. Мы вместе решали. Тянули зубочистки для молекулярного клонирования.
По ее мнению, это должно было звучать успокаивающе. Что такого, ну кто из лабораторных работяг так не делает, если представится возможность? Раст даже не знал, что ответить.
— А потом оказалось, что она жульничала. Если бы не надо было наблюдать ее для эксперимента, я месяц бы с ней не разговаривал, — громко отозвался Смирнов. Он был в другом конце купола, гремел какой-то посудой, но разговор, видимо, все равно слышал.
— Потому что я универсальный донор. А у него Настенька и близнецы, — тихо сказала Смирнова и закрыла глаза. — Хотя не по-товарищески вышло, конечно.
— У нас о Союзе говорят кучу ужасных вещей, и все не те, — Раст пошел прочь, но успел услышать в ответ что-то о том, что людей больше трогают новости о бедах собратьев по виду, чем об их удачах, и это эволюционно обусловлено.
Устроившись в гамаке, Раст настроил ближний перехват, и это заняло непривычно много времени, потому что у него кружилась голова и снова поднималась температура.
Защиту данных он не смотрел, сразу влез в личную переписку, прокрутил последние сообщения. К черту профессиональные перспективы, в первую очередь надо понять, когда советские фрики собираются их прикончить или сдать, и соберутся ли, если узнают поближе.
> [Этот хмырь нам не товарищ!]
> [Ты не можешь решать, кто мне товарищ].
> [Мы тут сделаем, может, дело всей своей жизни, и ты рискуешь? Ради кучки бандитов, Лидок!]
> [Я делаю дело своей жизни прямо сейчас.]
> [Но они все-таки бандиты.]
Черт.
> [Журналисты.]
> [Журналисты? Серьезно?]
> [Не все хорошо врут во время приступа лихорадки. Нечего издеваться.]
Хотя вряд ли стоило надеяться. Эти ребята, похоже, нашли способ справиться с третьей волной малярии, где уж тут…
> [Это я издеваюсь? Я?]
> [Не могла же я их там оставить]
> [Запросто]
> [Начнешь выбирать — не кончишь]
> [Ты не можешь не выбирать. И не можешь выбрать путь без ошибок]
> [Ты выбираешь, каких ошибок бояться больше]
Какая-то переписка Энгельса с Гагариным. Люди не выбирают, чего бояться, как считал Раст, но для роботоподобной Смирновой это имело смысл.
> [Пересчитаем запасы? Растянем еще на месяц, ерунда. Собираешься сцедить литр крови, а потом два дня не есть?]
> [Справимся. И не литр. Ты посидишь сейчас немного и сам поймешь, что по-другому никак]
Смирнов, похоже, не очень-то и старался ее переубедить. Вряд ли такой разговор у них впервые. Раст устало закрыл глаза и спрятал планшет, так и не заглянув в архивы. Хватит с него советской науки.
За ужином Эммельсент быстро взяла Смирнова в оборот. Он говорил с обычным отрывистым русским акцентом, но зато по-человечески, а сам и в самом деле оказался добродушным. Раст решил даже, что он рад возможности поболтать с кем-то кроме Смирновой и малограмотных местных пациентов, и его вполне можно было понять.
Сама Смирнова уже выпила залпом белковый коктейль и вырубилась в гамаке, даже не сняв ботинок.
Еще оказалось, что они не женаты и не родственники, а просто однофамильцы и бывшие однокурсники. Когда разговор дошел до домыслов на этот счет, Смирнов так захохотал, что расплескал чуть ли не четверть содержимого своей кружки. А потом достал личный планшет и показал мувы. Их было всего пять в «последних просмотренных», и легко было представить, как он пролистывает их перед сном или за чаем. Вот Смирнов и Смирнова в зимних комбинезонах, замотанные шарфами до самых глаз, стоят и машут, вокруг все белое и яркое, на снегу какие-то сумки и ящики. Вот, опираясь друг на друга, сидят с ногами подоконнике в забитом людьми конференц-зале, оба в жутких растянутых свитерах и джинсах, у нее за ухом стилус.
Вот в лаборатории в слабом свете от экранов Смирнова с нечеловеческой скоростью щелкает дозатором у стола, Смирнов спит на стуле, запрокинув голову, оба в бледных медицинских робах и масках. Вот они втроем с красивой рыжеволосой девушкой в белом, улыбаются, Смирнов в пиджаке и аккуратно подстрижен, у Смирновой на шее голубой платок, а волосы собраны в смешные хвостики. Вот Смирнов держит на руках двух беленьких мальчишек лет трех, красивая рыжеволосая девушка в летнем платье прислоняется к его плечу, они стоят босиком на траве в каком-то парке.
Эммельсент долго смотрела последний и улыбалась так, что была совершенно на себя не похожа.
Раст глотнул чаю, щедро заправленного очень сладким концентрированным молоком, и спросил, часто ли в лагере бывают гости.
Смирнов ответил, что изредка приходят местные за помощью, но как-то даже исламские партизаны заглядывали, обошлось, хотя этим еще сложнее что-то втолковать, чем сектантам из лунда.
Черт. Черт, сколько эти двое здесь проторчали и как вообще еще живы?
Несмотря на предостерегающий взгляд Эммельсент, Раст все-таки сказал, что с такими происшествиями экспедицию должны были свернуть досрочно. И тогда выяснилось, что вся запланированная работа была закончена к сроку, но в процессе сбора данных обнаружились какие-то там антигенные паттерны, которые неплохо бы изучить подробнее. То есть план планом, а экспедицию решено было продлить, чтобы закончить работу «по совести». «По инициативе участников».
— И ты согласился?! Два лишних месяца здесь без семьи? И потом, когда заболел? — выпалил Раст.
— Да я-то что. Мои знают и не сказать, что сильно удивились, — усмехнулся Смирнов и добавил тише, — а вот Лидок пропустила отборочный в космический проект.
Он посмотрел на Раста с сомнением — способен ли тот оценить масштаб жертвы. Раст представил себе Смирнову с горестно приподнятыми бровями, несчастную и уверенную в своей правоте (в его воображении она говорила что-то вроде «сначала обязательства, а потом мечты», сжимала кулаки и отворачивалась), и сочувственно покивал.
— Она очень хотела, — подтвердил Смирнов со вздохом. — И знаешь, пригодилась бы им там, не сомневаюсь. Сколько бы ни оставалось не сделанных дел на Земле, а красные пески — это красные пески, ничто с ними не сравнится.
Он замолчал. Сам Смирнов казался человеком вполне земным, почти нормальным и вроде бы даже жаловался на несгибаемую соседку по куполу и лабораторному столу, но все же понимал это стремление куда лучше, чем Раст. Здешних песков мало им — надо, чтобы еще и дышать нельзя было.
— И она всегда так? Смирнова. Она всегда такая?
— Коммунарка. Воспитывалась в коммуне. Они там все неприспособленные к жизни, — в голосе Смирнова звучало раздражение, с каким говорят только об очень любимых людях (это, само собой, Раст бы без помощи метафор Гарсиа так точно не подметил). Потом он, видимо, устыдившись, быстро добавил, не глядя на Раста. — С такими бывает тяжеловато, когда все благополучно, по плану и без перегрузок, но как только подцепишь марбургвирус, многое отдашь за то, чтобы рядом оказался кто-то такой. А то, знаешь, девятнадцать килобаз всего — и столько проблем.
— Есть, на кого смотреть с надеждой, — сказал Гарсиа и замолчал снова.
А Раст подумал, что глубоко личное тоже может выглядеть как геополитическое заявление.
Прежде чем закрыть глаза, Раст влез в личную переписку еще раз. Смирновы выпили чаю вместе и разбирали новые образцы, включив все голографические экраны. Они обсуждали много специального, видимо, связанного с этими же образцами, потом идею неинвазивной нейрорегенерации профессора Солевой, а потом почему-то новый владивостокский планетарий. Как будто ничего выдающегося за день не случилось.
Во сне Раст шел босиком по красному песку, пахнущему как кофе с молоком, которым его в детстве угощала миссис Джеггинс всякий раз, как он заглядывал в гости. Рядом шел Лу в клетчатой рубашке, как обычно взлохмаченный, с трехдневной рыжей щетиной, и говорил, что Раст может не возвращаться домой, может переночевать у них сегодня, и завтра, пока дома все не утрясется.
Ноги казались легкими. Раст обернулся на ходу и увидел, что позади у огромного стеклянного купола стоят, держась за руки, Смирновы и машут ему вслед — загорелые, русоволосые, в белых летних комбинезонах.
— И ты можешь ничего не рассказывать, если не хочешь, Стиви. Я не буду спрашивать. Я же твой друг, — сказал Лу. — Мы же друзья. Стиви?
Голос его стал вдруг слабым и хриплым. Раст открыл глаза и сел. Он, кажется, почти не дышал, пока выбирался из гамака, чтобы взглянуть на Джеггинса.
— Стиви? Стиви, сколько я спал? Ты прости меня, я все сейчас починю. Разбудил бы меня раньше, чего не разбудил…
— Отдохни еще, Лу, — сдавленно проговорил Раст, сжимая его теплые пальцы. — Все хорошо. Честно, все хорошо, все окей, сюда никто не сунется. Расскажу тебе потом, ты не поверишь, Лу.
В горле было горько, и Раст посмотрел в сторону на всякий случай, хотя Джеггинс уже послушно закрыл глаза.
Смирновы спали в своих гамаках на спине, раскинув руки, и их ладони соприкасались в воздухе, маленькая женская и широкая мужская.
Снова Раст проснулся от шума машин снаружи и криков, чего-то похожего на арабский с привизгами, и сел, услышав длинное русское ругательство.
Смирнова уже босиком брела к выходу из купола, кажется, даже не открывая глаз.
— У них могут быть раненые, — пробормотала она, цепляясь за крепление гамака Раста, чтобы удержать равновесие.
Но пушки у них будут точно. Много пушек. И это могут быть наемники — за ними. Вот черт.
Смирнов снова выругался, уже короче, и поднялся следом. После первого же шага он тяжело оперся рукой на термобокс, но не остановился, и уже по-английски пробормотал что-то вроде «начнется сейчас, женщины не вещи, люди не товар, еле отвязались в прошлый раз».
Мысли в голове у Раста быстро вспыхивали и гасли, в такт частым ударам сердца. Надо сидеть тихо и не упустить шанс вовремя смотаться, если что, хоть на этот-то раз, вот и все, какая еще благодарность, не этим же фрикам, сами справятся, а если нет… Ничего постыдного, обычное человеческое благоразумие.
Только увидев рядом хмурого Гарсиа с пистолетом, Раст окончательно понял, что сам стоит на ногах и почти успел догнать этих двоих. И откуда это взялось в нем? Или всегда где-то было? Железные опилки вперемешку с древесной трухой, как в старых сказках миссис Джеггинс. И угораздило ведь его наткнуться на такой магнит.
Следующий вдох получился глубоким, почти спокойным, и сердце уже не колотилось так бешено.
Окей. Всего один раз. Там ведь могут быть раненые. Можешь — протяни руку.
Михаил Савеличев
Девочка, с которой все случалось
Федя сказал, что вначале нужно рассказать о себе. Меня зовут Софья Почемучкина. То есть зовут по-настоящему Софья. Почемучкиной меня прозвала мама. Когда я была совсем маленькой, постоянно ее спрашивала:
«Почему?»
Мама говорила, что это первое слово, которое я сказала. Другие дети говорят «мама», а я — «почему». А когда я научилась ползать, а потом ходить, то задавала этот вопрос всем, кого встречу. Маме говорят:
— Ой, какая у вас хорошая девочка! Как ее зовут?
А я говорю:
— Почему?
Мама говорит:
— Ее зовут Софья.
А я говорю:
— Почему?
Мама мне отвечает:
— Тебя папа так назвал. В честь знаменитой ученой.
А я опять:
— Почему?
И мама начинает снова и снова рассказывать об ученой, в честь которой меня назвали. А я твержу:
— Почему?
Других слов ведь пока не выучила.
И только когда выросла, стала большой и мне исполнилось пять лет, мне подарили Федю. На все мои «почему?» у него есть ответ. Почти на все. Поэтому когда он чего-то не знает, я все равно спрашиваю:
— Почему ты не знаешь?
Такая вот я Почемучкина.
Когда я была еще совсем маленькой, то думала, что в ракете живут космонавтики. Ракета — как настоящая. Очень похожая на те, которые летают в космос. На Луну, на другие планеты. Она стоит на полке рядом со столом, за которым работает мама. И я подумала: когда мама там сидит, космонавтики за ней подглядывают. Точно так же, как я. Накроюсь одеялом с головой, сделаю дырочку и смотрю.
Поделиться книгой: