Помоги проекту - поделись книгой:
День прошел, другой кончился. Незаметно Марфу в сон клонить стало, а на морозе ежели заснуть, то и замерзнуть недолго.
Кащей, владения лесные объезжая, подивился сильно, на болоте дальнем смертного увидав. Заблудился что ль ненароком, думает, и душу свою отдал. Но как поближе подошел, сразу понял — дух это, девой обернувшийся.
Не раздумывая долго, бросил он Марфу в сани и к Бабе Яге помчался. Та у печки её оттаивать посадила, а потом водичкой живой спрыснула и встряхнула малость.
Пришла Марфа в себя, видит — Кащей перед ней стоит. В ноги к нему бросилась и на небеса с собой взять умоляет. Все про Перуна да любимого черта Ивана, без которого жить не может, лопочет.
Успокоила ее Яга еле-еле. На лавку посадила и подробно все рассказать заставила. Как услышали они историю дочери Водяного, Странника-пустобреха нехорошими словами помянули. Да и объяснили ей, легковерной, что нету у них лестницы на небеса. Кащей разве что морозу напустить может или в мир подземный забрать. А к Перуну через сферы небесные добираться надобно.
Залилась тут Марфа слезами горючими, но делать нечего. Отправилась она с Ягой к лазу подземному и вслед за семейством своим в Пекло до весны ушла.
Как только солнышко землю пригрело, да на проталинах зелень первая показалася, духи лесные из-под земли возвращаться начали.
Марфа хоть и проспала остаток зимы во тьме кромешной, но ничего не забыла. И как в доме отцовском да на болоте порядок навели, сразу к Бабе Яге в гости отправилась.
Пожалела Старая деву непутевую. Лешие молодые давно уж ей сказывали, как ловили ее средь поля в грозу страшную. Не захотела Яга грех на душу брать, Марфу в ступу посадила, и понеслись они от леса Заповедного прочь.
Объяснила Яга ей наскоро, что в деле этом только Змей Двенадцатиглавый помочь может.[69] Властвует он над ветрами буйными, и сферы небесные доступны ему. Но чтоб духов лесных не пугать, да дерев ненароком не повалить, повстречаться с ним лучше подальше от мест Заповедных.
Прилетели они на гору высокую. Яга Марфу пониже оставила, а сама на вершину поднялась. Но наперед научила:
— Духам небесным по цветочку из венка своего отдавай. Вспомнят они землю цветущую и, глядишь, помочь тебе захотят.
Видит Марфа — сияние от вершины исходить начало, и уж не Баба Яга посреди него стоит, а богиня неведомая в одеждах серебряных.[70] Как руки та вскинула, вихри быстрые вкруг неё закружились, и воздух сгущаться стал. Камни огромные вниз покатились, а снег с хребтов горных в долины сорвался.
Дочь Водяного от страха на землю повалилася. Глаза зажмурила и лежит ни жива, ни мертва. Только чувствует — подхватило её что-то и вверх подняло. А как глаза раскрыть осмелилась, видит — несет её Змей огромный, сферы небесные одну за другой пронизывая.
Вскоре и дворец Перунов, на туче стоящий, показался. Слезла Марфа с возничего летучего и к конюшенным сразу отправилась. Предупредила её Баба Яга, мол, те наверняка больше других знать и слышать могли.
По ржанию коней богатырских нашла Марфа слуг Перуновых и выспрашивать их об Иване принялась. Нет ли среди них черта с рогом отломленным.
А те в ответ, мол, хозяйство у Перуна большое стало, разве упомнить всех можно. Но вспомнил один, что однорогий точно был. Громовержец его в тучу градовую определил, а больше они ничего не ведают.[71] Лети, говорят, к грозовой горе. Там все они до поры до времени вкруг вершины ходят.
Отблагодарила Марфа конюшенных цветочками из венка своего и к Змею обратно направилась. Понес он ее к горе заветной. Только глядит — кружит вкруг нее туч видимо-невидимо. Как же нужную-то средь них отыскать можно?
Но Змей ее на вершину самую доставил. Сидит на ней дух свирепый, глазами огненными на гостью уставился.
У той от вида его страшного язык отнялся, слово молвить не может. Сняла она тогда венок из цветов полевых и духу протягивает. Глядит, огонь в глазищах поутих малость. Взял он подарок Марфы, со всех сторон разглядывает, цветочки рукой поглаживает.
— Чего тебе, — спрашивает, — на горе грозовой надобно?
Марфа в ноги к нему пала и дозволения просит любимого своего хоть глазком одним повидать. И примета, мол, у него особая имеется — рога правого половины не хватает.
Усмехнулся дух огненный на слова ее, но тучу одну к горе притянул.
Видит Марфа — Иван внутри без устали носится. Копытами пар небесный в комочки сбивает и дыханьем ледяным замораживает. Стала она звать его, по имени выкликивать. А тот лишь мельком взглянул и дальше по туче клубящейся бегать принялся.
Не помнил он больше жизнь свою прежнюю.
Заплакала Марфа от горя-злосчастия, только слезы те сразу в ледышки превращаться начали, и холод небесный внутрь пробираться стал. Но Змей летучий дело свое хорошо помнил, подхватил её и вниз со всех крыльев бросился.
Как вернулась Марфа в избушку лесную, отогрелась чуток от дыханья небесного, так Яге все и поведала.
А та в ответ и говорит:
— Проголодалась я что-то от пути дальнего, да и тебе, родимой, подкрепиться давно пора. Опосля трапезы думать да решать будем.
Марфа на стол из печи все поставила, села и в окошко глядит горестно. Еле уговорила ее Яга хлебца одного откушать. А хлебец тот непростой был — зельем забвенья приправленный.
Потекла у Марфы с тех пор жизнь обычная. Отцу с матушкой помогает, по дому прибирается. Помнила она об Иване — черте любимом, но теперь это как сон было и душу больше не бередило.
А вскоре Кикимора её к делу своему пристроила.
Но здесь уж другая сказка начинается.
А этой конец пришел.
Что за дело такое у Кикиморы, в главе шестнадцатой сказывается.
А дальше нас повествование о Стасе ждет.
Глава 13. СТАС
Как раз после именин Земли-матушки мечта Стаса сбылась наконец-то.[72] Утром в дверь избушки стук негромкий раздался. Отворил, а там Кикимора стоит и детишек за руки держит.
— Ушла, — говорит, — я от Терентия, мужа своего. Хочешь, давай все вместе жить будем.
Стас на радостях любимую на руки поднял да так через порог и перенес. Правда, стыдно ему стало, что грязно и не прибрано в доме у него. Но Кикимора сразу тряпку в руки взяла и даже детишек пыль протирать заставила. Так что к вечеру в избушке уютнее уже было, хотя из-за кроватей детских и потесниться малость пришлось.
На следующий день повела она старших в Школу лесную пристраивать, а Стас с младшенькой Анютой дома сидеть остался. Никогда он прежде с детьми так долго не бывал и в начале баллады свои читать пробовал. Только дитяти слушать их быстро наскучило, и стала она поиграть с ней требовать.
Пришлось из лавки и дерюги, что на дворе лежала, дракона летучего сотворять. Сели они на него верхом и над лесами да полями полетели земли заморские осматривать. А по дороге Стас истории всякие рассказывать принялся, что по записям Иосифа помнил.[73]
Через неделю освоился он с занятием новым. Старшие все больше в Школе пропадали, а вечером уроки делали. Так что главной заботой его младшенькая была.
Рассказал он как-то Анюте о дереве денежном. Мол, берешь монетку золотую и в Месте чудес в ямку закапываешь. Ежели не лениться и за ростком пробившимся ухаживать каждодневно — водицей ключевой поливать да заклинания сказывать, то вырастет со временем дерево превеликое. А вместо листьев на нем новые монетки висеть будут.
Дитяти вся в мамку свою была. Тут же глазенки загорелись, и дерево сажать сразу идти собралась.
Взяли они золотой, что еще от барона фон Мюнха остался, и место волшебное искать двинулись. Долго вкруг дома по лесу побродить пришлось. Стас, то под осиною копнет, то под кустом ракитовым. Землю понюхает, помнет и все время: «Не подходит», говорит.
Устала Анюта и капризничать начала. Тут сразу Место чудес и обнаружилось — прямо во дворе, от дома недалече. Закопали они золотой, водицею полили и обедать пошли. Но Анюта потом каждый час смотреть бегала, не выросло ли чего. Даже ночью идти порывалась, еле Кикимора ее успокоила и спать обратно увела.
День следующий весь в заботах прошел. Дитяти вкруг дерева будущего ходит, песенки, чтоб лучше росло, распевает. Но росток все никак показываться не желал. Объяснил тогда Стас, что решило дерево, наверное, с корней начать. И ежели пела она с чувством и вдохновением, под землей уж точно чего-нибудь, да народилось. Раскопали они холмик, а там три монетки лежат. Анюта от счастья полдня по двору прыгала, а как маму увидела, сразу бросилась со всех ног о чуде небывалом рассказывать.
А еще с ней Стас в волшебство заветное играл. Бывало, посадит на колени, и колдовать вместе начинают.
— Кара-тумба, тумба-бумба. Кара-тумба, бум-бум-бум. Лапу-удра, тара-кудра, кара-мара, бара-пум.
И потом искать по дому идут. Ежели не находили ничего, то переколдовывать приходилось. Знать, ошибку где-то в заклинании допустили. Но со второго раза всегда игрушки да вещицы невеликие, то в кроватке Анютиной, то под столом, а то и у печки отыскивались.
Анюта за Стасом везде хвостом ходила. Пришлось ему даже для нее стихи детские сочинять. А по вечерам, когда старшие уроки все сделают, да они с Кикиморой проверят их, истории он всякие рассказывал. Про драконов с чешуей золотистой, солнцу подобных, и духов, ростом невеликих, что в пещерах глубоких живут и богатства из недр земли добывают.
Две недели незаметно пролетели. На третьей Федор — бес главный леса Заповедного, заходил. Кикимора сразу с ним во двор вышла и переговаривалась там о чем-то. А как возвернулась, Стасу поведала. Брат Терентия приходил, назад к мужу вернуться уговаривал. Но твёрдо она ему ответила, что здесь теперь дом её будет.
И все бы хорошо было, только ненадолго Стаса хватило. Как-то вечером заглянул он по старой памяти на пляски шабашные. Русалки и лешачихи молоденькие обступили его сразу и балладу о любви потребовали. Но ничего нового не нашлось у него. Так и сбежал осмеянный и домой дюже озлобленный пришел. Сколько раз он к стихам подступать пытался, но только всегда дело какое-нибудь срочное находилось. Пара строчек всего сложится, и никак дальше сочиняться не хочет.
Недовольство со стихов постепенно на жизнь его теперешнюю перекинулось. Хоть и любил он всем сердцем Кикимору да детишек её, но и без поэзии своей жизни не мыслил.
Стал он по вечерам из дома пропадать, вдохновенье в уединении искать. Только мысли о семье оставленной повсюду за ним следовали. И решил тогда Стас к средству проверенному прибегнуть. Как три ковша медовухи примет, легче становится, и, глядишь, еще пара строк нарождается. А однажды, долго он вдохновенье свое искал, так и не заметил, как треть бочонка угомонил. Русалка молодая, давно на него глаз положившая, после этого в озеро к себе его до утра и утащила.
Как солнце встало, очухался черт и домой сразу бросился. Кикимора ничего поначалу ему не сказала. Но детей старших в Школу отправила и разговор завела. Тут Стаса и понесло. Не может, говорит, он от жизни такой стихи писать, вдохновенье и уединение ему требуется. А здесь день-деньской как белка по древу скакать приходится. И под конец прибавил, зачем не зная, что и сама она на Даму сердца его прежнюю мало походить стала. Опомнился, правда, сразу, но поздно уже было. Встала Кикимора молча и в лес ушла.
Как под вечер возвратилася, со Стасом говорить почти перестала, а в остальном все как прежде потекло. На утро платье свое лучшее надела, волосы гребнем русалочьим расчесала и опять куда-то ушла. А вскоре слухи дошли, духов лесных совет собирается. Просьбу Кикиморы разводную с Терентием решать.
Пока суд да дело двигалось, замкнулась она в себе. Заперла душу на засов крепкий, и сколько Стас ни старался, открывать не захотела. А как три сундука от мужа бывшего получила, сразу от него в домушку небольшую с детьми перебралась.
Возрадовался он поначалу свободе обретенной. Никто теперь творить не мешает и от мыслей великих не отвлекает. Только стала его тоска по жизни недавешней брать, и одиночество с пустотой незаметно подкралися. Помучился он пару недель и к Кикиморе пошел.
Та и слушать его сперва не хотела. Закончились, мол, отношения наши. Одна теперь думать буду, как дальше жить да детишек растить. Только вид у Стаса больно жалостливый был, да и любовь, видно, к нему ещё не остыла.
— Не виноват ты, — говорит, — в том, что случилося. Не готов еще к жизни семейной оказался. Мужем и отцом быть. Ну а мне выбирать не приходится.
Буду я к тебе в избушку заглядывать, ежели время позволит. Но только условие у меня одно есть. К детям моим подходить не смей. Слово дай.
Как ни старался Стас объяснить, что по детям он не меньше скучает, Кикимора на своем твердо стояла. Так и пришлось ему согласиться с условием её.
Обрадовался Стас, что Кикимора с глаз долой сразу не прогнала, но с детишками видеться все-таки способ найти порешил. А тут повстречал как-то Тихона — Лешего главного. Тот между делом и поведал ему о заботе новой своей. Ходит он теперь в Школу лесную, мальцам о поведении правильном рассказывать.
У Стаса план сразу созрел. Взял он страничек берестяных, кору дуба перетер, водицей разбавил, и весь день и пол ночи писал чего-то. А наутро в Школу отправился. Стихам да песенкам детишек учить, говорит, хочу, и грамоты исписанные показывает. Жена Тихона, что учением заведовала, обрадовалась гостю нежданному. Слава о Стасе давно по лесу гуляла, так что место свое он сразу получил. И видеться стал со старшими Кикиморы чуть не каждый день.
Осталось придумать, как с младшенькой Анютой повстречаться. Мала она еще была учиться ходить. И порешил тогда Стас представление невиданное устроить. Иосиф, учитель его, много историй увлекательных сказывал. И одна, где девочка маленькая была, в самый раз подходила. «Зоряночка и семь змеев воздушных» повесть та называлася.[74]
Для начала пошел он к черту, рисованию детишек учившему. Никто уж и не помнил, как мамка с папкой его при рождении прозвали, потому как велел он себя Пигмалионом величать.[75] Но духи лесные слово заморское с трудом выговаривали и до Пиги его быстро сократили. С тех пор и приклеилась к нему имя это.
Упросил Стас Пигу наряд небывалый для Зоряночки нарисовать. А как управился тот с просьбой его, к полевицам с поклоном направился. На третий день забрал от них платьице невеликое, из тканей воздушных сшитое. На представление всех пригласить не забыл и Кикимору уговаривать пошел.
Та поначалу ни в какую соглашаться не хотела. Мала ещё, говорит, Анюта в представленьях участвовать. Но Стас на своем стоит, мол, в самый раз она для роли Зоряночки подходит. Видит, никак Кикимору склонить не получается и средство последнее в ход пускает — наряд, полевицами сшитый, достает.
А у той сразу слезы на глаза навернулися.
— В детстве, — говорит, — мечтала хоть на миг единый платьице подобное надеть. Только в глухомани нашей о нарядах таких и не слыхивали.
Позвала она Анюту одеяние Зоряночки примерить. А оно как раз по мерке ее сшито было. Васильки да ромашки по низу идут. Солнышко на груди, как живое, лучами раскинулось, а на рукавах, словно волны морские улеглись.
Анюта перед зеркалом то так встанет, то так повернется, все никак не налюбуется. И снимать красоту такую ни за что не хочет. Еле уговорили, пообещав, что назавтра она вновь платье это примерить сможет. Так и пришлось Кикиморе согласие свое давать.
Стас теперь каждый день за Анютой заходил и представление репетировать забирал. Старшие дети, что красного да зеленого змеев играли, текст свой быстро выучили. А Анюта, как волноваться начнет, так сразу все слова свои позабудет. Потому пришлось чертенка для крайнего случая привлечь, реплики забывшим подсказывать.
Вся школа как могла ему помогала. Пига волны морские нарисовал, Тихон саночки для Зоряночки сладил, русалки занавес из лилий водяных сплели, а полевицы одеяния для змеев разноцветные понаделали.
Наконец, день представления настал. Духи лесные задолго до часа назначенного на поляне около Школы собрались. Как солнце за деревьями скрылося, дочка Лешего светлякам знак подала. Те спинки светом наполнили и сиянием своим сцену всю осветили. Оркестр кузнечиков вступление заиграл.
Пополз тут занавес в разные стороны, а за ним Зоряночка в платьице невиданном стоит. Духи, красотищу такую увидав, охнули аж и хлопать для одобрения начали. Только Анюта от волнения слова сказать не может. Чертенок уж пять раз строчку ей первую подсказывал, а она глазками хлопает, того и гляди расплачется. Публика подождала, подождала и перешептываться начала, а невоспитанный кто-то даже пару раз свистнуть успел.
Понял Стас, спасать представление надобно. Кусок, от занавеса оставшийся, на себя накинул, на четвереньки встал и к Зоряночке направился. Ползает около нее кругами и бормочет тихонечко:
— Кара-тумба, тумба-бумба.
Анюта по привычке повторять за ним стала:
— Лапу-удра, тара-кудра…
А как почувствовал Стас, что успокоилась она немного, назад за кулисы уполз.
Зрители хоть и не поняли ничего, но подумали, что это вступление такое мудреное, и на всякий случай ещё похлопали.
Тут Анюта текст свой вспомнила и голоском звонким читать начала:
Так друг за другом и другие змеи о себе поведали. Кто за травы зеленые отвечал, кто за масло из подсолнухов золотистое, а синий — за капусту с репой и свеклой. Последним самым — белый остался.
Духи, молоко любившее, сразу захлопали одобрительно. Очень им нравилось, когда его много бывает.
Тут волны нарисованные появились. Чертенята их двигать взад-вперед стали — волнение морское изображать. А Змеи разноцветные за руки взялись и вокруг Зоряночки хоровод водить начали.
Не заметили духи, представленьем увлеченные, как Баба Яга с Кикиморой потихоньку колдовать стали. Только вдруг волны нарисованные в настоящие превратилися. Семь змеев дорогой разноцветной над ними поднялись, а Зоряночку саночки подхватили и вверх по радуге понесли.
Кузнечики, заключительную тему игравшие, как море великое близ себя увидели, врассыпную бросились. А волны, того и гляди, на зрителей обрушатся.
Но не растерялся Стас, с чертятами занавес подхватил и задернул по-быстрому. Стоят за ним, выходить боятся. Вдруг, думают, представление не понравилось. Духи, особо впечатлительные, и шишками закидать могут. Только Анюта самой решительной оказалася и, как учили, смело вперед шагнула — зрителям поклониться.
Поделиться книгой: