Помоги проекту - поделись книгой:
Красота спасёт!
Галина Иванкина
Политика гражданская война Культура Общество
культурологическое исследование
Оскар Уайльд
Передо мной — белогвардейский плакат, призывавший вступать в ряды защитников Отечества. Большевистская зараза на подходе! Видный, с благородными чертами солдат обращается к потенциальным воинам: "Отчего вы не в армии?". В этом слышится нечто манерно-интеллигентское, родом из барской гостиной: "Отчего вы не играете на фортепьяно, душенька?". Жест плакатного героя — неуверенный, а поза выглядит шаткой и какой-то "убегающей". Кажется, человек размышляет: прав ли он, зазывая кого бы то ни было в окопы. Текст набран изысканным шрифтом уходящей эпохи — тут всё дышит если уж не духами и туманами (война всё-таки!), то, по крайней мере, выспренностью. Краски — маловыразительные, лишённые контраста — стильный набор песочных и коричневатых оттенков, подходящих для гардероба денди, но никак не для громокипящего лозунга. Всё очень тонко и печально. Василий Кандинский в своём учении о цвете полагал, что коричневый — "мало склонный к движению…", а сдобренный жёлтым, он приобретает уютное звучание. Подобное же зрелище обязано быть жёстким, грубым и резким. А вот — красноармейское творчество. Знаменитая на весь мир фабула "Ты записался добровольцем?". Выделен глагол, действие — "записался". Вчерашний пролетарий на фоне отвоёванных заводов. Убедительность фигуры. Длань — утверждающая и властная. Этот человек сознаёт своё право. Он не уйдёт и уж точно не убежит. Ревущий красный цвет воспламеняет пространство — он, согласно Кандинскому, "экстравертивный и горячий", а чёрный "…внутренне звучит как Ничто без возможностей, как мёртвое Ничто после угасания…". Красное забивает чёрное, делая "мёртвое Ничто" удаляющейся декорацией. Буквы — чёткие и ясные, без надуманности. Борьба трубящей новизны с тягомотиной старого режима. Для нас виньетки и открыточные сюжеты Серебряного века представляются чем-то эффектным, сказочным, а тогда — на сломе эпох — милейшая лепота всем надоела. Подавляющее большинство русских авангардистов поддержали Революцию. Их желание творческого обновления полностью совпало с обновлением социально-политическим. Эти люди соглашались ютиться в нетопленых каморках, выступать перед матроснёй и констатировать: "Две морковинки несу за зелёный хвостик". Они могли даже не разделять идей Ульянова-Ленина — им хотелось кидать старьё "с парохода современности". Утверждали: "Прошлое тесно". Выигрывал тот, кто устремлён в грядущее. Прошлое — дряхло. Белогвардейские агитки, при всей их тщательности, малоизвестны и вызывают чисто информационный интерес, тогда как большевистский стиль вошёл в западные учебники по дизайну и брендингу (брендинг — процесс, нацеленный на создание и позиционирование уникального "лица" компании — Г.И.). Вот так надо работать! Вот так надо позиционировать себя! Учитесь у "Окон РОСТа" и русских супрематистов. Сюжет Эль Лисицкого "Клином красным бей белых!" до сих пор считается шедевром современного (!) искусства, а не только пропагандистской поделкой времён Гражданской войны. Эстетика — отражение внутреннего содержания. Утомлённый, разочарованный социум способен выдавать шикарное декадентство — со слезами да розами, приторностью и затхлым будуаром. Оно чарует. Но не может побеждать. Интересная деталь — практически вся эмигрантская проза так или иначе касалась дореволюционной жизни: великий Иван Бунин в мельчайших подробностях воспроизводил ароматы усадеб, дач, гостиных и ресторанов. Тех. Писал в 1940-м году, находясь в 1900-м… Завяз в прошлом.
Эстетика — мощное средство борьбы и выживания. Тот, кто пасует в области "красоты", в конечном счёте отступает по всем фронтам. Вдоволь насытившись авангардом, советский мир вернулся к традиционным формам, но вместе с тем сумел вдохнуть в них молодую силу. Предвоенное десятилетие — эра всеобщего увлечения классикой, и СССР подхватил идею эллинского совершенства. Дорический ордер снова сделался эталоном — вчерашних конструктивистов спешно отучали от стеклянных эркеров и кричащих буквиц. Дискоболы, динамовские нимфы и обнажённые "девушки с вёслами" заняли парковые пьедесталы. Дома быта и дворцы политпросвещения украсились колоннами и портиками. Пролетария учили: ты — наследник этой культуры, притом что она не ветхая, но — вечная. Эстетика вселенной. Разговор с мирозданием. Любая вещь — картина, фильм, игрушка — сталинского времени источает солярную энергию: "Ну-ка, солнце, ярче брызни, золотыми лучами обжигай! Эй, товарищ! Больше жизни! Поспевай, не задерживай, шагай!". Зачем? "Чтобы тело и душа были молоды!". Головокружительное небо — голубое, наполненное сиянием. Белые раковины парашютов, крылья сталинских соколов, "…и вместо сердца — пламенный мотор". Современный обыватель, вскормленный либеральными байками, обожает проявлять осведомлённость: мол, сталинское и нацистское едино-тождественно. Не будьте профанами! Посмотрите на любое художество, созданное в нацистской Германии, — в тех картинах нет "воздуха", они лишены пространства. Статуи — безупречны по исполнению, брутальны, однако утомляюще холодны. Во всём — чувство скованности и омертвелости, даже если речь идёт о любовании "светлой нордической красотой". Красно-бело-чёрные знамёна выглядят скорее траурно, чем зажигательно. Почему — так? Агрессия вместо энергии, а, как известно, агрессия обречена, особенно при столкновении с витальностью. Символ сталинизма — парад физкультурников, который проводился утром. Образ Третьего рейха — ночные факельные шествия. День и ночь. Париж 1937 года — павильоны СССР и Третьего рейха поставлены лицом к лицу. Это было мистическим предзнаменованием — динамичные, живые, нацеленные ввысь Рабочий и Колхозница — и мрачный, точно охраняющий склеп, орёл старой Пруссии. Мы начали побеждать уже тогда — на уровне образов — дерзновенная устремлённость против тяжеловесной статики…
В эпоху Оттепели началась борьба с архитектурными (и всеми прочими!) излишествами — наступила эра минимализма и панельного домостроения. Красивое — значит простое. Колонна — уродлива. Прекрасен тонконогий столик из дешёвого пластика. Пётр Вайль и Александр Генис впоследствии напишут: "Особую ненависть романтиков вызывала мягкая мебель: плюшевое кресло, кровать с шарами, тахта "лира". Взамен следовало обставить быт трёхногими табуретками-лепестками, лёгкими торшерами, узкими вдовьими ложами, низкими журнальными столиками. Безразличный алюминий и холодная пластмасса вытеснили тёплый плюш. Такая квартира ощущалась привалом в походе за туманами". В этом пафосе разрушения прослеживались мечты о коммунистическом аскетизме. Юношеская гармония подразумевала отказ от рюшей и вазонов. В кинокартине "Дайте жалобную книгу" молодые герои не просто делают ремонт помещения — они преобразовывают мир вокруг себя, ломая старые стены со сталинско-барочной лепниной. До конца 1960-х годов "красота по-советски" — в любой из своих вариаций — обслуживала благородный, победительный порыв. Антиподы казались бледными и куда менее самодостаточными — буржуазная эстетика, подсмотренная в "трофейном синематографе", изумляла, восторгала, но не уводила в сторону. Стиляги рассматривались как отщепенцы и бессмысленное меньшинство. Оттепельная открытость Западу и его веяниям тоже не поколебала устоев — космической державе, у которой "понедельник начинается в субботу", никакой твист не страшен. Мы сами являлись примером и образцом. Выигрывали гонку. Удивляли. Злили. Наше — чудесно. Так зачем — постороннее?
А потом что-то сломалось — дизайн поблёк, полиграфия сделалась унылой, а речи функционеров — пустыми. Архитектура брежневской эпохи — это уродливые и при этом безликие сооружения. Уродливое, в общем-то, не может быть безликим по определению, однако номенклатурный постмодернизм 1970-х-1980-х опровергал сей постулат. Здесь не было ни горячего пафоса, ни честной простоты, ни живой силы. Особняком держалось изобразительное искусство с его перепевами Ренессанса а-ля Дмитрий Жилинский и тоской по прошлому. Заметим — по прошлому! Телевидение выдавало бесконечные ретро-сюжеты о "небесных ласточках", "соломенных шляпках", "рабах любви" и "Покровских воротах". Вырисовывалась отчётливая картинка: прошлое — волшебно, реальность — тускла, грядущее — предопределено, и оно, скорее всего, будет столь же неудобоваримо, как настоящее. Глаз настойчиво требовал яркости. Где взять? Девчатам из соседнего отдела принесли ФРГ-шный каталог — там и белозубые модели, и сочные краски, и тонкая бумага. В кино — французская комедия. Страшно весело. Но главное — шикарные полки в тамошнем гастрономе, то бишь супермаркете — эпизод на три секунды. А какие авто! Вы видели? А реклама на улицах! А как у нас? Портреты членов Политбюро? Брошюры Политиздата о методах повышения плана по обмолоту озимых? Так незаметно и под зазывные песни "Бони-M" к нам вползала чуждая и очень сильная эстетика. Красота потребления. Парадиз для успешных. Чем скучнее и казённее были наши мелодрамы про завод, тем сильнее хотелось смотреть американские боевики. Можно сколь угодно долго стенать, что обложка — не главное, а важна суть. Но прекрасная суть часто проигрывает пикантной обложке. Люди есть люди. Мы — в своей массе — любим глазами. Нужны волнующие образы, а в предперестроечные времена их не было. Точнее, они были, но — иностранные. Вертлявая секретарша из "Служебного романа" бахвалится по телефону: "Угадай, что я сейчас курю? "Мальборо!". Верочка звонит человеку, с которым рассорилась, но… запамятовала. Отключило мозги, ибо добродушный босс швырнул ей пачку иноземного курева. Жизнь удалась! Положительные киногерои бились в очередях за итальянскими сапогами и страдали по финскому сервелату, а в разоблачающей кинокартине "Мираж" безработная американская беднячка носила модные штаны-бананы и густо красилась…
Советская эстетика проиграла эту битву — проиграла не старорежимному барству, не фашистской железобетонности и не золотому Голливуду времён Дины Дурбин, а — журналу "Бурда Моден". Не смогли противопоставить бурде что-то своё: разумное-доброе-вечное и — красивое. По сути, Перестройка оказалась бунтом в пользу блескучих дискотечных штанов и завлекательных обёрток. В 1990-х мы наелись невкусных конфет и химического айс-крима, накупили малиновых пиджаков и фосфоресцирующих босоножек. Историк моды Александр Васильев в одной из своих книг называет сие "бешеные цвета российских ларьков". Кинуться на цветность, ибо до оскомины прискучил линялый кумач на серой стене. Не алый на белоснежном, как виделось из окопов Гражданской войны… Иосиф Бродский сказал: "Эстетика — мать этики". Кроме того, она — сестра победы и, как выясняется, даже не двоюродная.
Илл. «Белый» и «красный» агитационные плакаты времён Гражданской войны
"Я верил - вспыхнут янтари..."
"Я верил - вспыхнут янтари..."
Марина Алексинская
Салон балет Академия Вагановой Культура Общество
послесловие к выпускному экзамену Академии русского балета имени Вагановой
История русского балета — вздохи из глубины души. Вздыхали по отъезде Марии Тальони и её отца Филиппо Тальони: петербургский балет умирает, кто заменит сам воздух — Сильфиду и поставит "Деву Дуная"? Вздыхали по отъезде Анны Павловой и Михаила Фокина: второй Жизели-парения над землей не будет и "Видения розы" не повторить. Вздыхали по отъезде Рудольфа Нуреева и Натальи Макаровой: классические балетные традиции петербургской школы исчезнут навсегда. Аллегорию русского балета одни видят в "Умирающем лебеде" другие — в птице-Феникс, жалея и холя в себе рефлексию, чувства тонкие, но уставшие. Наконец, подкрались 90-е, а с ними не до поэзии вздохов стало. Шок! Катастрофа! На сцене Мариинского театра — в алтаре русского балета — contemporary dance! В чем тоже ничего удивительного нет. Ибо говоря об особенности русского балета, нельзя манкировать его социальной принадлежностью. Существование русского балета возможно исключительно в трех ипостасях: "прихоть" Двора, бриллиант в короне Российской империи, сталь носка, вокруг которого вращается весь мир. Иначе говоря, русский балет возможен лишь в контексте Империи. Не случись выпускной экзамен (274-й выпуск) Академии русского балета имени Вагановой, его следовало бы придумать. Эхо сокрушительного по дерзости и масштабу события — выступления оркестра Мариинского театра под управлением Валерия Гергиева в Пальмире — достигло Северной Пальмиры, зависло тишиной над Адмиралтейской иглой и материализовалось в событие манифестальное — выпускной экзамен Академии русского балета (274-й выпуск), вдохновитель и организатор которого — Николай Цискаридзе. И вздох восторга: "классический балет, искусство лучших дней!" — стал актуальным. Овации, цветы под занавес…. Впрочем, с оваций спектакль выпускного экзамена и начался.
Валерий Гергиев, художественный руководитель и главный дирижер Мариинского театра, и Николай Цискаридзе, ректор Академии русского балета имени Вагановой, вышли на авансцену Мариинского театра под шквал аплодисментов. Что-то в воздухе струилось, какие-то вихревые токи возникали, что вынуждали как-то по-особенному распрямить плечи и понять: "отступать некуда, позади Москва!". Лимит предательства идей и вкусов исчерпан. Николай Цискаридзе говорил о связи времен и поколений, о программе вечера как приношения величайшим выпускникам хореографического училища, Академии сегодня; говорил о величии петербургской школы балета в его неразрывной связи Академии с Мариинском театром. Валерий Гергиев заверил: восстановление шедевров педагогами и воспитанниками Академии осуществлено во славу укрепления традиций русского балета.
С открытием занавеса очевидным стало: мечта Жана Новерра, хореографа и теоретика балета, будет реализована. То был галантный XVIII век, когда месье Новерр писал: "Если бы только художник, музыкант и хореограф могли творить в согласии, какие бы чудеса они указали бы зрителю"… Воистину, публику Мариинского театра ждал вечер чудес. Художники-технологи театра превзошли самих себя. Декорации и костюмы мирискусников и титана "большого стиля": Александра Головина, Константина Коровина, Льва Бакста и Федора Федоровского воссоздали по эскизам с такой тщательностью, вкусом и трепетом, словно отмывали от копоти фрески Дионисия. И оказалось: норма сценографии в былые годы была ничем иным как жемчужиной мирового искусства. Но и декорации, и костюмы — лишь дополнение к балету, но не источник — как говорили в старину — "для умственного и нравственного наслаждения". А это значит — в права вступает хореография.
В программе спектакля были заявлены четыре премьеры от выпускников Академии русского балета имени Вагановой. Картина "Польский бал из оперы "Иван Сусанин" (хореография Андрея Лопухова и Сергея Кореня, 1939 год) и Картина "Волшебные сады Наины" (хореография Михаила Фокина, 1917 год) — первое отделение вечера. И возвращение к жанру, известному еще по картине Эдгара Дега "Танец монахинь в "Роберте Дьяволе". Это — жанр большой оперы, зародившийся в Париже после Великой Французской революции. Снег был тогда белее, зелень — зеленее, а оперы шли в пять актов, щедрых на роскошь убранства. Отдельный акт в оперной постановке был отдан балету, что придавал действию целостность и вносил изящество, изысканность рокайльных завитушек. Родоначальник большой русской оперы — Михаил Глинка, балетные акты к эмблемным "Ивану Сусанину" и "Руслане и Людмиле" и представили выпускники Академии русского балета имени Вагановой.
Они сошлись. Земное и мистическое.
Земное. Картина "Польского бала" переносит в тронный зал замка короля Сигизмунда. В глубине сцены — пирующая шляхта, паны и панны предвкушают скорую победу над Москвой. Пение хора сменяют танцы, призванные дать музыкальные характеристики поляков. И юные дарования Академии Вагановой на характеристики не поскупились. Торжественность и помпезность полонеза под хвастовство хора: "Мы — шляхта, и всех мы сильнее!" задали тон. Краковяк, Вальс и Мазурка сплелись, как узоры на ковре, в сюиту. Жизнерадостность и молодцеватость сменились салонностью, салонность — лихостью и блеском, за которым зарницей сверкнула пустая самонадеянность шляхты. Симметрия построения танцев завораживала, тщеславие и горделивость юных кавалеров и дам и вот это легкое дыхание — окрыляли. Да и могло ли быть иначе, если "Польский бал" вернула на сцену Мариинского театра Ирина Генслер. Характерная танцовщица Кировского (Мариинского) театра, цыганский танец которой в дуэте с Анатолием Сапоговым — одна из легенд театра и огненное полыхание в премьерном спектакле "Каменный цветок" Юрия Григоровича.
Мистическое. "Волшебные сады Наины", Картина третьего акта оперы "Руслан и Людмила" в хореографии Михаила Фокина. Аплодисментами встретила публика сценографию от Александра Головина и Константина Коровина, творцов-кудесников "пространственной иллюзорности". Архаика балетных пачек цвета пармской фиалки, декорированных гирляндами из роз, вносила флер романтической приподнятости. Последняя, как в сон, погрузила меня в поэзию Павловска сентябрьской поры, с прозрачным воздухом, окрашенным пурпуром и охрой. И юные грации то пронизывали воздух серебром паутин в стремительных pas de chat, то замирали в аттитюдах, обретая плоть и изыск мраморных изваяний…. И вот сейчас, когда я пишу эти строки, вдруг содрогнулась, припомнив варварство "Руслана и Людмилы", премьеры в честь открытия исторической сцены Большого театра (2011 год), с навороченным креативом: катаниями на роликах, банными зарисовками… где уж тут место волшебству садов?! И если верен тот факт, что Мариинский театр выкупил у Большого театра декорации и костюмы Федора Федоровского к опере "Хованщина", то это значит, "большая опера" окончательно "пропишется" на берегах Невы.
Однако, "болезнью" Петербурга останется — балет. Летучесть манер и неуловимость переживаний, что, как горячее молоко с мёдом при простуде, саднят и отогревают душу. И вводят в соблазн погрузиться в те дни, когда партер Мариинского театра не принимал "чужаков", кресла в партере переходили от отца к сыну, а звание "балетоман" наследовалось, как титул. Надо ли говорить, что "балетоманы" слыли публикой хотя и просвещенной, но крайне консервативной. Тогда-то, в 1903 году, братья Легат, Николай и Сергей, представили в Придворном театре Эрмитажа балет "Фея кукол" австрийского композитора Йозефа Байера и хореографа Йозефа Хассрейтера. Балет был немедленно перенесен на сцену Мариинского театра и стал "ледяной" сластью для "реакционера": решен был строго в рамках академического стиля, напрочь отвергая реформаторские течения, уже завладевавшие умами. Оригинальную версию балета братья Легат расширили вставками собственной хореографии на музыку Чайковского, Дриго, Рубинштейна, Лядова и представили, таким образом, на сцене Мариинского театра пантеон, храм всех вершинных достижений классического балета прошлого. Кроме того, добавленный братьями Легат на музыку Чайковского номер деревянных солдатиков в блистательном исполнении воспитанников училища младших классов положил начало моды на деревянных солдатиков. "Фея кукол" стала первым большим спектаклем в Мариинском театре и для Льва Бакста, 175-летие которого отмечает в этом году художественный мир. Художник был вдохновлен стилем конца1830-х — началом 1840-х годов и той коллекцией русских крестьянских кукол ручной работы, ярких и наивных, что была собрана Александром Бенуа. В декорациях — стилизации лавки Гостиного двора на Невском — и развернулось действие балета: куклы оживают и устраивают бал по случаю прощания с Феей кукол, купленной английским богачом и назавтра должной покинуть своих друзей и подруг. Хореография, полная бурлеска и притворной неловкости, прелести и целомудрия, сахарная пышность костюмов, локоны париков представили в итоге "настоящую картину мира, в котором многие из нас видят потерянный рай".
Обретение "потерянного рая" состоялось в 1989 году: Константин Сергеев воссоздал хореографию Легатов для учащихся Ленинградского академического хореографического училища имени Вагановой. Но снова пришло забвенье. И вот, 2016 год, Николай Цискаридзе в своей редакции снова "прописал" "Фею кукол", равно как и "Волшебные сады Наины", на сцене Мариинского театра. Велик апломб, с которым выпускники Академии продемонстрировали артистизм и виртуозность сложнейших па. И то очарование, что сошло как будто бы с гравюр эпохи Люсиль Гран: в самых роскошных позах вдруг появлялась экономия кокетливости и скромность в пластике. "Я ждал — повеют ароматы, / Я верил — вспыхнут янтари…" — издал бы вздох узнавания поэт, певец Петербурга.
Занавес Мариинского театра закрылся под овации публики на ноте "высокого стиля".
Как комета, пролетел вечер выпускного экзамена Академии русского балета имени Вагановой. Миновала уже и загадочность белых ночей. Но до сих пор вспыхивают и угасают, и снова вспыхивают искры обсуждений: утрачен или нет — спорят в "сетях" ревнители балета — петербургский стиль в стенах Академии Вагановой? Плавны и "говорящи" ли руки танцовщиц? Сомнений в способности преодолеть пространство сцены в три прыжка не оставили… Что же касается моего мнения, то выпускной спектакль стал событием резонансным. Декларацией, прежде всего, того факта, что кордебалет — святая святых русского балета, из стройности линий и магии которого взрастают оранжерейными орхидеями Тальони, Павловы, Фокины, Нуреевы, Макаровы… Что Запад с его демократическими свободами и засильем эпатажа, фрейдизма и антикрасоты на сцене вреден русскому балету. Что русский балет возвращается в лоно Империи, а колыбель его — Академия русского балета имени Вагановой.
P.S. Одноактный балет "Болеро" в хореографии Брониславы Нижинской (второе отделение вечера) пропущен в рассказе потому только, что история его главного персонажа — сюжет для отдельного рассказа.
Музон
Музон
Андрей Смирнов
музон русский авангард Леонид Фёдоров Культура
Леонид ФЁДОРОВ/Владимир ВОЛКОВ. "Гроза" (Ulitka Records)
Порой Леонид Фёдоров напоминает своего бывшего питерского земляка Григория Перельмана, ушедшего в отказ от премий и званий: мол, зачем мне "злато мира", когда я знаю "тайны Вселенной". Фёдоров, не продаваясь, но и не уходя в подполье, умудряется действовать в мире, который совсем не подключён ни к шоу-бизнесу, ни к "управлениям культуры", зато наполнен творчеством и смыслами.
Как минимум, раз в год от Фёдорова в разных компаниях материализуются пластинки. Этой весной получилось сразу две. О первом за пять лет альбоме "Аукцыона" в следующий раз. Начну с дуэта, который по числу пластинок уже обошёл всю дискографию "Аукцыона". Альбомы Фёдорова/Волкова стойко противоречивы по первым впечатлениям, причём меняются они после каждого нового прослушивания. Кажется, ну сколько можно — опять стихотворения Хлебникова, опять очаровательно скрипит Волохонский, и без Введенского не обошлось. Но Фёдоров — человек фундаментального интереса: обратившись раз, продолжает исследовать, экспериментировать, открывать. И ждёшь от него загадок, а не подвохов. При этом "Гроза" — в значительной степени работа Волкова: музыка восьми номеров его авторства, Фёдоров отметился в трёх — это "Душа не ведает судьбы" (на стихи Джорджа Гуницкого), фольклорный "Казак" и "Гроза". Велимир Хлебников здесь ранний — "Дева" ("Кому сказатеньки") — и постреволюционный, с миром смерти в "Восстании собак". А вот неожиданность: "Гроза" — песня-романс, стилизованная под фольклор (на стихотворение Алексея Мерзлякова начала ХIХ века), это "Среди долины ровныя", известная в исполнении Ивана Скобцова, Юрия Гуляева, Олега Погудина. Фёдоров даёт своё прочтение, в котором много обособленной тоски, хотя жду несогласия от ревнителей классических версий. А "грозный" Введенский — последнее произведение поэта, написанное в мае-июне 1941 года и условно озаглавленное "Где. Когда". Это "свидетельское показание в ожидании момента смерти, когда возможно чудо: "потому что смерть есть остановка времени". К пьесе уже подступались другие музыканты: пару лет назад на диске "Пели" Александр Маноцков и "Кураж-квартет" превратили три четверостишия "Реквиема" в песню. Но Фёдоров/Волков идут дальше и больше — текст пьесы целиком, да ещё голосом Андрея Битова, под небесспорный звуковой фон.
На "Мотыльках" Фёдоров/Волков обратились уже к русской истории, к "Слову о полку Игореве", к Аввакуму. Здесь музыканты вышли к русской классике — Александр Островский, но с неизбежным для такой компании налётом абсурдизма. Как Александр Дугин некогда узрел в чеховской "Чайке" парадоксализм Мережковского, так и в Островском Фёдоров/Волков учуяли русский авангард ХХ века. Впрочем, как заметил тот же Битов: "Обэриутов совершенно неправильно оценивают как протест против традиционной культуры! Наоборот — они последняя её стадия, изменяющая свою кристаллическую структуру под давлением обстоятельств. Они — алмазы традиционной культуры, конечное её проявление, итог, а не начало! Распространённая ошибка — обычно авангард объявляют началом, в то время как это чаще всего именно конец". И главные темы тех же обэриутов (и Фёдорова, конечно) — время, смерть, Бог — вечные темы русской культуры. И бессмысленно здесь слово "рок" в музыкальном отношении, и абсолютно оправданно в экзистенциальном.
И не обойтись без апокалипсиса — личного и коллективного, без размышлений о столкновении культуры и цивилизации. Взгляд, что демонстрируют музыканты, горек, но стоек. Так и просится наблюдение Льва Аннинского: "Там, где Мандельштам впадает в ужас, а Блок — в отчаяние, а Маяковский — в ярость, а Пастернак — в восторг, а Ходасевич — в жёлчную издёвку, а Цветаева — в апокалиптическое неистовство, а Ахматова — в царственный гнев, а Есенин — в мстительное ликование, — там Хлебников созерцает жизнь с каменным лицом, и только в уголке рта есть что-то… то ли джиокондовская улыбка, то ли складка боли… бесовский розыгрыш?.. божья шутка?" Чем не фёдоровский образ?!
Любая рецензия разрывается между полюсами — благоговение перед авторским замыслом и нахальство потребителя, "лучше" представляющего возможности пластинки. "Гроза" — разумеется, не исключение. Можно усомниться в обязательности интро и аутро, в избранных решениях некоторых композиций, — например, хлебниковских номеров. Удивительно и замечательно, что "Гроза" вопиюще осколочна по материалу — композиции Фёдорова к нереализованному проекту спектакля по пьесе Островского, инструментальные пьесы Волкова к несостоявшемуся фильму, номер из околоаквариумного трибьюта "Территория 3=8", Хлебников, наговоры Волохонского, — и прекрасно противоречива, однако в послевкусии "Гроза" является цельным, почти концептуальным высказыванием. И оправданны такие определения, как спектакль, "радиотеатр". Гроза величественна, опасна и вдохновляюща, когда воздух становится свеж. "Гроза" Фёдорова/Волкова — мрачна, красива, путанна, депрессивна, но вдохновляет. И незатейливая обложка диска — детский рисунок на асфальте всё-таки дарит надежду: за дождиком уже появилось солнце.
Общность во зле
Общность во зле
Ирина Медведева , Татьяна Шишова
Выживание ювенальная юстиция Общество
ювенальная реальность
«В минувшем году на Всемирном Русском народном соборе мы определили солидарность как силу, связывающую народ, обеспечивающую единство нации, ее целостность, ее жизнеспособность. Обращение к этой силе помогло нашим предкам не только в дни Великой Отечественной войны – оно сыграло решающую роль и в победе над Наполеоном, и в преодолении Смуты… Этот урок должен быть усвоен и нынешними элитами… лишь общество, сплоченное идеалом солидарности, способно стать альтернативой хаосу и распаду. Только такое общество способно дать новый импульс к конструктивному социальному взаимодействию людей… на основе «платформы морального большинства», - эти слова, как вы, наверное, догадались, принадлежат Патриарху Московскому и всея Руси Кириллу.
А вот что сказал на ту же тему В.В.Путин: «Время постоянно предъявляет нам новые вызовы, проверяет на прочность наше единство, готовность сообща защищать и отстаивать национальные интересы России. И в такие моменты мы особенно остро чувствуем, насколько значимы доверие, солидарность, связь поколений… как важно опираться на традиции братства, согласия, которые объединяют наш многонациональный народ… Сегодня именно единство и сплоченность делают нас сильнее». «Разрозненных нас сразу уничтожат, - вспомнил Президент слова Д.И.Менделеева, - наша сила в единстве».
Эти призывы главы государства и главы Церкви стали не только девизами разнообразных общественных мероприятий, но и стратегическим вектором нынешней внутренней политики РФ. Что вполне оправдано, ибо со стремительно нарастающими внешними угрозами народ России может совладать только при готовности людей сплотиться друг с другом и с властью. А готовность эта, надо сказать, пробуждается в нашем народе достаточно быстро, поскольку соборный дух и традиции взаимопомощи, сочувствия и соучастия входят в наш национально-культурный «кодекс чести», закодированы в нашей генетической памяти.
А теперь давайте посмотрим, что же происходит на деле. Как именно реализуется стратегия по сплочению народа в преддверии грядущих испытаний? Возьмем для рассмотрения ту сферу, которая нам хорошо знакома и которая касается практически всех: сферу семьи и детства. А в это сфере происходит нечто, мягко говоря, не соответствующее вышеупомянутой стратегии.
Доверенность против доверия
Пару лет назад в Москве у Валерии Воротынцевой отняли девятимесячного ребенка. Мать поехала оформлять какие-то документы, оставив младенца на попечение друзей. Неожиданно прибывшие в квартиру сотрудники органов опеки заявили, что ребенок безнадзорный, т.к. друзья Валерии, супружеская пара, ребенку никто. У них ведь нет бумаг, уполномочивающих присмотр за младенцем. Впрочем, бабушку, которая по телефону умоляла дождаться ее скорого возвращения с работы, тоже проигнорировали. Хотя ее обвинить в том, что она ребенку «никто», было нельзя, и бумаги, подтверждающие родство, она наверняка могла бы представить.
Трехмесячного Родиона Тонких из Новороссийска отобрали, когда мать, пойдя за дочкой в детский сад, оставила его с крестной. По мнению чиновников, она опять же была ему «никто». Правда, с этим «никем» он был жив и здоров, а когда его поместили в больницу – не на основе медицинских показаний, а в общем порядке обращения с детьми, изъятыми из семьи, – он вскоре погиб от черепно-мозговой травмы. Как и полагается в ювенальной реальности, ни один из «спасателей» ребенка от «плохих родителей», ответственности за его смерть не понес.
Отобрали и мальчика, оставленного на время отъезда матери у дедушки-москвича, поскольку у дедушки не было доверенности. А у бабушки из Нижнего Новгорода доверенность была, но и она не спасла младенца от изъятия. Бдительные детозащитники улучили момент, когда мать пошла за детским питанием на молочную кухню, и присутствие дома бабушки с ее доверенностью никоим образом не защитило ребенка от чиновного киднеппинга.
А теперь зададим вопрос: что все это такое? «Кто - никто», «есть доверенность - нет доверенности»… Мы все росли и детей растили в стране, где не нужна была доверенность, чтобы оставить ребенка на бабушку, соседей, друзей. К бабушке с дедушкой нас в детстве отправляли на все лето, друзья могли взять наших детей в поход. Это был элемент повседневной жизни, проявление той самой взаимопомощи и взаимовыручки, которая сближает людей и сплачивает общество. И так было не только в СССР, но и в постсоветской России. Мы что, вдруг оказались в какой-то чужой стране, где такие естественные проявления родства и дружбы без специальной доверенности запрещены? А нас, граждан России, кто-нибудь спросил, хотим ли мы жить по этим противоестественным чужим правилам? Да, мы знаем, что есть страна, где все делается на основе нотариально заверенных бумаг, и люди, даже самые близкие, чуть что – бегут подавать друг на друга в суд, но это чужая,
«Радикальное реформирование» и «регламенты межведомственного взаимодействия»
Некоторое время назад по телевизору обсуждалась довольно дикая история. Мать немного опоздала за ребенком в детский сад, а когда примчалась, ребенка там уже не было. Воспитательница вызвала полицию, и он был помещен в приют, а мать собирались лишить родительских прав. Как и полагается на ток-шоу, мнения разделились. Проювенальное лобби требовало суровой кары для «нерадивой мамаши». Ну, а другой части экспертов (как, надеемся, и большинству телезрителей) такой оборот дела казался диким, и они не могли взять в толк, зачем криминализировать совершенно заурядную житейскую ситуацию. Ведь такое может случиться с каждым: людей, бывает, задерживают на работе, они могут попасть в пробку. Да мало ли что? Почему не позвонили матери, не подождали ее, наконец? Почему первая реакция – это вызов полиции?
Память о недавних временах подсказывает совсем другое разрешение подобной ситуации. Как раз с опорой на традиционное для нашей культуры чувство солидарности. Это называлось «войти в положение», то есть понять, как трудно человеку, и не обвинять его, а наоборот, - постараться помочь. Бывало даже, когда в подобных случаях воспитательницы или учителя брали ребенка к себе домой, и там он дожидался прихода родных. Никому не приходило в голову сдавать его в милицию. Да и милиционеры были бы крайне удивлены, если бы их побеспокоили по такому пустяковому поводу.
Что же изменилось? А изменилось очень многое. Причем опять-таки втихаря, без ведома и согласия подавляющего большинства граждан России. Когда в нашей стране только начали внедрять ювенальную юстицию, нередко звучало, что это радикальное реформирование в области защиты прав ребенка.
- Но в чем будет заключаться радикальность? – спрашивали реформаторов. – У нас ведь есть своя, достаточно разработанная и проверенная временем защита несовершеннолетних.
Реформаторы отмалчивались, и теперь понятно почему: они замахнулись не просто на какие-то частности, касающиеся детей, а на
По логике регламента, воспитательница, сдавшая ребенка в полицию, действовала совершенно правильно. Вычленим из замысловатого определения семейного неблагополучия то, что относится к разбираемой нами ситуации. Итак, «под семейным неблагополучием понимается комплекс обстоятельств, следствием которых является возможность утраты детьми родительского попечения». Мать один раз опоздала за ребенком в сад. Возможно, опоздает еще раз. А потом и вовсе не придет! Так что семейное неблагополучие налицо.
А как предписывает регламент в таких случаях действовать дошкольной организации, то есть детскому саду? Пункт 2.4.1 московского регламента гласит, что при обнаружении «обстоятельств, свидетельствующих о наличии семейного неблагополучия», следует «незамедлительно (что и сделала воспитательница!) сообщить в территориальный орган МВД России на районном уровне по месту нахождения образовательной организации». Нам одним кажется, что вместо братства и солидарности вдруг запахло полицейским государством? Или у вас тоже такое подозрение?
Родители как потенциальные преступники
Только не надо думать, что это отдельные перегибы или, выражаясь более современно, «косяки». В Навашино, под Нижним Новгородом, через 2 минуты (!) после окончания работы детского сада сотрудники тоже отправили шестилетнюю Вику в приют как безнадзорную. И тоже не позвонили матери, Жанне Коченковой. Подобные случаи происходят и в других регионах, где приняты ювенальные Межведомственные регламенты.
Весьма своеобразно сплачивает общество и предписание Межведомственного регламента ежедневно проводить «визуальные осмотры» детей в садах и школах на предмет «выявления фактов жестокого обращения и иных обстоятельств, свидетельствующих о наличии семейного неблагополучия». Впервые мы услышали о такой практике несколько лез назад от детсадовских воспитательниц Скандинавии и, помнится, содрогнулись, представив себе, как дети покорно задирают маечки, а воспитательницы допытываются, откуда у них царапины или синяки, задают наводящие вопросы типа: «Может, тебя била мама? Или ударил папа?»
Даже если эта процедура у нас пока еще не особо отлажена, сам факт включения таких осмотров с пристрастием в инструкцию, обязательную к исполнению, свидетельствует о том, что педагогов приучают видеть в родителях – во всех, поскольку осмотры не носят избирательный характер! –
Ну, и как это сопрягается с доверием, об особой значимости которого говорит глава государства?
Услужливые соседи
В жизни любого общества очень важны добрососедские отношения. Особую важность это приобретает в трудные периоды, когда люди и государство испытывают повышенную надобность друг в друге. Посмотрим, насколько этому способствует переформатирование жизни на ювенальных основаниях. Всего несколько примеров.
Многодетная семья в пригороде Москвы. Дети дружат с соседскими ребятами, часто ходят к ним в гости и порой оставляют входную дверь незапертой. Однажды младшая девочка трех лет незаметно для родителей выскользнула за порог и спустилась по лестнице на пару этажей, где ее обнаружила хозяйка одной из квартир. Ситуация опять-таки вполне житейская. Каждый, наверное, вспомнит что-то подобное из своей биографии, а также биографии детей и внуков. Один потерялся в магазине, другой, когда мама отвлеклась, побежал за угол дома, третий решил пошутить на прогулке и спрятался от родителей так, что потом сам не мог их найти… Что всегда делали взрослые, обнаружив «потеряшку»? Они старались помочь ребенку найти родителей и только в самых крайних случаях, исчерпав собственные возможности, прибегали к помощи милиционера. Но так было раньше, а теперь соседка (видимо, уже уяснившая, как надо
Второй сюжет становится все более и более распространенным. Поняв, что ювенальная юстиция (которой у нас якобы нет) позволяет с легкостью изымать детей из семьи, люди начали использовать это для сведения счетов, из мести, из зависти. А то и просто «из любви к искусству». Доносительство быстро становится новой нормой. Нетрудно догадаться, что вместо сплоченности это ведет к отчуждению, вместо мира и согласия – к ненависти и вражде.
Соседи курили на лестнице. Женщина сделала замечание.
- Ах, так? – взъярились они. – Ну, погоди, мы тебе устроим веселую жизнь!
И донесли в полицию, что она, якобы, издевается над ребенком. Теперь мать бегает по инстанциям, доказывает, что никакого жестокого обращения не было, тратит последние деньги на адвоката. Курильщики ехидствуют: «Что, получила? Будешь выступать – еще получишь.»
А иногда люди доносят даже не из мести, а просто чтобы прекратить нечто, их раздражающее. Например, детский плач. Двадцать лет назад коллега, какое-то время работавшая во Франции, рассказывала, что там, во избежание неприятностей, младенцев пичкают снотворным. А то не дай Бог, соседи «стукнут», что за стенкой часто плачет ребенок! Теперь такой «стук» имеет место и у нас. В Москве, например, из семьи Терновских забрали пятилетнего мальчика, потому что соседей раздражал его плач. Хотелось спать, а ребенок мешал. Теперь они спят спокойно, а у Алеши, которого насильно разлучили с матерью, пропала речь. Угадайте с трех раз, станут ли люди, отягощенные таким гипертрофированным эгоизмом, терпеть лишения, которые, вполне возможно, готовят нам наши «западные партнеры»? И захотят ли родители мальчика защищать государство, которое причинило такую боль им, их ребенку?
В соответствии со «Стратегией национальной безопасности»
31 декабря 2015 года Президент подписал обновленный текст «Стратегии национальной безопасности Российской Федерации». Сохранение и приумножение духовно-нравственных ценностей признаны в этом документе стратегическими целями обеспечения национальной безопасности нашего государства. К эти ценностям, в частности, отнесены «семья, гуманизм, милосердие, взаимопомощь, коллективизм». Соответственно, подрыв вышеупомянутых ценностей представляет угрозу национальной безопасности.
Очень хорошо, что разработчики такого жизненно важного документа наконец-то обратили внимание на традиционную нравственность как на существенный фактор безопасности государства. Теперь важно от слов перейти к делу. И прежде всего, необходимо реально, а не только на словах, как поступают многие чиновники, отказаться от антисемейных ювенальныхподходов и технологий. Реально, а не только на словах, изменить вектор семейной политики. Принять, наконец, закон об ответственности чиновников и должностных лиц за неправомерное изъятие детей из семьи. Этот законопроект давным-давно внесен в Государственную Думу, но лежит без движения как раз потому, что ювенальный вектор политики нисколько не изменился. Даже наоборот, бесчеловечная фашистская система ювенальной юстиции продолжает достраиваться!
Важно также не рассматривать анонимные доносы и ввести ответственностьза ложные. Тогда число стукачей резко сократится. А то под сурдинку осуждения большевистских репрессий плодят нечто худшее, создают почву для проявления в людях самых низменных качеств: подлости, зависти, эгоизма, мстительности и жестокости. Необходимо в корне пересмотреть (а, может и отменить) регламенты межведомственного взаимодействия, позволяющие установить слежку буквально за каждой семьей. Нельзя оставлять и издевательское определение семейного неблагополучия, под которое могут подпасть практически все люди, имеющие детей. Надо оказывать реальную помощь семьям в трудной жизненной ситуации, а не просто беспардонно рыться в шкафах и холодильниках, выдавать грозные предписания и изымать детей. Считаете, что нужен ремонт – выделяйте деньги. Видите, что матери трудно одной с несколькими детьми – предоставьте бесплатную няню. А если у вас на это нет материальных ресурсов (сейчас, по словам чиновников, их нет), оставьте семью в покое!
Поделиться книгой: