Помоги проекту - поделись книгой:
Конечно, всем известно, что демонессы, пусть и незаконнорождённые дочери королей, существа нежные. Но ведунья подозревала, что и для них полное отсутствие подкожного жира нормой не является. Ну, не бывает настолько тонкой кожи, чтобы было видно, как выпитое вино по горлу течет. Бедная девочка.
Арха фыркнула, представив, что прекрасная героиня орет, когда брутальный демон ее в очередной раз сжимал в «мужественных объятьях». Когда у тебя под кожей ничего кроме скелета и требухи нет, не только заплачешь.
От размышлений о том, видит ли влюбленный герой в момент «нежной страсти», как все тоже вино у «нежнейшей из женщин» в желудке переваривается, ведунью оторвал негаданный и, чего уж там, нежданный посетитель. Без всякого предварительного стука и предупреждений в комнату ввалился шавер. Он воздвигся напротив кровати, грозно сложив руки на груди и гипнотизируя лекарку желтыми глазищами.
Арха села, подобрав под себя ноги и плотнее закутавшись в плащ. На ушастого она смотрела исподлобья, настороженно. Пугал он ее и с этим фактом ведунья ничего поделать не могла.
— И что ты на меня уставилась? — заговорил он, наконец.
— Мне полагается опустить очи долу и приклонить колени перед господином? — поинтересовалась лекарка, поймав себя на том, что у нее губа в оскале дергается.
А это было нехорошо. Во-первых, хамить не стоит никому. А уж тому, кого боишься до дрожи, и вовсе не рекомендуется. И, во-вторых, показывать зубы демону, который заведомо тебя сильнее, верх глупости. Но у Архи вечно на «подумать» времени не хватало.
— Не помешало бы, — вполне серьезно отозвался он, — пару сотен лет назад ты бы только на рабыню и сгодилась, грязнокровка.
— Значит, мне повезло родиться в столь просвещённый век, — пожала ведунья плечами. — Хотя, я слышала, что шаверы до сих пор не брезгуют брать людей в рабство.
— Тебе там самое место.
— Вполне возможно. Но, может, лорд все-таки сообщит мне, зачем он сюда приперся? Не рассказывать же о месте грязнокровок.
— Именно за этим! — рявкнул он и у уши у лекарки сами собой поджались. Кажется, с самообладанием в присутствии шавера у девушки были откровенные проблемы. — Тебе тут делать нечего! Я не знаю, зачем ты перед Даном задницей вертишь, но ты ничего от него не добьёшься, тебе понятно?
— Нет, — пискнула она, — не понятно. Во-первых, я не перед кем ничем не верчу. А, во-вторых, мне от вашего Дана ничего и не нужно.
Ведунье показалось, что он даже с места не сдвинулся. Но только как-то так получилось, что ушастый больше не стоял в паре шагов от кровати, а над ней нависал, упершись кулаками в подушку по обеим сторонам от головы девушки. Чтобы не утыкаться в его нос, Арха машинально отшатнулась. В итоге получилась весьма живописная картина. Лекарка лежала на спине, таращась на демона, который словно раздавить ее собирался. Возможно, перед этим расчленив.
— Тогда что ты тут делаешь, шлюшка мелкая? — прошипел он, сверкая глазищами. — Что ты делаешь в его доме? В доме, где живет его невеста?
Он саданул кулаком по подушке. Звук вышел не слишком убедительным, зато по остову кровати прошел гул, отдавшийся вибрацией у ведуньи где-то под черепом. Если раньше она ушастого просто боялась, то сейчас Арху от страха едва не парализовало.
— Я не просила меня сюда притаскивать, — промямлила она.
Голос у лекарки после вечернего приключения все еще был хрипловат. А теперь девушка и вовсе сипела, словно шавер уже начал ее душить.
— Ты кому врешь, тварь? — он оскалился, показав здоровые, влажно отблескивающие клыки. — Я таких как ты на своем веку навидался. Убирайся и не создавай мне трудностей.
— А вы… тоже на сердце Дана претендуете?
В голове Архи появилась мысль, что говорит она слишком быстро. Гораздо быстрее, чем думает. Только вот предоставлять ей шанс исправиться и поумнеть никто не собирался. Шавера она, кажется, допекла окончательно. Теперь ведунья точно знала, какие у смерти глаза. Желтые с едва заметной зеленью в центре и пульсирующим вертикальным зрачком.
Спас лекарку визг. Не ее, к счастью. Арха такие звуки издать не смогла бы при всем желании. Подобный дар наверняка от рождения дается. Вопящую девицу из-за зависшего надо ней демона ведунья разглядеть не могла. Зато отчетливо видела, как вибрирует стеклянный плафон на ночнике.
— Что тут?.. — рыкнул демон.
Не шавер, а не иначе как из Тьмы вынырнувший рогатый.
А вышеозначенный шавер, точно как кот, задом отскочил от постели и по неведомому волшебству мигом переставил кресло так, чтобы оно было между ним и Даном. Он открыл рот, явно собираясь что-то объяснить, но визг переорать ему было не дано. Арха, судорожно прижимающая к груди подушку, которую она сама не помнила, когда схватила, решила, что, пожалуй, у смерти глаза не желтые, а темно-красные. И она гораздо страшнее, чем ей всегда казалась.
Девица, та самая, которую ведунья уже видела в клинике, захлопнула рот, оборвав визг на самой высокой ноте и томно вздохнула.
— Какое бесстыдство!
Ее глаза закатились и демонесса грациозно упала на руки рогатому. Точнее, упала бы, если демон именно в этот момент не решил шагнуть в комнату. Он только и успел, что обернуться на звонкий удар рогов по начищенному паркету. Такой звук получается, когда зазывала на ярмарке в барабанчик бьет. Не очень громко, но насыщенно и отчетливо.
Ведунье бы полагалось, наверное, задуматься. Понять, что происходит. Решить, как быть дальше. Сделать выводы, в конце концов. Но в данный момент ее интересовало только одно: как хаш-эды спят? Потому что демонесса упиралась круто загнутыми рогами в пол и шея ее выгнулась так, что даже просто смотреть на это было некомфортно.
Кстати, признаков жизни красавица не подавала. То ли действительно сильно приложилась, то ли решила доигрывать до конца. В комнате повисла тишина, которую ведунья по собственной воле нарушить бы не решилась.
— Ирраш, отнеси Адашу в ее комнату. А потом я жду тебя в своем кабинете, — спокойно приказал рогатый, словно это не он только что изображал из себя олицетворенное возмездия.
Шавер, не переча, выбрался из-за кресла, бросил в сторону лекарки искренне ненавидящий взгляд, подхватил бездыханную демонессу на руки и отбыл. За что Арха ему была искренне благодарна. Боев демонов она бы не перенесла. У всех ведуний сердце с рождения слабое и насилия не приемлющее.
Дан стоял на пороге, словно не в силах был сообразить, уйти ему или зайти внутрь. Потом, видимо, на что-то решился и шагнул в комнату. Но дверь закрывать не стал. Подошел к постели, присел на корточки, глядя на девушку снизу вверх. Глаза его посветлели, но о чем он думает, ведунья понять не могла.
— Испугалась? — спросил он негромко.
Прежде чем ответить, Арха всесторонне обдумала его вопрос. И решилась, все-таки, уточнить.
— Кого?
Демон усмехнулся, поднял с покрывала кончик ее косы и провел им по ладони, словно проверяя на мягкость, как делают с кистями художники.
— Арха, а если я привяжу на нитку бумажку, ты что будешь делать? — серьезно поинтересовался он, разглядывая косу. — Лапой ловить?
Лекарка не сразу и сообразила, о чем рогатый спрашивает. А когда сообразила, то не нашла ничего умнее, как выпалить: «Сам баран!» Он даже не обиделся, только опять усмехнулся, вежливо пожелал ей спокойной ночи и удалился.
И только полюбовавшись на закрытую дверь пару минут, ведунья вспомнила об упущенной уже возможности заявить ему, что в гостеприимстве она не нуждается. Но не бросаться же за ним вдогонку…
Глава седьмая
Оплачивая чью-то жизнь своей, не забудь поинтересоваться, хочет ли должник вообще брать кредит.
— Просыпайся! Эй, ты, как там тебя? Вставай!
Арха с трудом разлепила глаза и приподняла голову, чувствуя, как страницы книги, на которой она уснула, липнут к щеке. Поморгала, прогоняя сонную одурь. И едва не заорала. Да лекарка и закричала, но ей банально рот ладонью зажали. Поэтому у нее и вышел не вопль, а хриплое сипение.
— Что ты визжишь как кошка драная? — зло прошипел шавер.
Лекарка резко дернула головой. Естественно, его ладонь никуда не делась, только съехала немного. Но этого было достаточно для того, чтобы ведунья вцепилась в мякоть зубами. С чувством вцепилась, с удовольствием.
Надо отдать ему должное, ушастый не заорал. Только с видимым трудом сдержался, чтобы не отвесить оплеуху — даже свободная рука его дернулась.
Девушка выплюнула ладонь и брезгливо утерла губы.
— Добить решил?
— Не ори, весь домой перебудишь. Обувайся и пошли. Только тихо!
— Никуда я с тобой не пойду! — продемонстрировала собственное умение шипеть Арха.
— Пойдешь, как миленькая! Поскачешь просто!
— Это ты сейчас поскачешь отсюда. Зайчиком! — сообщила ему лекарка, собираясь повторить подвиг демонессы.
В смысле, заорать дурниной. Смерти-то она не боялась, но это еще не значит, что ей жить не хотелось. А умирать от лап психованного и явно на всю голову больного демона ведунье совсем не нравилось.
— Человечка, а ты нарваться не боишься? — прорычал он, сощурив свои жёлтые глазенапы.
Но, кажется, к рычащим демонам девушка уже привыкать начала.
— Я шаверов в чреве матери отбоялась, урод!
— Ублюдок![2]
— Приятно познакомиться, лорд Ублюдок, меня зовут Арха. Что ты визжишь как кошка драная? Весь дом перебудишь!
«Забавно, а, действительно, как правильно употреблять слово „ублюдок“ в женском роде?» — вильнула хвостиком весьма «своевременная» мысль.
Пока лекарка занималась лингвистическими изысканиями, из ушей шавера едва ли пар не валили. Он, рефлекторно сжимая и разжимая кулаки, бешено сверкал в темноте своими фонарями. А услужливое воображение девушки уже рисовало картинку, как слуги с утра находят коченеющее тельце бывшей ведуньи. И громко матерятся, потому что им придется с ковров кровь отмывать.
— Ладно, хорошо. Я приношу свои извинения, — выдал ушастый. — И был бы крайне признателен, если вы проследуете за мной. Мне необходима помощь. Иначе бы я не осмелился вас беспокоить в столь поздний час.
Он таращился на лекарку, явно сдерживая здоровое желание свернуть чью-то перемотанную шею. Арха мысленно повторила только что сказанное им. Потом еще раз. Приходилось признать, что слух ей не изменил и двойного толкования тут быть не может.
Ведунья закрыла рот и несколько ошарашенно кивнула в ответ. Натянула ботинки и накинула плащ. Не то чтобы девушка замерзла, но с плащом ей было уютнее. И — да, Тьма всех забери, да! — мех пах душистой водой с привкусом миндаля, чуть-чуть кожей и металлом. И это успокаивало.
Ушастый, терпеливо дождавшись пока она соберется, и умудрившись при этом ни одной гадости не сказать, провел Арху полутемными коридорами, освещенными только белесой Луной. Ее свет густой патокой тек из больших стрельчатых окон, проливая бледные лужи на паркетный пол. И лекарке страшно было в них наступать. Казалось, что она обязательно промочит ноги в лунном молоке.
Они спустились по широкой мраморной лестнице, выгибающейся подковой, вниз. Снова прошли коридором, но уже без окон. И, через огромные, до самого потолка, двери, в громадную и абсолютно пустую залу, которая занимала, наверное, половину дома.
Одной стены здесь практически не было — только узкие простенки между все теми же стрельчатыми окнами. В противоположных концах помещения зияли черными, потухшими провалами действительно гигантские камины. Уже привычные крылатые единороги, подпирающие полки, тут были выше Архи. С потолка свешивалась хрустальная люстра, тонко позвякивающая подвесками на сквозняке.
Зала была затоплена белесым светом с холодными отблесками снега. Казалось, что воздух полон тончайшей серебряной пылью, танцующей в лунных озерах. Но свет доставал только до середины залы. Дальше сияние таяло. Оно растворяется во тьме, становясь все тусклее и тусклее, пока не исчезало совсем.
А еще здесь был Дан. Демон лежал, широко раскинув руки, будто распятый, точно посередине зала. Глаза его были открыты, но мертвы, как у слепого. Зрачки даже не дрогнули, когда ведунья опустилась рядом с ним на колени. В первое мгновение она даже испугалась, решив, что опять опоздала. Его лицо, разделенное пополам лунным светом и тьмой, напоминало посмертную маску. Вот только у масок щеки от слез не блестят.
Он дышал, но дыхание было едва уловимым, ускользающим. Никаких ран Арха не видела и не чувствовала. Лекарка, выворачивая подкладку, выдернула из кармана кристалл, который засветился в воздухе, разлил зеленоватую дымку, делая демона еще больше похожим на труп. Но и это ничего не дало. Демон был просто истощен. Истощен так, что ему даже сил не хватало поддерживать до сих пор теплящуюся искорку жизни. Как у старика, уже шагнувшего за отмеренный порог.
Но ведь всего несколько часов назад хаш-эд был абсолютно здоров и полон сил!
— Что с ним? — ошарашенно спросила ведунья у шавера, не оборачиваясь.
— Я думал, ты скажешь, — голос желтоглазого был глухим.
Кажется, он не хуже Архи понимал, что она не в силах ничем помочь. Были бы они у ведуньи дома — она бы попыталась. Только попыталась. Потому что демон стоял на самой черте.
— Если что-то… — голос ушастого сорвался на сип. Он тяжело, со всхлипом вздохнул. — Если хоть чем-то… Попытайся!.. Просто, попытайся!
Арха ему ничего не ответила. Что она могла? Да, иногда лекари способны отпихнуть Тьму, вытащить пациента из бездны. Порой за шиворот, зубами. Но только тогда, когда Она это позволяет. Медики постоянно играют с бездной, а она играет с ними. Делает вид, что сдается. А они делают вид, что побеждают. Но, порой, Тьма просто берет то, что принадлежит ей. И тем, кто считал себя равным богам, остается только бессильно смотреть, как очередная искра гаснет, подергивается пеплом.
Беспомощность кусала больно, перехватывала когтистой лапой горло. У ведуньи не было даже лекарств, снадобий и трав, чтобы попытаться побороться. Ведь за жизнь отдают только жизнь. Да и такую мену Равновесие не всегда принимает. Мать может выкупить своего ребенка. Никто не осудит сестру, ушедшую вместо брата. Возлюбленная вправе отдать себя взамен того, кто ей дорог. Но Арха не была демону ни матерью, ни сестрой, ни…
Она наклонилась над Даном, глядя в распахнутые глаза, которые не тревожил яркий, лунный свет. Осторожно, кончиком пальцев, стерла слезу с его щеки. Кожа была теплой, живой. Лекарка коснулась своих мокрых пальцев губами — соленые.
Плачущий демон. Умирающий демон.
«…но теперь-то я здесь…»
«…когда ты на меня так таращишься, я…»
«…ладно, маленькая, спи…»
И кружка горячего чая. Это так мало, почти ничто. А, может, больше и не бывает?
Она не молилась. Арха просто звала.
Отсюда, с вершины холма долина внизу напоминало море. Девушка его не видела никогда, но ей казалось, что оно должно быть именно таким. Под порывом ветра длинные стебли трав пригибались к земле, катясь темными, желтовато-зелеными волнами. Они жили, играли, порой обнажая серебристо-сухую изнанку.
Мать, одетая все в тоже простое белое платье, опиралась спиной на старый, вросший в землю дольмен[3]. И плела ромашковый венок. Цветы рассыпались на ее коленях. Светлые лепестки почти сливались с подолом, и от этого мерещилось, что ромашки Богиня берет из воздуха.
— Хорошо здесь, правда? — спросила она, поднимая лицо, закрытое покрывалом. — Люблю я тут посидеть. Уютно, знаешь ли, на собственной могилке, приятно так.
— На могиле? — тупо переспросила ведунья, разглядывая камни за ее спиной.
Они были старые, отесанные ветром и дождями, со сглаженными, будто специально сточенными, углами. На верхнем валуне высечены не то какие-то рисунки, не то письмена. Но они стерлись от времени. Да и зеленоватые пятна лишайника и мха мешали разобрать то немногое, что еще осталось.
— А то, — хмыкнула Мать, подхватив цветок, упавший с колен на траву.
У Нее были удивительно ловкие пальцы. Тонкие стебли переплетались между собой не в простой венок, а в кружево, которое превращалось в корону, увенчанную белоголовыми ромашками.
— Когда Свет-то с Тьмой начали мир делить, мне в нем места не оказалось. Вот они, чтоб не обиделась, и поставили каменюку. Мол, мы тебя помним и ты с нами. Мысленно, конечно. А сейчас, вздорная старуха, не мешайся под ногами, кышь отсюда! Вон как с родной-то матерью. Как это там у вас? Устраняют конкуренцию? И это правильно. Вдруг кто подумает, что это я, а не они тут самые сильненькие? Я — ересь, видали? И во Тьме, и во Свете — ересь. Нету меня. А кто верит, что даже в камне жизнь есть, тот, значит, заблуждается.
Она фыркнула, но не сердито, а, скорее, насмешливо. Мол: «Вон что дети-то чудят!». Арха тряхнула головой, прогоняя разморенную одурь. Не ей было Богиню перебивать, но время уходило. Его и так почти не осталось.
— Мать, прошу…
— Девочка-девочка, — белое покрывало колыхнулось, — Зачем? Он же никто тебе. Демон, во Тьме рожденный и в нее же идущий. Ты же вовсе другая. Да и не знаешь ты о нем ничего. Думаешь, он весь такой принц распрекрасный? Стоит ли он того? Что тебе до него, мимо прохожего?
— Слезы…
Ведунья, чувствовала, что еще немного — и она сама разревется. Пришлось сглотнуть, проталкивая ежистый ком. В горле как будто репейник застрял — горький и колючий.
— Да мало ли он от чего плакал? От боли может.
— Они от боли не плачут.
Поделиться книгой: