Помоги проекту - поделись книгой:
литература Культура
о прозе Веры Галактионовой
Её литературный дебют состоялся в период резких перемен: как в обществе, так и культуре. Смена не только идеологических, но прежде всего эстетических парадигм привела к ситуации, в которой многие писатели оказались в стороне от продвигаемых политизированной перестроечной и постперестроечной критикой течений. Независимые взгляды, эстетическая оригинальность прозы писательницы, не вписывающаяся в требования либеральной критики, контролирующей в 90-е годы литературный процесс, некоторое время оставляли её прозу вне зоны внимания широкого читательского круга. И только начало нового тысячелетия ознаменовалось последовательным процессом восхождения её прозы. Прозы удивительной — живой, полной красок, настоящих, неподдельных эмоций, переживаний, насыщенной глубокой этической и идейной рефлексией.
Читая прозу Галактионовой как ранние, так и последние её произведения, всякий раз поражаешься. И живости языка — будь он архаичен, народен, как в её ранних рассказах и повестях, написанных сказом, или романе "На острове Буяне"; или современен, стилистически экспериментален, как в несомненно лучшем из вышедших из-под её руки произведении "5/4 накануне тишины". Именно через язык формируется и пространство, и характеры героев её прозы.
Многие персонажи Галактионовой — люди простые, как правило, далёкие от суеты больших городов, близкие к природе. Они — носители русского сознания, мироощущения, выражающегося в их внутренней, в чём-то наивной доброте, скромности, меланхолии. Такими людьми являются Павел и Мария (повесть "Мы будем любить"), Кеша и Бронислава (роман "На острове Буяне"), герои удивительных по своей художественной красоте сказов — "Трескуча трава", "Планида", "Крылатый дом".
Особняком во всём творчестве писательницы стоит роман "5/4 накануне тишины". Роман-откровение, исторический, даже историософский смысл которого ещё предстоит открыть и читателям, и критикам. В этом произведении — образы советских лагерей и судьбы тех, кто прошёл через их ад, а также их потомков, которые вдруг внезапно стали жить в новой стране, в пространстве, из которого ушёл дух империи. И жизнь вдруг измельчала, скукожилась до размеров серой, пропитанной криминалом "бытовухи". У этой жизни есть свой ритм дезорганизующий, разрушительный ритм, выраженный в заглавии джазовым метром 5/4. Этим ритмом наполнен весь роман — он обнаруживается в странной, экспериментальной ритмике повествования, в напряжённости, фрагментарности сюжета.
Выбор джазового метра не случаен. Джаз — музыка напряжения, эмоций, поиска новых возможностей, новых горизонтов. Она рождалась в особой среде американских негров-рабов и выражала их тоску по свободе и достоинству. Под её ритмы афро-американцы боролись за свои права и победили. В Советском Союзе джаз тоже символизировал свободу от идеологических уз и штампов — был любим интеллигентскими вольнодумцами 60-х и 70-х годов. И они также добились свободы, о которой мечтали, только свобода в их исполнении переросла в беспредел. Откуда, почему? Ответ сложен. Однако стоит обратить внимание на галактионовскую джазовую метафору этой ситуации. Да, джаз музыка свободы, но она создана другой культурой, другой нацией, в совершенно других, несравнимых с русским опытом, условиях. И если в Америке она несла униженным и оскорблённым неграм свободу, то в России она могла принести только то, что принесли 90-е годы. Ибо у каждого народа, каждой цивилизации есть свои ценности и своя культура. И, соответственно, у каждой цивилизации есть своя музыка и своя ритмика, которые способны привести к свободе.
Свобода — ценность универсальная, но у каждой нации и культуры есть своё понимание свободы. И тут универсального образца не существует. Почему герой романа Цахилганов и его сторонники, которые так стремились к свободе, стали представителями криминалитета, потеряв честь и достоинство уже окончательно? — Да потому, что они не смогли найти своих родных, русских ритмов свободы, а строили её по иным, чужим ритмам. Результат оказался вполне предсказуем.
Есть и другие символические, мистические моменты в романе "5/4 накануне тишины". Несомненно, история России ХХ века — одна из самых трагических вех в мировой истории. Но и она не поддаётся однозначным оценкам, ускользает от них. В этом её особенность, которая влияет и на сегодняшнее состояние страны и народа. Эту историческую сложность олицетворяет в романе мистическая, противоречивая фигура Дулы Патрикеича. Гулаговский палач, которому нет оправдания, а в то же время — хранитель порядка, который канул в Лету, оставив народ и страну на растерзание беспределу и безнравственности. Сознание Дулы Патрикеича деформировано тоталитарной идеологией, но оно остаётся гораздо более нравственным, чем сознание беспочвенного либерала Цахилганова. Великий, трагический парадокс русской истории.
Пространство романа, мир, в котором живут герои "5/4 накануне тишины", инфернален. И в этом пространстве единственной спасительной для человека силой остаётся Любовь. Целительное чувство, облагораживающее любого человека, олицетворено образом жены Цахилганова — Любови. Данная ассоциация дана автором откровенно и однозначно. Но разве настоящие чувства не должны быть такими? В мире, скованном фальшью, Правду надо говорить открыто, в полный голос. К тому же героиня романа тяжело больна. Любовь в стадии агонии, накануне тишины — вот символ нашего времени. Страшный, ужасающий, призывающий к действию и, главное, внушающий надежду на прорыв. И героями этот символ понят, раскрыт — они начинают трудный путь освобождения от сиюминутной социальщины, постепенно открывают истину, которая ведёт их к очищению. И не только их, но и весь мир.
Однако очищение есть жертва — она ознаменована глобальными потрясениями, трагическими событиями. Лишь после этого возможно новое начало. Инфернальный мир исцеляется только апокалиптическим путём, и к этому необходимо быть готовым. В этом сохраняется духовная суть нашего времени, которую постигают герои романа "5/4 накануне тишины", каждый по-своему.
Последний роман писательницы — "Спящие от печали" — продолжает и развивает эту тему. И здесь мы встречаем "униженных и оскорблённых" людей, которых социально-политические процессы последних десятилетий вышвырнули из поля жизни. Они угасают в позабытом всеми, полуразрушенном городке Столбцы. (Заметим: столбцами в древности назывались свитки, в которых сохранялись старинные русские летописи). Герои не живут, а доживают свой век в мире, в котором труд подменён торговлей, честность — успешностью, духовность — материализмом. И, кажется, они обречены на смерть, как и обречён советский индустриальный городок, построенный на месте старого русского поселения, рядом с урановым прииском.
Чувство обречённости усугубляется тем, что после распада империи Столбцы оказались в чужой азиатской стране — оторванными от родины, России. Жители Столбцов никому не нужны, их жизнь напоминает длинный, страшный сон, постепенно переходящий в смерть. И кажется, что все прежние ценности, которые были когда-то для них важны, уйдут вместе с ними, оставляя мир в мраке и пустоте… Но нет, такому не суждено произойти, ибо понимание мира Галактионовой не столько трагично, сколько наполнено верой в преодоление зла, убеждением в том, что Тьма, раньше или позже, сменится Светом. Эту истину в романе приносит людям юродивый монах Порфирий.
Мистика этого персонажа поразительна — Галактионова возрождает, по сути, в современной литературе истинный, канонический образ юродивого. Это не душевнобольной дурачок, образом которого любят эпатировать современные писатели, мнящие себя знатоками русской души и традиции, а настоящий провидец, лекарь человеческих душ, вдохновитель для тех, кто в состоянии постичь его слова и мысли. И не случайно тем, к кому с особым посланием обращается Порфирий, оказывается младенец Саня. Именно новому поколению, которое только вступает в жизнь, суждено будет воевать за окончательную победу Света над Тьмой, за возрождение самого ценного для писательницы — русской цивилизации во всех её проявлениях. Золотое время только впереди, хотя его нужно ещё заслужить. В труде, а не торговле, честностью, а не успешностью, духовностью, а не полной алчности беготнёй за материальным благосостоянием. Духовное возрождение возможно, оно даже ближе и достижимее, чем иногда нам кажется.
Проза Веры Галактионовой — явление в русской литературе уникальное. Оно не претендует на успех — истина в успехе не нуждается. И время Галактионовой, золотое время русского мира, ещё наступит. Хотя нет — оно уже наступает.
Ангел времён
Ангел времён
Владимир Бондаренко
литература Культура
мысли накануне 70-летия
В России и на самом деле надо жить подольше. Есть страны, где за последние 50 лет почти ничего не происходило. Жизнь идёт и идёт. А у нас с 1946 года, года моего рождения, грандиозные события следовали одно за другим. Я ещё помню отчётливо смерть Иосифа Сталина, плач на улицах, помню начало Оттепели, когда внезапно дочка одного из карельских высоких чиновников Ленка Коцюбинская, сидевшая за соседней партой, вдруг заявила, что Сталин — негодяй, и это поразило даже учительницу, ещё не успевшую осмыслить начало хрущевского правления. Помню первые спутники, за которыми мы наблюдали по вечерам, забравшись на сарайки, полёт Гагарина в космос. Кубинский кризис, когда мы были накануне атомной войны, венгерские события, Чехословакию и затем афганскую операцию. Впрочем, в Афганистане мне довелось побывать как журналисту, объехать все горячие точки, от Герата до Кандагара.
Конфликт с Китаем, вьетнамская война, и так — вплоть до Перестройки.
Но обратимся к литературе, которой и посвящена вся моя жизнь. Литература в тот атеистический период стала для меня и религией, и верой, и смыслом жизни. Книги я полюбил с самого раннего детства. Думаю, любовь к книгам и сделала меня критиком. Как и положено, начинал я со стихов, с каких-то рассказиков, но читать мне было интереснее, чем писать. Наслаждение от чтения было выше, чем наслаждение от творчества. Анализировать книги было интереснее, чем анализировать жизнь.
Впрочем, и в самой литературе тоже события происходили не менее важные, чем в жизни. При мне начинали активизироваться шестидесятники, журнал "Юность", "Коллеги" Василия Аксёнова, "Продолжение легенды" Анатолия Кузнецова, при мне зарождались деревенская проза и тихая лирика, в родном моём журнале "Север" вышло "Привычное дело" Василия Белова. Помню и первые дискуссии патриотов и демократов. Отдельно, уже в качестве не просто литературных, но и общественных событий, воспринимались публикация "Не хлебом единым" Дудинцева в "Новом мире" (как писателя я сразу же оценил не очень высоко, но социальная острота была налицо), затем "Доктор Живаго" и Нобелевская премия Борису Пастернаку…
Постепенно я стал не просто наблюдателем, но и участником — пусть самым рядовым — насыщенной литературной жизни. В 1965 году, полвека назад, была опубликована моя первая заметка в одной из ленинградских газет, а в 1971 году, сорок пять лет назад, в журнале "Север" появилась моя первая статья, и вскоре ещё одна статья в журнале "Юность". Регулярно публиковались мои статьи в задиристом молодёжном петрозаводском "Комсомольце", где я сдружился с Юрой Шлейкиным.
Пришло и первое шумное признание — совершенно неожиданно для меня. В журнале "Север" вышли мои заметки, где я вспоминал про вологодскую ссылку Бердяева и Луначарского, Савинкова и Богданова, цитировал из эмигрантских изданий и Бердяева, и Савинкова. Я и знать не знал, что упоминать их в то время было запрещено, тем более, они были в одной политической ссылке царских времён. Думаю, не знал этих имён и карельский цензор.
И вдруг в главной тогда газете "Правда" появилась обширная статья русофобствующего марксиста Юрия Суровцева с резкой критикой в адрес "молодого критика Владимира Бондаренко" за его "антиленинскую позицию" по русскому национальному вопросу, выраженную в полемических заметках "Сокровенное слово Севера". Карельского цензора изгнали с работы, по поводу моей статьи было принято решение Карельского обкома КПСС. Постановление об ошибочности статьи было цензурным Главлитом разослано по всем литературным изданиям страны, а в Москве состоялось заседание секретариата Союза писателей СССР, посвящённое идеологическим ошибкам журнала "Север".
Так либералы сразу же и загнали меня в русский патриотический лагерь. Далее — работа в "Литературной России", журналах "Октябрь" и "Современная драматургия", завлитом в двух главных театрах страны: Малом и МХАТе, и с 1990 года в газете "День"—"Завтра". В 1997 году основал газету "День литературы". Но о себе писать не хочется, больше о других, значимых литературных событиях , коим я стал свидетелем.
Пишу эти строки 11 февраля, в день рождения Юрия Поликарповича Кузнецова, и не просто в день рождения, а в день его 75-летия. Казалось бы, отмечать юбилей нашего державного гения должны были в Большом театре или в Колонном зале, или, на худой конец, в Большом зале ЦДЛ. Но нет же, еле-еле сумели провести юбилейную конференцию в одной из аудиторий Литинститута, где Юрий Поликарпович многие годы преподавал.
Почему сегодня почти никому, кроме редких ценителей поэзии, не нужна каменная поступь этого поэтического гиганта?
Для примера, в 20-е годы ХХ века так же превозносились имена Бориса Пастернака, Анны Ахматовой и других, и куда-то в тень отбрасывался державный гигант Владимир Маяковский, мало кто из чиновников или литераторов был заинтересован в том, чтобы сохранить о нём память. Его почти не издавали, а правительственные решения об увековечивании его памяти по большей части игнорировались. Понадобилось письмо Лили Брик, честно говоря, написанное ею из самых меркантильных соображений — дабы получить все гонорары за издания Маяковского и другие материальные ценности, — но, тем не менее, для русской и советской поэзии письмо очень нужное и полезное, ибо Иосиф Сталин написал красным карандашом поперёк него: "Товарищ Ежов! Очень прошу Вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям — преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны… Сделайте, пожалуйста, всё, что упущено нами. Если моя помощь понадобится, я готов. Привет! И. Сталин"
Слова Сталина мгновенно были приняты к сведению. Письмо было послано Лилей Брик 24 ноября 1935 года. Уже 5 декабря вторая и третья фразы резолюции были напечатаны в "Правде", хотя и с намеренной опечаткой. Вместо "лучший, талантливейший" было опубликовано: "лучший, талантливый". Исправили формулировку лишь в "Правде" 17 декабря, и в этот же день Триумфальную площадь в Москве переименовали в площадь Маяковского. Далее, по словам Пастернака, Маяковского "…стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине".
Лучше бы Пастернак этого не писал, ибо на первую роль столь же принудительно до письма Сталина начинали вводить его самого.
Но вернёмся к нашим дням и к Юрию Кузнецову. Думаю, более державного и государственного поэта — уже не советского, а русского — в современной поэзии нет. Многие его стихи уже давно могли бы звучать с самых высоких государственных трибун. Самому поэту, не так давно ушедшему в мир иной, никаких почестей не надо. Он сам знал себе цену. Мне довелось часто и подолгу общаться с Юрием Поликарповичем. Не набиваюсь в его близкие друзья, но мы вместе получили дачи в писательском посёлке Внуково, там он уже до самой смерти предпочитал жить. Со своим ближайшим соседом по даче Валентином Устиновым он быстро и окончательно рассорился; даже со своим начальником по журналу "Наш современник" Геннадием Гусевым, тоже жившим неподалёку, на даче не общался. А ко мне приходил частенько и подолгу беседовал, иногда мы гуляли в соседнем лесу. Думаю, Кузнецов нашёл во мне прежде всего своего бескорыстного ценителя и внимательного слушателя. Вот потому, прекрасно зная его истинную высокую державность, я никак не мог понять, почему ни в Союзе писателей, ни в идеологическом аппарате Кремля не востребована его поэзия?
Вот и сейчас, почему нашему президенту никто не предложил возглавить празднование его юбилея? Или надо его вдове Батиме написать своё письмо Путину? Только кто его передаст? Кто поставит памятник гениальному поэту в Краснодаре и в Москве? Кто назовёт одну из площадей его именем?
В конце ХХ века в России жили два поэтических гения: Иосиф Бродский и Юрий Кузнецов. Одному выдали почестей по максимуму, хотя его державность была совсем иного свойства, а Кузнецова просто забыли. Гений никуда не девается, через пятьдесят, через сто лет признают и его. Но почему сегодня, когда наш президент так взывает к державности и патриотизму, он не опирается на поэзию Юрия Кузнецова? Или (уже вспоминая его стихи "Тегеранские сны") поэт сам на роль своего державного властителя "…никого не утвердил"? И нынешняя державность — мнимая, поскольку не нуждается в поддержке гениальных поэтов?
Хочу сказать пару слов и о поколении "сорокалетних", открытых и воспетых мною, коим уже сегодня по семьдесят‑восемьдесят. О поколении, официально не признаваемом как явление до сих пор.
Это поколение, опередившее своё время. Бывали поколения отрицающие, как, например, шестидесятники, бывали поколения утверждающие, как послереволюционное. Поколение "сорокалетних" лет на десять опередило Перестройку. В то время, когда страна уверенно шла к пропасти, к взрыву советской системы, когда вся литература спорила о прошлом, поколение "сорокалетних" уже думало: куда идти дальше? И стране, и обществу, и самой литературе? Думает до сих пор. Выбирает между капитализмом и социализмом, между рынком и планом, между империей и национальным государством. Разница между патриотами и либералами не так существенна, пригодятся и те, и другие. Главное — определиться: куда мы идём? Какое государство строим? И какая литература нужна будет этому государству? Думаю, подлинный анализ предперестроечного времени дан в трёх книгах: "Надпись" Александра Проханова, "Пушкинский дом" Андрея Битова и "Предтеча" Владимира Маканина… Но по-настоящему не востребованы ни, опять же, державная проза Александра Проханова, ни либеральная проза его сверстника Андрея Битова. А без литературы вся страна словно отключена от высших, космических энергий, влача жалкое и убогое существование…
Вот так, в спорах о государстве и литературе, проходила и проходит вся моя жизнь.
Музон
Музон
Андрей Смирнов
музон Скляр Культура
Александр Ф. СКЛЯР и ВА-БАНКЪ. "Ястреб" ("Союз").
Восемь лет назад Александр Скляр посчитал, что "Ва-Банкъ" себя исчерпал, и, дабы снять все рамки для своего развития как артиста, распустил группу. Время без "Ва-Банка" прошло весьма насыщенно — заметные пластинки, неожиданные проекты, совместная программа с оркестром "Тромбон-шоу", к тому же в конце прошлого года Скляру было присвоено звание заслуженного артиста России.
Но вот, накануне юбилея (а "Ва-Банкъ" был основан 4 марта 1986 года), произошло неожиданное возвращение имени. Новый альбом входит в дискографию и Скляра, и группы "Ва-Банкъ". Сам Александр Феликсович лаконично пояснил: "Это и дань тридцатилетию группы, и констатация, что с моими нынешними музыкантами мы снова "банда". По составу это третий или даже четвёртый "Ва-Банкъ": Скляр, Александр Белоносов, Андрей Белизов, Алексей Рыславский, Денис Скопин. Кстати, при всём объяснимом артистическом индивидуализме Скляр умеет и любит играть в команде. А для такого альбома: сильного, серьёзного, порой яростного — несомненно, потребовалось полноценное плечо соратников.
В излюбленной Скляром логике этапов, "Ястреб", с одной стороны, зримо наследует пластинке трёхлетней давности "Слово и дело", имеется некоторое продолжение линий, например, "Не реви", "не бросай" переходит в "не предай", — с другой, альбом явно выходит на новые рубежи.
"Ястреб" - дюжина номеров, здоровое разнообразие стилей, близких Скляру: рок, кабаре, шансон, альт-кантри — в оригинальной подаче. Песни одновременно самодостаточные, но и работающие на цельность пластинки. Они взаимодействуют, дополняют друг друга, спорят между собой. Начало и финал альбома закольцованы, и если беззаботное "Интро" обрывается нарастающим тревожным потоком, то финал, в котором двадцать лет спустя вновь проявляется северянинское "Живи, живое!", всё-таки выходит на идею "да здравствует жизнь". Но и жизнь, разумеется, в самых разных, порой противоположных перспективах: от уютного потребительского времяпрепровождения до пути художника как возможности пережить себя. Альбом — пространство коллизий жизни и смерти, но без прямолинейных решений. Скорее за каждой оппозицией возникает потенциальное третье.
Скляр отказывается быть простым наблюдателем, в мире "Ястреба" он властвует полноценно. Он отправляет слушателя на загадочный остров Анзер, самый северный на Соловецком архипелаге, где, как и в Иерусалиме, есть гора Голгофа; делает посвящение Вертинскому как образцу русского характера и артиста; дарит красивую печаль "Жизни и смерти Бабулины Лонгории" — своеобразный диалог с самим собой и ответ на песню "Корабли не тонут". Есть в альбоме и загадочный "Ныряльщик", который сначала уводит в сторону "Песни о рыбаке" из фильма "Человек-амфибия", но затем в ассоциациях всплывают (каюсь за невольный каламбур) "Утопленник" Евгения Головина и "Меж подводных стеблей" Константина Бальмонта; "Я люблю жизнь" написана по мотивам стихотворения Арсения Тарковского "Малютка-жизнь", в котором лирический герой перевоплощается в слово; и ястреб — не то безжалостный хищник, не то посланец богов, не то второе "я" автора.
В центре альбома — уже прогремевшие "Миллионы", с подзаголовком "Когда война на пороге…" Изначально это был прямой отклик-высказывание на донбасские события. Но оказалось, что "Миллионы" — настоящая песня-предчувствие, песня-ощущение, песня-манифест. Это — ответ на всё громче звучащие вызовы истории. Пришли в движение целые континенты. И война здесь — активное начало, формирующее пространство, способное заново открыть простые истины обществу, ситуация, когда "слово и дело" — синонимы.
***
11 марта 20.00 клуб YOTASPACE
Александр Ф. СКЛЯР и ВА-БАНКЪ. ХХХ лет
м. «Ленинский проспект», Орджоникидзе,1 1
Билеты (495)2301030
Экспонат на лабутенах
18 февраля 2016 6
Общество потребления гламур Культура хит группы «Ленинград» и конец эпохи гламура
Из песни, ставшей неожиданным хитом
Не так давно в лексиконе моих знакомых появилось слово "лабутены". Дальше — больше: блогосфера запестрела вариациями и шутками на тему оных. Меня это очень удивило, ибо роскошные и непрактичные туфельки от Christian Louboutin всегда волновали только три группы граждан. Фан-клуб Louboutin-ов был традиционно невелик. Как-то: сушёно-блондинистые гламурные дивы, пасущиеся в бутиках Третьяковского проезда; завистливые юницы, мечтающие вырваться из рутины и — ворваться в мир глянца (потому взахлёб штудирующие журнал "Татлер"); историки моды, которые смотрят на все эти тренды-бренды глазами исследователей, примерно как врачи наблюдают симптомы недугов, а юристы — виды и формы хищений. Но вдруг туфли с ядрёно-рдяными подошвами сделались притчей во языцех.
Интернет-поисковики три недели кряду полыхали от запросов и выдавали, что сие вовсе не "лабутены", а "лубутены", и кто-то поёт не совсем правильно. Итак, в чём же дело? Никакой, право, конспирологии. Народный бард Сергей Шнуров — этот питерский гений сквернословия и резчик "правды-матки" — сварганил очередной шедевр под названием "Экспонат", в нём пелось и даже оралось про "лабутены", ещё и вкупе с умопомрачающими штанами… Ироничные вирши, неброский видеоряд, начисто лишённый спецэффектов, да и вообще — эффектов. Клип в форме небольшого киносюжета, рассказика, хохмы. Девушка спешит на свидание. (Правда, из всего этого могла бы получиться комедия Жоры Крыжовникова часа на два с половиной или дурацкий молодёжный сериал на четыре сезона.) И этот "Экспонат" про лабутены взорвал мозг пресыщенному российскому обывателю, тогда как более изящное творение Шнурова "Платье "Сен-Лоран" от душевных ран" проскользнуло безо всякого ажиотажа. Почему? О, тут слишком многое слилось, отозвалось и спрессовалось.
Для начала немного об авторе, точнее — о его месте в мировой культуре. Сергей Шнуров, бесспорно, одарён, однако сейчас не об этом. Он был одним из талисманов "тучных-нулевых" с их буржуйским благолепием и декларируемой помпезностью. Миллениум бытия. Офисное пространство раздвигалось с фантастической скоростью, ломая ветхие перегородки и заполняя дивный-новый-мир (почти по Хаксли) гаджетами и бодрым хай-теком. На этом фоне явилась целая генерация хомо-постсоветикусов (sic!), мнящих, что умеют работать и отдыхать, тогда как в реальности они не умели ни того, ни другого. Эту бесславную когорту время от времени пинали гуманитарии, вроде Пелевина или Минаева, обрушивая на них то "Поколение Пи", то ещё какой-нибудь душный "Духless". Что им дадено? Сизифов труд и — клубные загулы с пряными девками. Карьера? Тоскливый морок аутсорсинга и унылая бестолочь дистрибьюшена. Куда податься? И тут явился он — апаш, расстрига, ниспровергатель. Шнуров. Ещё пять минут назад хотелось повеситься — как раз на шнуре или на стильных подтяжках от Cerruti, но откуда-то раздалось залихватское: "Ты менеджер среднего звена / Ты не работаешь под, ты работаешь на!.." И вешаться расхотелось. Напротив, душа развернулась, потом — свернулась, и — упитанного юрисконсульта затрясло вприсядку посреди осточертевшего оупен-спейса…
Группу со скромным названием "Ленинград" тогда боготворили вовсе не мальчики из подворотен (как могло бы показаться на первый взгляд), и не суровые рокеры (как тоже могло бы померещиться), и уж тем более не интеллектуалы (которые иной раз любят развязное хулиганство и жонглирование словами). Основной костяк фанатов составили те самые пухлоногие мальчики из менеджерской братии — в 2000-х им было слегка за тридцать; они выросли циничными и — ранимыми, на стыке времён, под бандитскую стрельбу и сладкие рифмы перестроечной попсы. Они шли на юрфак не из любви к правовой справедливости, а из корыстолюбия, дабы получить всё то, о чём так долго брехала реклама. И вот итог мечтаний и метаний: сытый, хорошо обставленный тупичок. Одна отрада — врубить в машине диск Шнура и ослабить галстучек от Pietro Baldini. Сбежать от корпоративного ада и дресс-кода, побыть быдлом, поорать (хотя бы мысленно) матерные паскудства.
Сергей Шнуров — этакий enfant terrible эры тотального глянца. Он был яростно антигламурен в эру гламура, но при этом оказался её порождением и дополнительным смыслом. Антипод — и неотъемлемая часть. Перец на фоне приторной патоки и карамельного парадиза. Его эффектный взрыв про "лабутены" как бы подвёл черту под целой эпохой. Гламур — это не только спесивый гедонизм и розовые диваны в пентхаусе. Это — приоритет формы над содержанием. Можно не быть — главное казаться. Символы роскоши записаны и выучены. Никому нет дела, хороша ли обувь от Лубутена — она маркирует самку экстра-класса, и это — факт. Поэтому бедноватая девочка из "Экспоната" красит подмётки обычных туфель алым лаком. Мир обязан видеть "лабутены" — именно через "а" — неграмотно, исковерканно, подобно тому, как советские филистеры 1970-х говорили "Вранглер", вместо Wrangler, и с придыханием выдавали: Burda-а-а-а с привычным ударением на последнем слоге…
Дополнительный аспект — цвет лабутеновых подошв, а ведь это издавна считывается как элитарность. Когда-то очень давно византийские императоры носили алую обувь, дабы выделяться на фоне подданных. Много веков спустя версальский небожитель, государь Людовик-Солнце, облюбовал туфли на высоких красных каблуках. Это стало символом европейского дворянства и утратило смысл после Французской революции. Поэтому Пушкин нарекает минувшее столетие "эпохой красных каблуков и величавых париков". Пресловутые лабутены — из той же серии. Хрустальная мечта новых Золушек. Кстати, перед нами — препарированный миф о Золушке. Обычная и ничем не замечательная девушка из социальных сетей. Грезит, как водится, о принце. Много и красиво лжёт о себе — это тоже реалия наших дней. Виртуальная данность позволяет "маленькому человеку" не токмо вырасти в собственных глазах, но и прокричать на весь базар: "На выставке Ван Гога я — главный экспонат". Ван Гог не важен и — неважен. Наверное, даже скучен и малопонятен. Он — предлог. На его месте мог быть Ван Дейк или Ван Эйк. Или даже Ван Клиберн, который уж точно не рисовал и давно уже помер, но кому до этого есть дело? "На концерте Вана Клиберна я была разнокалиберна, а на фоне Боттичелли я ходила вся в 'Шанели'". Генеральное направление тут — Я. Остальное — красивенький и необязательный задник. Декорация. Шизофреническое ячество и зашкаливающая самооценка в сочетании с нижайшим КПД и таким же бедственным IQ. Если бы у хрестоматийного Акакия Акакиевича появилась бы возможность вести блог в Живом Журнале и Твиттере, ему бы не пришлось так убиваться по поводу шинели — он бы просто сочинил себе иную биографию — с рысаками, севрским фарфором и балами у предводителя.
Проанализировав "Я‑концепцию" большинства блогеров, вы с интересом обнаружите, что у нас вообще нет "простого народа", зато есть эксклюзивные персонажи, сочетающие гениальность ума с телесными совершенствами, а дворянскую родословную — с красными дипломами престижных вузов. Психологи снисходительно кивают: "Да, сейчас гораздо проще повышать само-значимость — Интернет в помощь". Можно обрабатывать фигуру фотошопом и получать восторги, выдумывать себе головокружительные приключения, бурные романы и даже — новых родственников, вроде расстрелянных аристократов или затерявшихся в эмиграции купцов первой гильдии. Не возбраняется и подтягивание себя-грешного до личного идеала, который в принципе невозможен. Вообразить себя бизнесменом, потомком декабриста и мужем топ-модели… сидя на продавленном диване и слушая воркотню безмозглой тёщи — что может быть слаще?!
Итак, героиня клипа живёт с мамой. Скорее всего, эту маман — корпулентную тётку в бигуди, но в молодёжных лосинах — давным-давно оставил супруг, ибо девочка упоённо врёт на тему "богатого папы". Следующая ложь — о занятиях высоким искусством, о "разных стилях" живописи, в коих девочка не разбирается. Но мир жаждет креативности. Как там у Виктора Пелевина? "Творцы нам тут… не нужны. Криэйтором, Вава, криэйтором". Мы живём в информационную эпоху — ныне уже не столь существенно, кто ты и зачем ты. Важнейшее из искусств — суметь красиво наплести в резюме и в user-info. Информация — лучший товар. Слово само создаёт собственный смысл. "Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт", — напевал мультяшный капитан Врунгель. Сейчас не нужна даже яхта, достаточно лгать, что она есть и уже поднадоела. Феерия имитаций: всё "как бы". Фальшивые сумочки Louis Vuitton, контрафактные айфоны, похвальба чужими авто и несуществующими в природе бриллиантами.
Модно быть творческой — писать книги и картины, посещать курсы декупажа и батика, валять что-нибудь из войлока, стряпать бижутерию, варить натуральное мыло. Фотографировать еду и свои новые ботинки. Когорты визажисток-писательниц с дипломом платного экономико-маркетингового колледжа. Поколение взрослых тунеядок, жрущих смузи на средства всё ещё вкалывающих предков. Потому что девочка ищет себя — она уже накупила профессиональной фототехники и ходит по вечерам учиться у популярного фотомастера. А по выходным — курсы ресторанных критиков и лекции на тему "Как сделаться топовым блогером и начать монетизировать свой блог?" Основная стихия — это стартапы и флэш-мобы, маленькие уютные магазинчики, где, помимо книг, ещё торгуют произведениями "хенд-мейд". Любить всё необычное! И бесполезное. Ежедневно писать банальности в Твиттере и глупости в Живом Журнале. Более того, вся эта сетевая возня воспринимается в качестве общественно-значимой функции. Это важно! Это от сытости, господа. От знания, что всё принесут на тарелочке с голубой каёмочкой. Потому героиня песни и хамит матери, которая, впрочем, давно привыкла. Проблемы отцов и детей как бы нет — все живут в параллельных мирах.
В клипе у Шнура финал оптимистический — девушка падает личиком о паркет, но всё равно бойко вскакивает и устремляется навстречу своему счастью, уже без туфель, как есть, босая. Открывает дверь и оттуда — свет живительным потоком. Будет ли ей счастье с новым кавалером? Или он не способен полюбить её-обычную, и опять придётся врать-врать-врать — про папу-миллионера, страсть к искусствам и лабутены, которые куда-то запропастились? Экономическая нестабильность всегда отрезвляет — роскошь линяет, мозг включается. Шнур подвёл итоги: лабутенов не будет, даже поддельных. Зато Ван Гог — вечен, хотя до него ещё придётся дорасти.
Поделиться:
Апостроф
Поделиться книгой: