Смертельная цена успеха

Нога Павлика зацепила железный прут, который покатился по ступеням. Внизу на прут мягко легла ступня Лешки, он поднял его, взвесил в руке. Что ж, это оружие лучше трухлявой дубинки.

– И здесь никого, – громко сказал Павлик, сбежав к Лешке.

А тот остановил его пятерней и сунул в руку деревянную дубинку.

– Думаешь… – не договорил Павлик, так как Лешка почти неслышно сказал:

– Здесь…

* * *

Симона слышала стук его сердца, потому что он грудью касался ее груди, отчего ей было трудно дышать. В отличие от ее сердца, вырывающегося наружу, его стучало ровно и уверенно. Он ничего не боялся, и это было ужасно. Он прикоснулся мокрым лбом к ее лбу, видимо, тоже устал от напряжения и ожидания. Девушку передернуло от брезгливости. Если он взмок, значит, боится. Чего же он боится?

– И здесь никого нет, – вдруг услышала она.

И он тоже услышал.

Нет! Это ее шанс. Единственный. Люди внизу помогут, если подать им знак. Но что делать в этом случае? Только… Изловчившись, Симона укусила руку, закрывавшую ее рот. Разумеется, он непроизвольно – от боли – отдернул ладонь. Хватило одного мгновения, чтобы Симона закричала:

– А!!! А-а-а!!!

Но и он среагировал быстро. Нож с силой погрузился в живот девушки. Теперь из горла Симоны вырывался хрип, но его услышать внизу не могли.

Выдернув нож, он поднялся на ноги и бесшумно метнулся к стене у дверного проема. Он прижался к ней спиной и не дышал. А Симона дышала, то открывая, то закрывая рот. Удушье, перехватившее горло, не давало возможности кричать. Наконец она стала видеть в темноте – перед глазами плавал потолок, один потолок. Острая боль в животе пронзила ее до кончиков волос. Симона прижала к животу ладони. Она пыталась сдавить боль, чтобы уменьшить ее, но усилия ее были напрасны…

Павлик и Лешка, услышав крик, замерли, затем рванули наверх. Они определили, что кричали на втором этаже с левой стороны. Вбежав в «квартиру», Лешка схватил Павлика за плечо и отодвинул его в сторону, он решил продвигаться по коридору первым. Тот не стал спорить, пропустил друга, державшего наготове железный прут.

Они шли на цыпочках по коридору, двигаясь по наитию, ибо темнота стояла непроглядная. Коридор-прихожая длинный. Лешка вел рукой по стене. Внезапно ладонь провалилась в пустоту. Юноша определил, что там тоже коридор, но короче, скорее всего, он ведет в кухню. Там не угадывалось жизни, поэтому он пошел дальше по прихожей. Опять пустота, но теперь с двух сторон. Лешка замер, вычисляя, в какой комнате женщина и насильник. А кто еще мог затащить сюда женщину и зачем? Ясно же, кто и для чего.

Павлик, не выдержав напряжения, щелкнул зажигалкой, затрепетал слабый огонек. Лешка оглянулся на друга, чтобы покрутить пальцем у виска, но успел лишь слегка приподнять руку. Он вскрикнул от боли, изогнув спину назад, так как ему под ребра со спины вошел острый предмет и тут же вышел. Лешка упал на стену, выронив прут, который неестественно громко задребезжал. Боль на короткое мгновение вышибла всякое соображение, юноша лишь сползал по стене вниз, словно это могло уменьшить боль.

В это время Павлик, увидев огромного человека, выскочившего на него из темноты, погасил огонек и метнулся в проем, где предположительно должна была находиться кухня. Там он присел на корточки и вжался в стену. Тот, кто ранил Лешку, рванул к выходу, но внезапно рухнул на пол, споткнувшись о дубинку, которую выронил Павлик, убегая в кухню.

Тем временем Лешка оправился от болевого шока, встал на ноги, одновременно подхватив прут. Он не видел ранившего его человека, но чувствовал. Чувствовал, как крот, который в своем подземелье ощущает пробивающийся кверху росток из семечка. Ощущает, но не видит его. Лешка сжимал прут двумя руками и знал, что ранивший его человек почему-то не встает, а лежит. И лежит поблизости. Коридор длинный, широкий. Лешке мешала, жгла боль в подреберье. Он ощутил, что джинсовая куртка намокла от крови, не говоря о рубашке, значит, ранение серьезное. Но юноша заставлял себя забыть о боли. О ней нельзя помнить. Он лишь помнил, что человек, лежащий где-то здесь, невдалеке от него, опасен. Лешка медленно двигался назад к дверному проему: скользящий шаг – остановка, шаг – остановка, шаг…

Темнота, черт, сплошная темнота… Еще один скользящий шаг – опять остановка…

В паузах Лешка втягивал ноздрями воздух, пытаясь обонянием определить его местонахождение. Кого – его? Что, если ребята случайно повстречались с маньяком, о котором по городу уже ходит полно слухов? Нет, об этом тоже нельзя думать, нельзя отвлекаться, нельзя пускать страх в душу.

Еще шаг – остановка… Носок кроссовки уперся во что-то…

Он!!! Лешка замахнулся…

И внезапная подсечка свалила парня, он плюхнулся на пол плашмя и на спину, едва успев удержать на весу голову. Боль во всем теле, будто оторвались внутренности, лишила его способности двигаться и думать. А на лестнице раздавался удаляющийся топот ног.

Лешка заскрежетал зубами от досады на себя. Так глупо получилось. Этот человек оказался умнее, расчетливей. Он затаился на полу, затем, когда носок Лешкиной кроссовки уперся в ногу негодяя, тот второй ногой, а точнее ступней, зацепил его за лодыжки и дернул на себя. Вот и все, так он легко нейтрализовал Лешку. Это Лешку-то! Может, он в темноте видит?

Юноша осторожно опустил на пол голову и произнес тихо:

– Вот гад, в спину… Пашка! Ты живой?

– Ну да, – вяло откликнулся тот из кухонного помещения. – А этот… ускакал, да?

– Д-да… – застонал Лешка. – Где зажигалка?

Павлик щелкнул несколько раз. Наконец появился огонек.

– Газа мало, горит слабо… – смущенно оправдался Павлик. Впрочем, он действительно смутился, ибо понимал, что струсил и бросил Лешку. – Леха, у тебя бок в крови.

– Знаю. – Юноша сел, упираясь спиной в стену. – Сходи, посмотри в комнатах. Где-то должна быть женщина…

– Живая? – дернулся Павлик.

– Может, и живая, – прокряхтел Лешка, прикладывая к ране носовой платок. – Иди быстрей. Менты, интересно, откуда едут? С Северного полюса, что ли?

Павлик робко прошел в комнату, откуда выскочил на них мужчина.

– Лешка! Здесь девчонка!

Тот с трудом поднялся и вошел в комнату, шатаясь. Павлик сидел на корточках возле лежавшей на полу девушки, освещая ее огоньком зажигалки. Она не реагировала на них, лишь огромные глаза безучастно смотрели в потолок, а ладони прижимались к окровавленному животу. И ни движения, ни вздоха. Но вот она моргнула. Значит, живая! Лешка тоже присел перед ней на корточки и тихонько, чтобы не напугать ее, произнес:

– Не бойся, это мы. А тот… он убежал. Сейчас отвезем тебя в больницу. Только не бойся, все хорошо будет. Пашка, бери ее на руки.

– До приезда ментов здесь нельзя ничего трогать… – несмело возразил тот.

– Ничего? – встал во весь рост Лешка. Говорить ему было трудно, но он все же сказал: – Она одушевленный предмет, а не «ничего». И ей плохо. Она умрет, если не отвезти ее в больницу. Бери, я сказал. И неси на улицу. Я не могу.

Павлик приподнял девушку за плечи, затем поднял на руки и понес. Она по-прежнему не реагировала ни на что, смотрела вверх, плотно прижимая ладони к животу. За ними плелся Лешка, зажимая свою рану.

Так они вышли к Ляльке. Она их заметила первая, завизжала, подпрыгивая на месте и размахивая руками:

– Я здесь! Сюда, мальчики!

В это время подъехала милиция. Из машины выпрыгнули орлы в бронежилетах, окружили парней. Напор и кучу вопросов Лешка уже не в состоянии был вынести, он присел на большой валун, неизвестно как оказавшийся здесь. Лялька, увидев кровь на девушке и на Лешке, начала оказывать посильную помощь раненым – к счастью, она не была кисейной барышней, падающей без чувств от вида крови. А Павлик отдувался за всех:

– Чего налетели?! Мы на крик пошли. «Скорую» вызывайте! Долго я ее на руках держать буду? Не знаю… Не видел… Как здесь оказался? Гуляли мы. Вы что, нас подозреваете? Лешка, слышишь? Во дают! Сделайте что-нибудь, у меня руки сейчас отвалятся…

«Скорая» приехала на удивление быстро. Девушку уложили на носилки, Лешка сел в машину сам, и их повезли в больницу. Лялька и Павлик остались давать показания милиции.

* * *

– Оленька, – будила ее Альбина. – Оленька, вставай.

– Что случилось? – сонно пробормотала та, и не думая вскакивать.

– У нас тяжелые, а тут, как на грех, Сонька отпросилась. Муж ей позвонил – у ребенка температура. Ну, подумала, справимся, в случае чего. А сейчас не одного привезли, а сразу двоих. Оба с проникающим ранением в брюшную полость. Жанну срочно вызвали. Помоги, ты ведь все равно здесь…

Альбина унеслась, а Оленька свесила ноги с кушетки, села, зевая. Спать хотелось до одури. Ведь она практически не спала несколько суток. Случалось, задремлет, а потом приснится Виталька – и просыпалась незамедлительно, потом сна как не бывало.

Она посмотрела на часы. Всего-то одиннадцать! Ну, опять бессонная ночь обеспечена, а завтра обычный рабочий день. Нет, ночевать в отделении нельзя, иначе она не найдет квартиру никогда, для поисков просто не будет ни времени, ни сил. Оленька умылась, почувствовала себя бодрее и поинтересовалась у Альбины, кого и кто оперирует.

– Парня хирург из третьего отделения. А девочку твой… Виталий Андреевич. С ним Жанна. У девочки дела совсем плохи, ножевое ранение в живот, разрывы, большая потеря крови. Еще и травма какая-то, но я не в курсе, что за травма. Это надолго.

– Зачем тогда меня будила? – проворчала недовольная Оленька.

– Готовь место парню. Его в палату поместят. А вот девочку… ее потом в реанимацию. Если, конечно, выживет, что весьма сомнительно. Представь: сделали девчонке харакири! Вот ублюдки! Жаль, молоденькая и красивая девочка, как куколка.

Оленька вышла из отделения, спустилась по лестнице. Перешла через длинный переход, соединяющий операционную с лестницей, ведущей в различные отделения. В предоперационной застыла у застекленного окна. Работал Виталька. Жанна, очевидно, только-только пришла, ее вводил в курс дела еще один хирург. Значит, экстренный случай – чуть ли не консилиум собрали вокруг девочки.

Помимо трех хирургов, в операционной работали и другие врачи, но Оленька не узнала, кто есть кто. Впрочем, и не присматривалась. Она ушла, потому что не хотела мешать Витальке. Хотя ему сложно помешать – за работой он никого и ничего не видит, кроме конкретного дела. Пожалуй, это самое ценное его качество – профессионализм. Жаль, остальные качества подкачали.

Прошло три часа, привезли на каталке юношу. Медсестры, включая Оленьку, ловко переложили его на кровать в палате. Да, этим занимаются медсестры. А кому еще? Больше некому. От мужчин-докторов не дождешься помощи, потому как не царское это дело, а санитаров вообще нет. Есть санитарки, когда они на работе, то помогают.

Прошло еще полтора часа. Оленька заснула как убитая.

Проснулась, когда небо слегка побледнело. Вот и утро. Она пришла к дежурной:

– Как девочка?

– В реанимации. Семь часов латали ее, но пока жива. Ни документов при ней, ни сумочки. Родители небось обыскались…

– Пойду посмотрю на нее.

Оленька зашла в реанимационную палату, увидела на белой подушке белое лицо девочки и… рванула к телефону. Лихорадочно набрала номер – домашний телефон не отвечал. Ну, конечно, Эмиль ведь наверняка сейчас мотается по отделениям милиции, возможно, по друзьям дочери и выясняет, где могла задержаться Симона. Оленька набрала номер мобильного телефона.

– Да! – сразу ответил он, голос был возбужденный. – Я слушаю!

– Эмиль, это Ольга…

– Оля? – переспросил он. – Извините, я не могу сейчас говорить. У меня пропала дочь…

– Я знаю, – поспешила она прервать его скороговорку – ей показалось, что он собрался отключиться от связи. – Эмиль, приезжайте в больницу. Симона здесь.

– Что?! Симона в больнице? У вас? А что она у вас делает?

Он не был готов к плохим вестям, поэтому Оленька постаралась не нагнетать панику:

– Приезжайте, я буду ждать вас у входа. Здесь все узнаете.

Когда Эмиль приехал, Оленька дала ему халат и повела по коридорам и переходам. Она ничего не говорила, да и он не задавал вопросов, лишь покорно шел, отставая на полшага. По мере того как они приближались к реанимационной палате, он уже догадался, что случилась беда. Эмиль содрогался при мысли, что беда произошла с его Кроликом, но одновременно боялся узнать подробности. А сейчас каждый шаг его приближал к подробностям, от которых люди седеют или сходят с ума.

Оленька открыла дверь палаты реанимации и взглянула на Эмиля. Взгляд ее спрашивал, готов ли он. Эмиль перешагнул порог палаты и замер, глядя на своего бледного Кролика, подключенного к аппаратам жизнеобеспечения. Затем медленно, осторожно ступая, будто боясь потревожить Симону, подошел ближе. Оленька опасалась за его состояние, поэтому не отставала от него ни на шаг, только остановилась чуть сзади, а в знак поддержки положила ладонь на плечо. Он тут же накрыл ее руку своей ладонью и оглянулся. Болью, отчаянием, надеждой были полны его глаза. И как же быстро он изменился! Лицо потемнело, на щеках протянулись две глубокие складки.

Он ждал, что скажет Оленька. Ждал обещания, что все будет хорошо. Но разве она могла дать отцу такое обещание, сказать ему, что после этой палаты дочь вернется к нему такой, какой была раньше? К сожалению, нет. Она могла лишь попытаться утешить его немного, хоть самую малость. И тогда Оленька очень тихо, чтобы слышал только он, рассказала, как нашли Симону два паренька. И что один из них тоже ранен. Сама она обо всем узнала от Павлика, приехавшего после милиции в больницу. Он и сейчас спит на стульях в холле, где днем продают газеты, еду и напитки. Говорила одна Оленька, Эмиль смотрел на дочь, и было непонятно, что он думает. Впрочем, чувства его кипели, ибо время от времени Оленька слышала скрип зубов. Она замолкала и испуганно посматривала на Эмиля, но, видя его внешнее спокойствие, продолжала рассказ.

– Почему здесь посторонние?

В натянутой тишине строгий мужской голос заставил обоих вздрогнуть и обернуться. В дверях стоял Виталик. У него покраснели белки глаз от тяжелой и бессонной ночи, вид был утомленный. Он пришел посмотреть на девушку, как это делают многие хирурги в первые часы после операции.

– Это отец девочки, – не оправдываясь, а отвечая на вопрос, сказала Оленька, затем представила мужа: – Виталий Андреевич – хирург, оперировавший вашу дочь.

– Как она? – трепетно спросил Эмиль.

– Молиться умеете? Молитесь. А мы все сделали.

– Так плохо? – совсем поник Эмиль.

– Буду честен: плохо. У нее не только тяжелое ранение в живот. У вашей дочери поврежден позвоночник. Она получила удар в позвоночник неизвестным тяжелым предметом. Удар был настолько сильный, что… Молитесь, – вздохнул напоследок Виталик и вышел.

– Я ее выхожу, – пробормотал Эмиль. – Лишь бы жила…

* * *

К концу рабочего дня ноги у Оленьки просто отваливались. Если же учесть, что и ночь получилась рабочей, то даже говорить не стоит о том, как сильно она устала. В сущности, суета и работа помогли притупить душевные муки, страдать было некогда.

Во второй половине дня она в который раз зашла в реанимацию. Эмиль был у дочери, ему принесли стул, и он терпеливо ждал, когда очнется Симона. А та была живым трупом, не более. Прогнозировать, когда она очнется, никто не мог, и было ясно, что сидение у постели ничего не даст.

Оленька искала слова утешения, а те не шли на ум, как вдруг к ней подбежала юная медсестра, недавно поступившая на работу.

– Где ты бродишь? – спросила она. – Тебя спрашивает мужчина.

– Где он? – хмуро спросила Оленька. Теперь всех молодых медсестер и докторш она воспринимала негативно.

– У входа в отделение.

Оленька пробежала через длинный коридор и очутилась на лестничной площадке. Там стоял высокий, стильно одетый привлекательный мужчина лет тридцати. Его волосы действительно ложились на плечи крупными завитками, как рассказывала Альбина, глаза искрились и выдавали человека, по всем параметрам благополучного. Оленька видела его впервые, поэтому ее интонацию окрасила большая доля сомнения:

– Вы меня спрашивали?

– Если вы Ольга Кливина, то вас, – приветливо улыбнулся он.

– Да, это я, – с некоторой настороженностью ответила она.

Он сбросил ремень с плеча, расстегнул «молнию» на своей большой сумке и… достал из нее спортивную сумку Оленьки, которую она бросила в парке.

– Это ваше? – спросил.

– Да, – только и промямлила она, беря сумку. – Но откуда…

– Нашел. А по этому документу нашел вас.

И он сунул в руки Оленьке ее больничный пропуск. Она вскинула на молодого человека недоуменные глаза и тихо произнесла:

– Спасибо. А я уже думала, что никогда больше не увижу свою сумку. – Возникла неловкая пауза, когда вроде бы обе стороны обо всем поговорили и должны разойтись, но что-то мешает им это сделать. Оленька вдруг опомнилась: – Сколько я должна вам?

– Я похож на человека, который пришел за вознаграждением?

– Не знаю… Нет, наверное. Но… так положено… За находку… то есть за возврат утерянной вещи положено вознаграждение.