Помоги проекту - поделись книгой:
Беловежская пуща
Старожилы древнего леса.
«Лес, точно терем расписной…» – прочтем у Бунина. «Очей очарованье…» – написал Пушкин. В осеннем лесу даже и не поэт им становится – так много красок, запахов, божественной тишины. Даже и малый лесок дарит нам в октябре щемящую сердце «прощальную краску». Что ж говорить о Пуще, об этом «главном лесе» Европы! Никакой храм не сравнится величием с этим храмом Природы. И когда тебе говорят: вот на этом месте литовцы-язычники разжигали костры, ты понимаешь, почему в Литве язычество держалось дольше, чем где-то еще в Европе.
Великий лес! Зеленая парча елей чередуется с золотом кленов и дубняков. Даже в пасмурный день лес светел от листопада, а при солнце, при синем небе кажется, вот-вот ударит золотой колокол и все тут вздрогнет, даже без ветра отдаст земле прощальную желтизну.
«Этому дубу шесть сотен лет…» – говорит женщина-экскурсовод стайке туристов. Всем хочется погладить шершавый ствол великана. Шесть сотен… Что же было в те времена, когда дуб проклюнулся из упавшего в такой же вот день желудя? «Этот – не самый древний. Пойдемте-ка в гущу…» – говорит мой приятель, и мы идем без тропинок по мягкой земле под сережками бересклета, по зарослям папоротника, мимо темных пирамидок можжевельника. «Вот!..» Дубу под семьсот лет. Три человека, взявшись за руки, не могут его обнять. Дуб строен, здоров и может прожить еще многие годы. Даже варвар посчитает грехом покуситься с пилою на это чудо.
Сойка понесла с дуба желудь. Белка высоко в кроне желудь роняет, и он звучно, пробивая этажи леса, падает возле моих ботинок. Литое, гладкое совершенство, из которого может вырасти дуб, но я кладу этот желудь в карман на память. Ежик прошуршал по опавшей листве. Зверек соня ковырялся в рыхлой ветоши возле дуба и оставил бугорок как будто бы просеянной кем-то земли. Сколько поколений всего живого, включая и людей с их страстями, пережил этот царь Времени, окруженный молодыми соснами и дубами, каждому из которых за сотню лет…
Беловежская пуща… В летописях первое упоминание о ней обозначено 983 годом. В те времена Европу покрывали леса первичные, вековые, с волками, медведями, зубрами, турами, леса бездорожные, внушавшие человеку благоговейный страх. Это в них прятался Робин Гуд, в них путешествовал славный рыцарь Айвенго, в них Красная Шапочка действительно могла встретиться с волком. Поэзия Средневековья связана с этим царством лесов. Они были колыбелью европейской цивилизации. Леса тянулись с Британских островов до Италии, от Испании за Днепр до Урала. Леса около Белой вежи (вежа – башня, она цела, ей семьсот лет) были частью великого океана лесов.
Топор извел это царство довольно быстро. Нынешние равнинные леса Европы – это не остаток первобытных лесов, это древостои посаженные, окультуренные – зеленые островки средь житейского моря, похожие больше на рощи. Беловежскую Пущу можно считать наследницей древних европейских лесов. Только тут сохранилось древесное разнообразие, стойкое против болезней, пожаров, стихийных бедствий. Тут сохранились деревья-памятники (главным образом дубы и сосны), возле которых чувствуешь себя муравьишкой.
Весь этот лес – памятник прошлому. Нечто подобное держалось долго в других местах: Муромский лес, Брянский, Теллермановский, Усманский бор, Бузулукский. Увы, слава некоторых сохранилась только в названии. А Пуща цела. И четыре года назад включена в список важнейших природных ценностей на земном шаре.
Конечно, лес этот не вполне первобытен. Его во многих направленьях пересекают дороги, его покрывает квартальная сетка (первое лесоустройство в России было проведено здесь – 1842 – 1847 годы). При всей «дикости» Пущи в ней не осталось места для жизни медведей (последние исчезли в 1887 году).
Пуща была «под Литвой» и «под Польшей», принадлежала семье русского царя. Ее то берегли, то терзали. Немцы в Первую мировую войну, заняв здешние земли, немедленно проложили в Пуще 300 (!) километров узкоколейных железных дорог, построили четыре лесопильных завода. За два года лихорадочного грабежа отсюда вывезли четыре миллиона кубов древесины высочайшего качества («дуб на мировом рынке шел по цене шоколада»).
Вслед за немцами по концессии, взятой у Польши, вековые дубы и сосны валила английская фирма «Центура». Раны, нанесенные Пуще, не затянулись поныне. Проезжая по местам бывших узкоколеек, видишь плешины – тут были склады и лесопилки.
Сегодня Пуща находится в двух государствах – в Польше и Белоруссии. Поляки заповедали только десятую часть леса-памятника, в остальном ведут рубки. В Белоруссии заповедана вся территория Пущи, но мелиорация, которой увлекались в этих краях, превращая болота в пашни и сенокосы, понизила уровень грунтовых вод, что быстро сказалось на пущинских древостоях – ель стала сохнуть.
И все же многим терзаниям вопреки европейская древность жива. Пуща объявлена Национальным парком Белоруссии. На территории бывшего Советского Союза это единственный национальный парк, отвечающий принятым мировым нормам. Тут высокого класса гостиницы, хорошие дороги, лесные приюты, хороший музей, ресторан. Пуща открыта для экскурсантов и ценителей отдыха среди леса.
Вопреки ожиданьям развала, какой видим мы повсеместно, тут сохранилось нормальное хозяйственное кровообращение. Трудности – как везде, но то ли жирок поднакоплен тут был, то ли в хороших хозяйских руках находится этот особой ценности «музей под открытым небом», но восемьсот (!) работников Пущи чувствуют свою нужность и берегут то, что для Белоруссии, несомненно, является главной из всех ценностей.
В растительном мире Пущи дуб – главный герой, в животном фигура главная – зубр.
Зубр – древний жилец планеты. Обитал он когда-то по всей Европе аж до Урала. Пережил мамонта. Укрывали его леса. С исчезновением лесов исчез повсеместно и зубр. Беловежская пуща стала его последним прибежищем. Но и тут копье, арбалет и ружье стерегли зверя во все времена. Крупная эта дичь была объектом «королевских охот», но покушались на великана и браконьеры. В начале прошлого века в Пуще жило три с половиной сотни зверей. Через пятьсот лет численность зубров благодаря охране и подкормке перевалила за тысячу. А потом покатилось все под гору. Тому способствовала мировая война – Пуща теряла не только свои древостои, но и животных. В 1915 году было тут 300 зубров, через год – 100. В 1919 году лесник из деревни Сточек Варфоломей Шпакович увековечил себя, прикончив последнего зубра.
Но свеча не погасла. Зубров спасли, собрав остатки их в зоопарках и выпустив в Пущу. Древний лес давних своих обитателей приютил, защитил и дал им размножиться. Сейчас только на белорусской стороне леса обитает три сотни зверей.
Не углубляясь в Пущу, зубров можно увидеть в загоне. Сама древность глядит на тебя сливовым глазом, почесываясь о корягу. Животное не кроткое, но и не свирепое. Стихотворец 1502 года писал: «Ты его не тронь, и он тебя не тронет».
Вольно под пологом леса бродят три стада зубров. При желании их можно всегда увидеть – предпочитают пастись на опушках и на полянах. Выглядят неповоротливыми тугодумами. Но впечатление это обманчиво. При опасности срываются с места, как будто ветер их сдул, – только треск, стихающий в чаще.
Зубру без Пущи некуда деться. Но и Пуща без зубра сразу бы потеряла свой колорит, свою «дикость» и древность. Зубра тут берегут. Зимой подкармливают. В разных местах леса я видел уже набитые сеном сараи…
И много у зубра соседей. В посаженном монокультурном лесу (сплошные ельники, сосняки, березняк, тополевник) жизнь бедна, временами кажется, нет ее вовсе. А Пуща с ее растительным разнообразием держит под пологом множество разных жильцов.
Чаще всего тут видишь оленей. Перебегают дорогу косуля, кабан. Обычна рысь. Есть волки. Лиса, барсук, енотовидная собака, куница, бобр, выдра, белка, заяц-русак живут бок о бок. Птицы – от филина до крошек крапивника и королька. Аисты – оба: черный и белый. Черный редок и нелюдим, белый, как и везде, льнет к человеку. Устроили в Пуще два водоема – немедленно появились повсюду редкие белохвостые орланы и загнездились лебеди.
С радостью видишь в Пуще черного в красной шапочке дятла-желну и с удивленьем – кедровку. Эта обычная жительница Сибири изредка (залетно) появляется в серединной России, а тут эта птица – «своя», оседлая. Питается желудями, семенами сосны и, соседствуя с глухарями, подтверждает: Пуща – это южная часть европейской тайги. Всем зверям, исключая только медведей, есть в «старинном» лесу прибежище.
Но эта густо замешенная жизнь зависит полностью от людей, от их сердца и разума. Многочисленные ныне олени в этом для них благодатнейшем месте изведены были полностью. В 1705 году не осталось ни одного! Но, слава богу, осталась Пуща. Завезли в нее из другого места оленей. И сейчас их столько, что надо уже сокращать, уже не всех может прокормить Пуща.
Хотя бы два слова надо сказать об охотах в древнем лесу. Были они тут всегда. В 1409 году для славянского войска перед Грюнвальдской битвой в Пуще заготавливали провиант – били зубров, оленей и кабанов. При походе Наполеона в Россию Пуща стала местом сражений, а шедший вслед за французами австрийский корпус опять же в этих лесах запасал провиант. А уж сколько вельможного люда приезжало сюда поохотиться! Древние князья могли показать тут доблесть, с копьем на коне вступая в единоборство со зверем. А вот на снимке вижу царя Николая II. Сидит с ружьишком в спокойной позе на раскладном стульчике. Эта охота уже без всякого риска. Урон несли только звери. На царской охоте в 1897 году в Пуще было убито 35 зубров, 25 оленей, 37 ланей, 69 кабанов… Еще более «добычливой» была охота 1900 года.
В советское время в Пущу, считавшуюся заповедником, стали наезжать с ружьями секретари и генеральные секретари. «Машеров, настреляв дичи, посылал в Минске мясо своим друзьям». «Хрущев, убив оленя, подходил, трогал его сапогом, говорил: «Мясо сдать…» «Брежнев не стеснялся бить зверей из-под фар». Чтобы как-то прикрыть недозволенность стрельбы в заповеднике, Пущу сделали «заповедно-охотничьей территорией», иначе говоря, местом охоты для избранных, для тех, кто и ныне способен стрелять зверей с вертолета, кто может убить зараз пятьдесят уток (по закону можно лишь двух)…
В последнее время приезд вельможного люда в Пущу не наблюдался. Сиротливо стоит в окружении сосен ставший в один день знаменитым охотничий дом, построенный для Хрущева. В нем в декабре 1991 года втайне от народов большой страны «тремя зубрами» из славянских столиц был оформлен развал великого государства. «Вот окно Ельцина, а это – Бурбулиса… А в рубленом доме жили Шахрай и Козырев. А тут – Шушкевич, Кравчук… Говорят, прямо отсюда позвонили сообщить приятную для него весть американскому президенту, – рассказывает лесник и заканчивает словами: – Большое черное дело…»
…А Пуща – «терем расписной» – уже зябнет от легких ночных морозов, от долгих туманов. Пуща спокойна и равнодушна к страстям человеческим. Много всего повидали ее дубравы. Но молчаливы. И, умирая, ничего не расскажут.
• Фото автора. 18 октября 1996 г.
Лестница жизни
Две недели назад ехал я в поезде с дагестанцем. Глядели в окно, говорили… Камал живет где-то под Брестом, но сердце его в горах. Говорил он о кизячном дыме, об овцах. О горных тропинках, о скудности горной жизни, о причинах вражды между горцами – «жизненное пространство»! И зашел разговор о влиянии высоты на жизнь. «О, еще как влияет! В нашем Кули вызревают яблоки, груши, черешня. Аул Хафек через ущелье напротив, крикни – услышат. В нем яблони, вишни, черешни тоже цветут, но вызревает только картошка. Почему? Разница в высоте. Всего триста метров, а жизнь другая».
На этажах высоты жизнь различается очень сильно. В горах, находясь в одной географической точке, из тропического леса, саванны или тайги можно подняться в арктическую зону – снег, лед и ничего больше, никакой жизни! Килиманджаро в Африке – гора не бог весь какой красоты, но воспета всякими средствами – от рекламных картинок до рассказов Хемингуэя. Экзотика! У подножия ходят зебры, слоны и жирафы, а вверху белеет чудо для Африки – снег.
Край жизни. Альпинистов сюда сопровождают лишь вороны.
Когда в Индии с юга подбираешься к Гималаям, видишь ту же экзотику: жирная зелень леса и вдруг на фоне синего неба – белый зубец. Это снег, вечный снег на высоте восьми тысяч метров. Температура с поднятием вверх через каждые двести метров опускается на один градус. Прикидываешь: там, где белеет этот зубец, мороз за сорок. Но тут, у подножия горы, жарко, люди в рубашках. Альпинисты, нагруженные теплой одеждой, выглядят странно.
По мере того как поднимаешься вверх, человеческий муравейник вдруг исчезает. Высота не может кормить столько людей, сколько кормит равнина. Редкие деревеньки. Щепотка домиков на уступе горы – желтеют початки кукурузы на плоских крышах, пашня, отвоеванная у гор, кружевными террасами окаймляет деревню, у околицы бродят низкорослые буйволы, мальчишка-пастух стоит на уступе. Другая деревня напротив – через ущелье. Если в гости, по тропке вниз, а потом вверх – полдня пути. Но меж деревьями над ущельем натянут канат. В подвесной тележке по воздуху можно добраться минут за двадцать.
Ламы – жители высокогорий Южной Америки.
Выше – еще деревни, но реже и реже. А дальше встретишь лишь пастухов. Выше их – мир охотников. Ну а к снегам и дальше по ним ходят лишь альпинисты. «Стационарная» жизнь человека в Тибете и в американских Андах теплится на высоте четырех тысяч метров. Выше, сознательно обрекая себя на трудности, живут монахи в монастырях либо добытчики серебра. Высшая точка «стационарной» человеческой жизни как рекорд отмечена на высоте шести километров. Для равнинного человека, у которого на высоте уже трех километров болит голова, жизнь в монашеском поднебесье немыслима. Только альпинисты, утверждая силу человеческого духа, поднимаются еще выше, часто расплачиваясь за это здоровьем и даже жизнью.
Ну а животные и растения, как высоко они поднимаются? Тот нам родственный мир, не озабоченный ни мыслью о Боге, ни спортивными достижениями, на горных этажах размещается в соответствии с температурой, влажностью, характером почвы и силой ветра. Эти условия определяют каждому свое место.
Кто поднимался в горы с подножия, видел плодоносящие заросли в самом низу. Повыше лес станет лиственным, как в средних широтах, к зиме пожелтевший наряд свой он сбрасывает. А выше – лес хвойный. Пролетая в Саянах к жилищу Лыковых, я всегда вижу эту границу. За хвойным лесом следует смесь – пестрота деревьев и луговин, а выше – сплошные луга. (Закономерность распространения жизни по высоте изучали в первую очередь в Альпах, поэтому всюду луга в горах называют альпийскими.) За ними выше – лишь травка между камнями, потом лишь голые камни, а выше – камни, покрытые снегом. Жизнь практически тут кончается – никаких тебе эдельвейсов, никакой даже низкорослой, стойкой к ветрам и морозам березки.
Смена растительных зон на земле – от пустынь, степей, лесостепи к широколиственным, а потом к хвойным лесам, к тундре и арктическим льдам – занимает сотни или даже тысячи километров. В горах же смена перечисленных зон (поясов) растительности происходит быстро – через сотни метров! В течение дня или двух можно побывать в субтропиках и приблизиться к «Арктике». (Важно заметить: эта «лестница жизни» неодинакова для гор экватора или, например, для Альп, Кавказа, Алтая, Саян, Памира, где высотные пояса-зоны обозначены очень четко.)
А мир животных привязан к миру растительному и вместе с ним также к температурам, давлению атмосферы, убывающей «густоте» воздуха. Лося вы встретите в самом низу у пойменной речки. (Пролетая в тупик к Агафье, я видел лосей всегда на одной высоте.) Кабаны тоже внизу. Олени поднимаются выше, их часто видишь на границе леса и альпийских лугов. Хищники – волки, лисы, шакалы, рыси – тоже держатся в этой зоне, не поднимаясь туда, где холодно, ветрено и пустынно. Эти звери, имея места излюбленные, могут, однако, мигрировать по сезонам, спускаясь зимою в нижние горизонты, где потеплее и посытнее, и поднимаясь летом за прохладою кверху. Но тоже где как. В Саянах в июне – июле видишь медвежьи свадьбы в лугах, чуть ниже каменных осыпей. А на Камчатке в это же время медведи спускаются в самый низ к рекам – рыба идет! В Африке в поисках прохлады и сочной еды слоны поднимаются ввысь (и довольно легко!) до двух километров.
Но эти перемены мест совершаются в поясах «жизненного комфорта». А животные, обитающие выше, приспособлены к жизни очень суровой. Например, у крошки колибри, собирающей нектар с цветов в верховьях реки Амазонки, температура тела ночью падает почти наполовину. Лягушки в тех же местах окрашены в черный цвет, чтобы скорее согреться с восходом солнца. Некоторые ящерицы в горах приспособились размножаться однополым путем (без оплодотворенья). Сурки и суслики на холодное время впадают в оцепененье (анабиоз), когда жизнь в организме теплится еле-еле. А симпатичный грызун пищуха (прозвище – сеноставка) запасает на суровое время сухую траву.
Но есть наверху и такие, что даже в морозное и ветреное время не засыпают и не спускаются к спасительному теплу. В первую очередь это горные козлы и бараны, пищевое довольствие которых – сухие редкие травы в камнях. В азиатских горах привязан к ним хищник – снежный леопард ирбис. Он тоже держится выше лесного относительно теплого пояса.
И есть в горах благодетели человека, помогающие ему существовать у самой границы возможного. В Южной Америке это безгорбые верблюды альпака и ламы, а в азиатских горах – знаменитые яки. И те и другие сохранили дикие формы жизни, но, став домашними, служат людям.
В цепочке: олень – для севера, лошадь – для средних широт, слон – для джунглей, верблюд – для пустыни, ослик – для жарких предгорий, як служит человеку в горах с такой же отдачей, как северянам служит олень.
Во-первых, як – это транспорт. Стокилограммовый груз и двух ребятишек между тюков и мешков несет это медлительное, похожее на корову животное. Длинная шерсть яка – это кошма, теплая одежда, чулки, веревки и всякие покрывала, защищающие от стужи. Мясо яка – главная пища зимой. Кожа идет на обувку, некоторые внутренности – на лекарства. И молоко! Дает его ячка немного – всего один литр в сутки, но оно настолько жирное, что прямо из него сбивается масло, варится сыр. Даже навоз – «лепешки» яков на высоте выше более пяти тысяч метров, где нет ни единой веточки, – драгоценность, топливо для костра и жилища. При всем этом як не требует сена зимой, сам находит в снегу щетинку скудных высохших трав.
В природе есть дикие яки. Никто не знает, сколько их сохранилось. Одомашненных яков в Азии больше двенадцати миллионов. Это самое крупное из млекопитающих, способное жить в почти безжизненной обстановке.
Теперь мысленно пробежим взглядом горы от подножий, где жизнь замешена очень густо, до мест, где леса исчезают и все живое уже начинает специализироваться, приспосабливаться к высотам. Выше альпийских лугов все живое уже можно считать по пальцам.
Кто же забирается выше яков, козлов и баранов? Практически только птицы: в Америке – кондоры, в Азии – грифы, бородачи. С высоты они осматривают огромные пространства, зорким глазом замечают поживу – погибших и падших животных.
За альпинистами в зону снежных вершин поднимаются вороны. Но этим спутникам верхолазы не очень рады – ворон норовит похозяйничать в лагере, где все на счету, на пределе, да и промысел птицы в этих местах зловещий. Ногами выше человека в горах не поднимается никто, а вот на крыльях снежные Гималаи пересекают гуси. Другие птицы в миграциях с юга на север и обратно на юг знают проходы, где можно перевалить горы на доступной им высоте. Гуси же летят в Индию из Сибири над вершинами Гималаев – девять-десять тысяч метров! Мороз им ничто, лишь бы не попасть в шторм. В заповеднике Бхаратпур я видел стаю таких гусей. Они плескались и радостно гоготали, празднуя окончание путешествия из Сибири над снежными пиками.
• Фото из архива В. Пескова. 1 ноября 1996 г.
Бамбук
Сегодня поговорим не о животных – о травке. Но знаменитой. Впрочем, не многие знают, что бамбук – вовсе не дерево, а трава (родственник пшеницы и риса), достигающая фантастических размеров.
Мы знаем тонкий бамбук – легкие удилища и лыжные палки. Правда, прекрасные эти послания Азии вытеснил пластик, и лишь какую-нибудь старушку встретишь на лыжне с бамбуковыми опорами.
Слово «бамбук» остановило меня, когда неделю назад листал я вьетнамский блокнот. Там это слово да еще с прибавкою восклицательных знаков встречалось на каждом листке. И есть описание встречи в джунглях, где прямо шел разговор о бамбуке.
Сидели мы там с охотником-стариком в лесной избушке на сваях. Посредине пола горел камелек, над ним висел чугунный котел с водою, в которой старик вымачивал, парил бамбук и тут же употреблял его в дело – плел корзины. «О, растение это послано людям богом!» Поясняя эти слова, старик попросил меня глянуть вокруг. «Я спал в бамбуковой колыбельке, и в могилу отнесут меня на бамбуковых жердях. Стены хижины, ее потолок, лестница вниз от двери – все из бамбука. Этот стол и эта скамейка – бамбук. Ложка – бамбуковая. Игрушки, которые помню с детства, были сделаны из бамбука. Удилище для рыбной ловли, палка, на которую опираюсь, изгородь на этом клочке земли – все из бамбука. И ем я бамбук. Буйвол мой, посмотрите, его жует. Мир моей жизни маленький. Но и в большой жизни, приглядитесь, вы увидите – бамбук, всюду бамбук…»
Панда-лакомка обожает бамбук.
После беседы вышли мы на площадку у двери. Старик показал мне частые заросли за поляной. «Вот он, любуйтесь!» Я не нашел монотонную зелень бамбука очень красивой. Но, может, и наш березняк или ельник не тронул бы сердце жителя тропиков.
«Для меня бамбук – это жизнь», – сказал старик на прощанье, довольный, что гость проявил интерес к месту, где он живет, и к кропотливой его работе. «Это – на память, зверей отпугивать, – сказал охотник и протянул мне свисточек вроде тех, какими у нас пользуются милиционеры. – Тоже, как видите, из бамбука».
Было это в 1959 году. Конечно, старика уже нет. Но хижина его на сваях еще может в лесу стоять, и корзины его из бамбука еще служат для хранения риса. Бамбук долговечен. Пишут, в Китае на реке Мин (провинция Сычуань) есть мост, возраст которого определяют в тысячу лет. И он действует! Это не восьмое, а, возможно, первое чудо света, сработанное из бамбука.
Что еще делают из этой странной гигантской травы? Мой знакомый старик жил в маленьком лесном мире. Но и в мире большом – с горами, дорогами, громадными и маленькими мостами, висящими, как паутина, на горных тропах, бамбук занимает так много места, что не единожды сказано: «Ни одно растение на земле не имеет столько применений, сколько бамбук».
В Индии я видел, как строят дом. Весь он (двадцать шесть этажей!) был в кружеве строительных лесов. Они, как сказочная каркасная конструкция, были собраны из легких бамбуковых шестов. Рядом в садике старик поливал цветы. Его ведра были бамбуковые: отпилили по куску полого стебля в нужных местах – и ведра готовы. Бамбук так прочен и так упруг, что в цементных постройках из него делают арматуру. Он годен для водопроводных труб, сточных желобов, на «воздушных» бамбуковых плотах сплавляют по рекам породы дерева, тонущие в воде. Не только удочки, сложные рыболовные снасти (водные изгороди и подъемники) – все бамбук.
На пластинках бамбуковой кожуры еще в XI веке до нашей эры китайцы, как на папирусе египтяне, делали свои записи и даже сшивали из этих пластинок книги. Недавно в гробнице некоей ханской династии обнаружили «книгу», сшитую из 312 бамбуковых пластинок. Сегодня бумагу делают из размолотой целлюлозы. Бумага является дефицитным, все время дорожающим продуктом. Леса планеты состригаются на потребу печатным машинам. И надежды людей связываются с бамбуком – бумага из него превосходная, и очень быстро бамбук растет.
Что касается быта людей в Южной Азии, то немыслимо перечислить все, что тут делают из бамбука: жилые постройки, изгороди, мебель, посуда, игрушки, музыкальные инструменты, костыли, трости, занавеси, циновки, зонтики, головные уборы, палочки для писания, ложки, вилки, зубочистки…
Прочен, легок, упруг, долговечен бамбук. В древности из бамбука делали луки и стрелы. Рассмотрите на снимке самурайские доспехи этих нынешних фехтовальщиков – они из бамбука. Эдисон, когда искал материал для нити накаливанья в электролампе, перепробовал сотни разных материалов. Наилучшим ему показалась нить из бамбука.
И еще. Бамбук съедобен! То, что буйвол у дома вьетнамского старика с аппетитом пережевывал листья бамбука, – не шутка. Почти исключительно только бамбуком питается «китайский медведь» панда. Увидишь бамбук и на столе человека. Интересным был во время моего путешествия ужин в Ханое. Приветствовать молодежь за столом минут на двадцать появился дедушка Хо (Хо Ши Мин). Ему сказали, наверное, что гость из Москвы особо интересовался в поездках животным миром и много расспрашивал о бамбуке. По знаку дедушки Хо передо мной оказалась тарелка с экзотическим блюдом.
«Жаркое из удава. Приправа – из молодого бамбука», – сказал, улыбаясь, повар. Все, не помня себя, я отведал. Жаркое из удава во Вьетнаме – редкое лакомство. Бамбук же доступен всем. Не следует думать, однако, что к столу подается нечто знакомое нам по удилищам. Нет. Съедобный бамбук – это нежные молодые, подземные, еще не увидевшие солнца ростки. Чтобы вырастить их покрупнее, над ростками насыпают рыхлую землю. Не скажу, что еда из бамбука была очень вкусной, но экзотика тоже чего-нибудь стоит. Едоки же в Китае, Вьетнаме, Японии, Бирме, Камбодже считают бамбук таким же подспорьем в еде, как мы, к примеру, грибы. «Бамбук – друг человека!» – воскликнула переводчица, с которой мы листали трактат под названием «Бамбук – гигантские травы».
«Бамбук – это целый мир, это поэзия и почти что религия», – прочли мы в трактате. Рассказывается, что традиционная китайская и японская живопись имеет символы преодоления трудностей: зимняя слива, сосна и бамбук. «Бамбук под снегом согнется, но не сломается и потом обязательно распрямится». «Иероглиф, означающий слово «смысл», пишется в виде двух побегов бамбука». О бамбуке есть целая наука. Решать текущие проблемы этой «славной травы» собираются на конгрессы.
Бамбук на земле растет в экваториальном поясе. По континентам нет его только в Антарктике и Европе. Он зеленый весь год, хотя поднимается в горы до четырех километров. У нас естественные заросли бамбука покрывают острова Курильской гряды. Но так же, как кедровый стланик отличается от великанов кедров, так курильский бамбук отличается от тропического.
Всего в мире около тысячи видов бамбука. Самый мощный (стволы – тридцать сантиметров в диаметре, высота – до сорока метров) произрастает в Бирме. Есть бамбук не трубчатый, а с плотною сердцевиной. Некоторые виды бамбука имеют не коленчатый ствол, а как бы витой (закрепившиеся мутации). Некоторые формы бамбука выращивают не ради практических целей, а только для красоты. Центр знаний об этой «гигантской траве» находится в японском Киото – плантации, лаборатории, специалисты, коллекции вещей и бамбука.
Два любопытнейших факта из мира бамбука. Гигантская эта трава размножается вегетативно – побегами от корней. Но и семенами тоже. Цветет бамбук редко: один вид – раз в тридцать лет, другой – в шестьдесят, третий – в сто двадцать. И почти мистический факт: один и тот же вид бамбука, где бы ни рос, цветет в один и тот же год – такова жизненная программа. Со смертью бамбука погибают все привязанные к нему растительные сообщества. И панды, с пищевой привязкой к бамбуку, при горной изоляции, могут вдруг оказаться без пищи. Семена, уроненные отцветшим и погибшим бамбуком, прорастают не враз. Лежат на земле пять-шесть лет и только потом пускают росток.
Растет бамбук фантастически быстро. За сутки побег поднимается над землей более чем на метр – пять сантиметров за час! Изощренная жестокость человека использовала это для мучения жертв. В Древнем Китае осужденного на смерть клали на землю, и бамбук прорастал через тело. С веками жестокость людей не убавилась, но о «бамбуковой казни» сейчас можно прочесть лишь в старых хрониках. А вот послушать (!), как растет бамбук, почитатели этой травы собираются: «Слышно, как шуршит земля, раздвигаемая ростком». Подчеркнем: это не метафора о какой-то сверхъестественной чуткости какого-то человека – «слышит, как растут травы». Это реальные звуки. Никакое растение на земле не растет быстрей, чем бамбук.
• Фото из архива В. Пескова. 6 ноября 1996 г.
Северный демон
Покрытые снегом сопки с прозрачным гнутым березняком. Видимость превосходная, даже птичьи следы различаются с вертолета. И вдруг из сопок к темной извилистой речке – четкая линия следа. Делаем разворот и видим коричневатого зверя. По рыхлому снегу он споро движется к незамерзшей воде с явной целью поживиться мертвой отнерестившейся рыбой. Росомаха! Любой другой зверь побрезгует измочаленным тухлым лососем, а росомаха съест.
Летел я с охотниками. Когда приземлились, стал расспрашивать о росомахе и понял: для добытчиков пушнины росомаха – исчадие ада. В самом деле, пройдет охотник свой «путик» (маршрут с ловушками), насторожит десятки капканов, тщательно их укрепит, разложит приманку (адский труд!), но до того, как охотник вернется проверить снасти, кто-то другой каждый капкан посетит – собьет насторожку, сожрет приманку, а если в капканы попались соболь, песец, лисица, то будут съедены тут же или где-нибудь спрятаны. Промысловик знает: это дело росомахи. В отсутствие охотника этот зверь заберется в избушку, дверь закрыта – пролезет в окошко, «прогрызет доску толщиною в два пальца, подкоп сделает и поживится всем, что найдет, но главное – все разбросает, рассыплет, растреплет, обмочит».
Росомаха. По выносливости равных ей нет.
Поделиться книгой: