Помоги проекту - поделись книгой:
Свадебная процессия направлялась к церквушке, стоящей на холме. Случилось это в жаркий летний день на окраине городка, который утопал в яблоневых садах, купался в тихой реке Липе. На горизонте зеленела полоса леса, а перед ней раскинулись поля созревшей пшеницы, улыбающиеся небу синими васильками. Слышны свадебные песни…
Шел 1520 год. Праздновали в Рогатине, неподалеку от Львова.
Невеста — пятнадцатилетняя Настя Лисовская в белом подвенечном платье поражала своей красотой и весельем. Ее суженый Степан, старше на несколько лет, не сводил с нее глаз — видно было — влюблен без памяти.
Раздается смех, шутки, играет музыка. Только мать Настеньки, идя рядом со своим мужем, отцом Иоанном, тихо жаловалась ему:
— Пусть Бог даст счастье нашему ребенку. Но не более богоугодное дело сделала бы она, если бы пошла в монахини? Ой, пригодилась бы нашей гонимой православной церкви. У Насти большой ум… И набожная она… Сколько же тех книг перечитала… И я дала зарок — как оклемается после этой страшной болезни, станет Божьей дочерью… И она же готовилась… А тут этот Степан. Хороший парень, но…
Деревенская свадьба. Художник Ефим Честняков
— Да ладно тебе, старая, пусть ребенок радуется жизни… — Улыбался священник, потея в своей рясе. — Ты же о внуках мечтала…
— Твоя правда… — согласилась с мужем.
Молодожены с дружками приближались к церкви, когда вдруг Настя, увидев цыганку, повернулась к ней, протягивая ладонь. Мать ее так и застыла на месте.
— Настя! Да что же ты делаешь?
И даже добродушный отец Иоанн нахмурился и загудел зычным басом:
— Так не годится, дочка! Только Бог определяет твою судьбу!
Но Настя топнула ножкой и рассмеялась:
— Да чего же здесь бояться? Бог могущественнее гадалки! Не так ли, батюшка?
Промолчал священник, а Степан засунул руку в карман и высыпал на гадалку горсть мелочи. Это решило дело.
Настенька радостно бросилась к нему, прижалась, а цыганка начала всматриваться в ее левую руку. Затем, в напряженной тишине на ломанном языке начала говорить, глядя то в лицо, то в ладонь Настеньки.
— Твой муж богат, ах, как богат. Очень богат! Могущественен! И любить тебя будет, как лев…
Все посмотрели на Степана. Он опустил глаза и весь зарделся. А гадалка уже не говорила — кричала, входя в странный экстаз:
— Вижу дальнюю дорогу… По чернобылю… перекати-поле… перекати-поле… Вижу… вижу тебя в жемчугах…
И белые шелка на ножках твоих… И красная кровушка на ручках твоих…
Все переглянулись. Наступила тишина. Настя немного растерялась, рука ее дрогнула, но она не убрала ее.
— Иметь будешь двух сыновей, как Ева… — продолжила цыганка. — И две свадьбы, а одного мужа!
— Ха-ха-ха! — не удержались подруги, а Настя тоже засмеялась. — Даже две свадьбы и одного мужа? Как же это?
— Вот плетет! — сердилась мать. — Разве такое гадают перед венчанием? Хватит!
Цыганка исчезла. Отец Иоанн поднял правую руку над молодоженами и торжественно перекрестил их. Настя прижалась к растерянному Степану, и он посветлел в лице. Все вновь направились к церкви, которая уже откликнулась прозрачным звоном. И взлетели в небо аисты, свившие гнездо у самого купола.
На пороге молодых встречал священник. Но в момент, когда Настенька с подружками шагнули на первую ступень церквушки, произошло что-то страшное.
Вдали послышались крики. Отрывистые, пронизывающие крики. Все забеспокоились и засуетились. Вдруг:
— Татары идут!
— Алла-гу! — Раздались дикие крики уже с улицы и со всех сторон. Свадьба мгновенно разлетелась среди страшного переполоха. Каждый спасался, куда мог. Кто в саду, кто между домами, кто в зарослях речки Липы, протекавшей неподалеку.
Улица уже была заполнена татарскими всадниками. Они с диким криком неслись вперед. Густые гривы и хвосты их некрасивых лошадей, «бакематов», достигали земли. Много свадебных гостей было уже в их руках — на арканах. Из пригорода доносился рев скота. Тут и там клубился дым…
Степан на руках внес Настю в церковь, закрыл дверь и побежал спасать родителей.
А Настя бросилась к иконе Богоматери, упала на колени, стала молиться, сжимая до боли руки.
Печально, как живая, смотрела на Настю Матерь Божия с младенцем на руках.
Лихорадочно зазвонил, и вдруг замолчал колокол.
За спиной девушки что-то ломалось, трещало, выло, захлебывалось. Она не оглядывалась. Молилась…
Вдруг на ее плечо, на белое свадебное платье опустилась черная ладонь с грязными ногтями. Дернула…
Девушка потеряла сознание. И в тот момент, когда падала на пол с венком на голове, в круговороте мира, темноты и огня ей показалось, что по щеке Богоматери скатилась слеза.
Вели татары пленников Диким Полем, Черной Дорогой ордынской… Черной звали потому, что бродило по ней черное несчастье, убийство, грабеж, «черная смерть» — чума, и черные от горя невольники… И земля здесь по природе черная, а татарские лошади, истоптав траву, отметили на ней черную полосу пути.
Стон и мучение…
Пленных мужчин гнали связанных, а женщин только под усиленным конвоем. Больного крестьянина, который не мог больше идти, убили на месте. Других «угощали» ремнями с узлами для боли …
Настя, в запыленном белом свадебном платье, в разорванной туфельке, шла на аркане за черными татарскими мажами (телегами), бежала за дикими лошадьми на ремне, теряя сознание под хохот ордынцев… Пот соленый заливал ей глаза, алая кровь стекала каплями с ее ножек на твердые корни, на степную сон-траву.
Раскаленный воздух дрожал, рождая миражи — обманчивые привидения степи…
— Денгис! Денгис! — вдруг послышались крики.
— Море! Море, — прошептали исхудавшие уста пленных. Перед глазами Насти простиралась широкая гладь воды в красном зареве зарождающегося дня. Увидела белую от пены волну морского прилива и услышала его громкий, ритмичный шум. Все остановились. Оживились, вздохнули так, будто бы здесь закончились их мучения…
Медленно вошла в воду, смочила лицо. Хотела попить, но не смогла.
— Соленая?! — удивилась девушка и вдруг улыбнулась. Увидел это старший из татар, засмеялся, чмокнул: «Ай, красивый Хюррем! Смеющийся Хюррем!»
Бесконечным и загадочным было Черное море. Как судьба.
Страшная Каффа, столица работорговли, утопала в сумерках. В большой комнате, где горели свечи, почтенная женщина учила молодых девушек ласкам. Учила на деревянных фигурах. Кто раздевал своего чурбана, кто уже сидел на его коленях, кто нежно и горячо целовал.
Это была школа невольниц. Настенька и здесь не унывала — вместо того, чтобы раздевать своего «мужчину», она накрутила на его голове тюрбан немыслимых размеров. Наставница только головой качала…
Днем сидела в школьной комнате на плетеной циновке, поджав под себя ноги. Сидела как все, но отличалась от других девушек. Жадно слушала учителя, почтенного турка Абдуллаха, вопросы ему задавала. И он, не скрывая удовольствия, что-то читал ей из священной книги Корана…
Когда переходили из школы в спальный дом, Настя увидела сквозь железную ограду, небрежно забитую досками, страшное зрелище: на улице извивался от боли нагой невольник в цепях с клеймом на лице, выстанывая только два слова на украинском языке: «О Боже!.. Господи!» Именно сейчас спускали на него больших, голодных собак…
Настя не смогла смотреть дальше. Глотнула воздуха, прислонилась спиной к ограде.
— Что же они делают? — прошептала.
— Так наказывают турки непокорных, — равнодушно сказала старая служанка-украинка, убирая во дворе, и подошла к Насте.
— Как они жестоки к нам… — вздрагивала Настя от стонов.
— Да и сами к себе, — молвила служанка. — Рассказывают, что наш султан Селим, когда занял престол, убил своих братьев и их сыновей… Приказал их задушить и наблюдал за этим злодейством собственными глазами… Что им рабы. Мы для них, как трава под ногами.
Не смогла Настя больше слышать стонов, закрыла уши руками, присев на землю…
И утром опять жадно, как губка, впитывала каждое слово уже другого учителя, высокого генуэзца, который показывал что-то на большой карте, где уже можно было заметить очертания только что открытой и завоеванной Америки… И снова Настя была неугомонная, спрашивала, спорила, вызывая улыбку и интерес европейца.
Вечером, когда все отдыхали, читала арабскую поэзию, понемногу разбирая неизвестные слова. Вдруг зазвучал церковный колокол — Настя бросила книгу, погрузилась в воспоминания, шептала молитву «Отче наш…»
И снова жадно училась, и уважаемый Абдуллах с удовольствием давал ей книги, вел с ней личные беседы, дивясь пытливому уму чужачки.
День сменял ночь, весна сменяла осень.
…Утром сквозь щель смотрела — не могла оторваться — на христианскую церковь, которая стояла напротив школы. Символом ее была разорванная цепь, прибитая над входом в церковь. К Насте прижалась новая рабыня, тоже украинка:
— Почему они так едут? Что это за церковь странная?
В этот момент из церковных ворот выезжали на ослах два монаха, обращенные лицами к ослиным хвостам.
— Это церковь Тринитариев, занимающихся выкупом христиан-невольников… А сидят так, потому что не считают себя достойными ездить, как ездил на осле Господь наш… Может, и мой Степан насобирал денег и выкупит меня…
Позже приехал в школу древний как мир, сгорбленный как сухое дерево паша. Девушки стояли вряд, а он их внимательно осматривал. Под строгим взглядом хозяина школы Ибрагима девушки бросали на купца горячие, огненные взгляды, выпячивали грудь… И из всех он выделил Настю. Она была красивая, как утренний цветок. Но не стала Настя завлекать его. Уехал паша недовольный.
Наказание не заставило себя долго ждать — угостили девушку как следует канчуками, обернув перед этим шелковыми покрывалами, чтобы следов на белом теле не осталось. Плакала Настя, всхлипывала.
— Не пойду к этому скелету! Я учиться хочу! Господи! Где же ты, Степан… Забери меня!
Неизвестно, чем бы закончились эти побои, очень уж рассердился Ибрагим, сорвал шелка с Насти, сам взял кнут, но прибежал учитель Абдуллах, спас свою лучшую ученицу. И крикнул:
— Умер султан наш Селим!
Вдруг стало слышно, как голосила уже вся Каффа.
— На престол вступает молодой Сулейман!
Упали молиться, и вместо траура — рвение какое-то:
— Аллаху Акбар! Пусть сто живет султан Сулейман! Он будет лучший из всех султанов!
Учитель Абдуллах стоял рядом с Настей, едва заметно улыбнулся ей. Девушка, несмотря на боль, не смогла сдержать любопытство. Спросила шепотом:
— Почему он самый лучший будет?
Абдуллах тихо ответил с твердой уверенностью:
— Он десятый по счету султан! Таково предсказание, о Хюррем…
— А не предсказано ничего о какой-нибудь из его жен? — с замиранием сердца слушала Настя ответ.
— Любимой женой его станет султанша Мисафир, что означает «чужестранка». Сойдет как ясная заря в сердце Падишаха, а зайдет кроваво над царством его. Сделает много добра и много бед на всех землях Халифа…
Застонала Настя то ли от боли, то ли от бессилия:
— Интересно было бы взглянуть на такую женщину! С высоких минаретов кричали муэдзины. Каффа молилась новом султану.
Над древним Царьградом или Стамбулом, одним из лучших городов мира, шел проливной дождь, размывая очертания мечетей и церквей. Зеленели кипарисы, зацвела белая и синяя сирень и красное цветение персика покрыло ветви его.
Это была столица красоты, великолепия, но и страданий… в одном из закоулков огромного Авретбазара продавали Настю. Стояла она на помосте, в четверке товарок со школы, скованная наручниками, на одной цепи. Там, за стеной, многоголосный гул, крики продавцов разного товара — голых людей, овец, ковров, верблюдов — все, что рождалось и создавалось на земле. В углу, где товар был для избранных, царила относительная тишина. Здесь было несколько групп одетых девушек из разных школ и городов — от самых черных дочерей мулаток до самых белых дочерей Кавказа — демонстрировали купцам все свои прелести и умения, полученные в школе; перед молодыми мужчинами будто стыдились, а старых пронзали острыми взглядами. Одна толстая женщина все время ела — наверное, чтобы доказать, что можно ее сделать еще полнее. Другая периодически поднимала тяжести, которые стояли возле нее, чтобы продемонстрировать не только красоту, но и силу…
Настя сидела, поджав ноги под себя, равнодушно наблюдая, как приценивались купцы и как подавали себя невольницы. Молилась Богу, погрузившись в себя. Не помогал разъяренный шепот Ибрагима, его угрозы…
Вдруг засуетился хозяин и все присутствующие. Стали делать руками знаки, чтобы встали невольницы — и все встали. Кроме Насти. Настя не шевельнулась.
По проходу шла группа черных евнухов под руководством какого-то достойника, тоже черного, почтенного, за ним несли на лектике (носилках) мальчика лет четырех-пяти, и женщину в парандже. Позади шла военная стража.
Лектика была резная, из черного дерева, крыша ее держалась на золоченых столбах. По обеим сторонам лектики занавесы и открытые окна. Мальчик и женщина сидели на мягких подушках, в богатых одеждах, в руках мальчик держал игрушечный лук, на боку висела маленькая сабля, на голове надет огромный тюрбан. Это был необычайно красивый, черноглазый, живой ребенок, который с интересом рассматривал все вокруг. Его заинтересовала Настя, которая не выказала почестей новоприбывшим. А может его внимание привлекла необыкновенная красота рабыни, которая была тоненькая как девочка, белолицая, с густыми золотыми волосами.
Подбежал к ней, и улыбнулся. Настя посмотрела на него — и тоже улыбнулась. Улыбнулась искренне, тепло — от чего стала просто неотразимой. Протянула мальчику единственное, что имела — гранат.
— Угощайся, — сказала она по-турецки.
Мальчик взял этот гранат и крепко сжал в кулаке, по руке потек красный сок…
— Видишь, какой я сильный?
— Очень, — улыбнулась Настя.
— Ты откуда? — спросил он.
— Из Украины…
— Так ты роксолана? Я хочу, чтобы тебя купили. Будешь со мной играть. Я Мустафа. Наследник престола. Потому, что отец мой — султан Сулейман. Его все боятся! — с гордостью сказал наследник.
К нему подошла недовольна мать, жена султана Махидевран, высокая, гордая черкешенка. Что-то сказала сыну на ушко, но маленький Мустафа возразил, даже ножкой топнул.
Поделиться книгой: