Смертельная цена успеха

– Не говорите так, – осадила его Оленька. – Ведь это вы меня учили, что человек не должен сгибаться под тяжестью обстоятельств. Видите, я запомнила.

– Я знаю, что говорю, – перебил он. – Человек – клановое существо. Если он способен выжить в одиночку, если довольствуется общением только с самим собой, то могу с уверенностью сказать: у этого человека нездоровая психика. Потому что, хоть и называют нас некоторые умники животными, мы не животные. Человек – лучшее творение природы, он устроен фантастически. Посмотрите на себя в зеркало, вы обязательно задумаетесь, кто вас создал.

– Бог? – скептически усмехнулась она.

– Может быть. Потому что совершенство, каким является человек, – это чудо, а чудо создать может только бог. Мы же наделены разумом, речью. И для чего же человеку речь, слово, разум? Прежде всего для общения с себе подобными, а не для молчания в пустоте. Понимая других, мы понимаем себя. В этом смысле – я имею в виду общение – семья стоит на первом месте, а дети – над первым местом. Ведь они полностью зависимы от родителей, родители обязаны заботиться о них. Единственное, кого я не способен понять, так это людей, бросающих своих детей. По мне, так они достойны самой страшной казни, чтобы другим неповадно было. Вы только представьте себе, Оленька: ребенок – часть вас, в нем течет ваша кровь, ему досталось все лучшее от вас.

– А если худшее?

– Да, случается и сбой в природе. Тогда рождаются монстры, но большая часть мира состоит из нормальных людей. Я ждал рождения Симоны как самого главного события в жизни. И когда взял ее первый раз на руки, понятие «отец» вросло в меня сразу. Я понял: это пока еще маленькое существо – моя часть, мое продолжение, мой смысл.

– Ваш смысл будет спать до утра. А вам не мешает отдохнуть.

Он встал со стула, взял руку Оленьки и приложил к губам:

– Спасибо, Оля.

– За что?

– За все. Без вашей поддержки мне было бы значительно труднее.

Он ушел, а она, вспоминая его лекцию о совершенстве под названием «человек», пришла к выводу, что Эмиль идеалист. Кто-то из этих «совершенств» пытался убить его дочь.

* * *

Вызов к начальству обычно не сулит ничего хорошего. Оленька, волнуясь, побежала по коридору, поправляя на себе одежду, будто боялась взбучки из-за неопрятности. Она постучала в дверь, затем вошла.

У завотделением сидела роскошная дама. Ее одежда отвечала самым изысканным требованиям, украшения были явно очень дорогими, но они не бросались в глаза, ее лицо украшал макияж смелый, но не вульгарный. На вид даме было где-то около сорока, но, скорее всего, она значительно старше. И вот уж кого можно было назвать эталоном вкуса! Таких женщин в городе, пожалуй, раз-два и обчелся. Все же здесь хоть и город, но тем не менее провинция, экстравагантность тут не в чести. Да и редкие женщины «усталого» возраста уделяют время своей внешности. Поэтому женщина в кабинете приковала взгляд Оленьки.

А дама тем временем тоже откровенно изучала девушку.

– Это и есть Ольга, – сказал завотделением, представляя медсестру даме.

– Очень приятно, – холодно кивнула та и так же холодно представилась: – А меня зовут Антонина Афанасьевна. Ну, я пойду, а вы сами расскажите девушке мои условия.

Она ушла, обдав Оленьку пряным ароматом духов, который еще долго держался в кабинете после ее ухода. Завотделением указал глазами на стул, приглашая присесть. Девушка не сводила с него настороженных глаз.

– Какие у тебя отношения с мужем? – осведомился он.

– Никаких. И не будет у нас отношений, – сразу ощетинилась Оленька.

– Даже так? Квартиру нашла? – строго спросил пожилой врач, хотя знал, что ночует она в отделении. Оленька опустила глаза и слегка пожала плечами, давая понять, что жилье для себя так и не нашла. – Антонина Афанасьевна – моя давнишняя знакомая. Росли мы на одной улице, потом она уехала учиться, вышла замуж. И только недавно вернулась в родной город. Знаешь, по моим наблюдениям, люди часто возвращаются в родные места. Так вот. Это ей нужна сиделка, я говорил тебе. В доме есть комнаты, предусмотренные для…

– Прислуги? – подсказала Оленька.

– Ну, не совсем так. Но в общем смысле – да. Ей нужна профессиональная медсестра, которая позаботится о двух тяжелобольных. Ольга, платить она будет пятьсот долларов в месяц! Тебе также предоставляется бесплатное жилье и питание. Так как?

У Оленьки непроизвольно округлились глаза – это же невиданная сумма! Причем она полностью останется в сохранности. Все проблемы она сможет решить, поработав всего год. И квартиру снимет достойную, а не угол с хозяйкой и тараканами, и можно будет жить нормально, а то и в институт поступить на платное отделение. В принципе ей придется выполнять ту же работу, что и в больнице… Это стопроцентное везение! Но тогда ей предстоит уйти из больницы…

– А как же работа здесь? Трудовой стаж? – спросила Оленька.

– Сделаем так. Ты напишешь заявление на отпуск за свой счет пока на один месяц. Это, кстати, условие и Антонины. Ну, вдруг вы не поладите… Хотя ты коммуникабельная девочка, а все же… Или тебе не понравится у нее. В общем, всякое случается. А там видно будет. Так как? Согласна?

– Я похожа на сумасшедшую, способную отказаться от такого предложения? Спасибо.

– Собственно, меня не за что благодарить, она сама тебя выбрала.

– Как это? Не зная меня?

– Я дал список сестричек с незначительными комментариями. Она остановила выбор на тебе. Давай договоримся: о том, что я помог тебе найти работу, никто не должен знать. Не хочу осложнять отношения с Виталием. А вам, думаю, полезно пожить врозь. Разлука – вещь хорошая, выявляет позитивные и негативные стороны. Она либо укрепляет союз, либо разрушает его. Ну, иди. Антонина приедет за тобой через пару дней. Женщина она деловая, сегодня уезжает. Ты как раз все взвесишь и окончательно решишь…

– Я согласна без взвешиваний, – перебила его Оленька.

Она понеслась в ту комнатку, где под тахтой – неудобной и жесткой – покоились ее вещи. И столкнулась в коридоре с Виталькой.

– Срочно перевези все мои вещи сюда, – попросила его.

– Значит, ты твердо решила? – нахмурился он.

– Да, – сказала она, придавая интонации беспечность. Несмотря на то что уже не испытывала к бывшему мужу ненависти, все же не смогла отказать себе в удовольствии кольнуть его: – А знаешь, мне хорошо без тебя.

«Врезала» и прошествовала дальше. Оленька спиной видела его обмороженное лицо и торжествовала. О, как она торжествовала!

* * *

Напоследок Оленька решила еще раз дать Эмилю возможность отдохнуть и вечером отправила его домой.

Симона медленно, но все же шла на поправку, только поэтому он позволял себе ночевать дома, а днем уделять время делам. Кстати, о делах напомнила Оленька, ведь ему понадобятся деньги, чтобы поставить дочь на ноги. Разумеется, о гимнастике девочке предстояло забыть на веки вечные, ей ведь придется даже заново учиться ходить.

Впрочем, пока еще не могли поставить окончательный диагноз, Симону нельзя было тревожить, но прогнозы были неутешительные. Ко всему прочему, не давали покоя товарищи из прокуратуры, каждый день приезжали и требовали свидания с Симоной. Их наконец допустили к девушке, но после первого же вопроса у нее началась истерика. Эмиль был вне себя, грубо выпроводил следователей и попросил не пускать к дочери никого без его личного разрешения.

Влас, на зависть Олиным коллегам, подарил ей букет великолепных осенних цветов – нежно-сиреневые хризантемы, издающие чуть заметный терпкий аромат, кружащий голову. А может, хризантемы тут ни при чем, а внимание Власа, помимо воли, заставляло учащенно биться ее сердце? Не обделял Оленьку вниманием и Эмиль, что тоже вводило девушку в трепет.

Ну, и как это называется? Неужели муж прав, и Оленька скатывается до уровня шлюхи? Какой кошмар! А может, так и надо – жить на полную катушку, не признавая морали? Она запуталась. Действительно, будет полезно удалиться на некоторое время из больницы, потому что ее поведение наверняка многие расценят как «делаю назло мужу-изменнику». Удаленность от Витальки поможет ей разобраться в себе.

* * *

Ночь приходит в больницу раньше, чем в обыденной жизни. Да и чем заняться в палате, где развлечений ноль, разве что рассказы о чужих болезнях слушать? Скука здесь царит невообразимая, оттого в десять вечера основная масса больных уже крепко спит.

Ночью покой в больнице только кажущийся. Даже если все-все больные будут спать безмятежным сном, атмосфера здесь останется тревожной. Это место боли, болезни. Боль как бы витает в воздухе, будто ищет, к кому прицепиться. А там, где боль, навсегда поселяется и страдание. Страдают те, кто лежит в больнице, и те, кто переживает за близких. Ну, еще ожидание и надежда – постоянные «жители» больницы. В общем, атмосфера здесь всегда натянутая, неспокойная. Но это еще и надежное место, где всегда придут на помощь, где извне не грозит опасность…

Внутри Оленьки четко работает будильник: в нужное время она просыпается минута в минуту. Ровно в двенадцать она проснулась сразу, словно до этого не спала. Сев на жесткой кушетке, потянулась, на ощупь сунула ноги в больничную обувь и открыла дверь. В коридоре было мало света, стояла тишина. Трудно вообразить, что за многочисленными дверьми лежат люди. Однако тишина обманчива, по первому сигналу коридор наполнится суетой, здесь появятся врачи и медсестры.

Оленька бесшумно прошла дежурку, где медсестра дремала над книгой, в процедурном кабинете взяла стерильные салфетки и направилась в палату. Через каждые два часа она проверяла состояние Симоны, днем забегала чаще. Ей так хотелось порадовать отца девушки хорошими вестями, но, увы, состояние Симоны не улучшалось и не ухудшалось.

Поначалу в реанимации лежали три человека, но двоих уже перевели в обычные палаты, Симона осталась лежать между двумя пустыми койками. Хроническое недосыпание в течение долгого времени притупило сознание, Оленька все делала машинально, поэтому сразу не заметила, что в палате кто-то есть. Она подошла к девушке, склонилась и… только сейчас почувствовала присутствие человека. Он двигался за спиной, стараясь не шуметь. Посторонних в это время суток здесь быть не могло, и Оленька не то чтобы испугалась, просто недоумевала. Не разгибаясь, она оглянулась и бросила упрек:

– Это ты крадешься? Напугал.

– Извини, Оля, – раздался голос Лешки.

Когда она входила, он спрятался в углу, а затем стал тихонько пробираться к выходу вдоль стены, как воришка, забравшийся в чужую квартиру. Оленька переменила салфетки, укрыла девушку простыней, а Лешка несмело приблизился к ней, шепотом спросил:

– Скажи, она теперь инвалидом будет?

– Не знаю, – ответила Оленька и усмехнулась, взглянув на парня. – А чего шепотом говоришь? Она не услышит.

– Жалко девчонку, – вздохнул он. – К нам на соревнования однажды пригласили группу гимнасток, ну, на показательные выступления. Она здорово выступала. Как гуттаперчевая. Ольга, как думаешь, она хоть на ноги встанет?

– Леша, я не врач. Да и врачи не дают никому гарантий. Почему не спишь?

– Я уже все бока отлежал. Завтра меня отпускают из вашего лазарета.

– Поздравляю. Ты герой, будешь ходить по городу с гордо поднятой головой…

– Не говори глупости, – поморщился Лешка. – Я из-за этого урода соревнования пропустил. Представь, готовился-готовился… и не поехал.

– Сочувствую. – Оленька закончила, забрала использованную посуду и пошла к выходу, но у дверей оглянулась и с улыбкой спросила: – Ты будешь сидеть тут всю ночь?

– Спать захочется, наверное, уйду, – сказал юноша. – А что, ты думаешь, всю ночь слушать храп в палате приятно?

– Ну, раз ты дежуришь, я пойду спать.

Посмеиваясь над ним, Оленька вернулась в дежурку, перекинулась несколькими фразами с сонной медсестрой, после улеглась на кушетку. Сон не шел, жесткая кушетка была уже невыносима. Странно, иногда человеку для счастья достаточно мягкой кровати…

Через несколько минут Оленька села на кушетке, свесила голову. Не спится. А как не спится, так лезут в голову всяческие мысли о Витальке. Вновь обида, которая днем казалась глупой, не заслуживающей внимания, заполняла Оленьку. Трудно вырвать из сердца устоявшиеся нормы, привычную жизнь, того же Витальку – негодяя и мерзавца. Оленька поняла, что не уснет долго, следовательно, ее замучают воспоминания. Надо чем-то заняться… И она решила, что в ее положении лучший выход – работа. Отоспится потом, на новом месте. Кстати, утром должна приехать за ней Антонина Афанасьевна. А сейчас она пойдет в палату к Лешке и предложит ему выпить чаю. Он хороший парень, умный, что для мужчин его возраста редкость. Оленька вышла в коридор, надевая крахмальную шапочку на голову…

* * *

Лешку на самом деле мучила бессонница, а это скверная штука, особенно в молодые годы. В палате не почитаешь, телевизора там тоже нет, потенциальные собеседники, с которыми можно говорить не только о болезнях, спят, как сурки. Лешка снова поплелся в палату к Симоне.

Вообще-то посторонним в реанимацию вход строго воспрещен. Но в отделении все знали о подвиге Лешки, часто его смущали похвалами, поэтому правило «строго воспрещен» на него не распространялось. Разумеется, ему льстила слава героя, парню постоянно хотелось взглянуть на спасенную даму, хотелось и от нее услышать слова благодарности.

Это такая классная штука – слыть и чувствовать себя героем! Вон и Лялька по-другому на него смотрит, а раньше носик воротила. Однокурсники каждый день навещают, тумбочку завалили продуктами. В двух газетах описали его подвиг. Приятно! Лешка постоянно ходил проведать Симону – ему казалось, что без него она не поправится. Нет, он не влюблен в нее, просто чувствовал повышенную ответственность за девчонку именно сейчас, когда она начала мало-помалу выкарабкиваться.

Вдруг Лешка напрягся, настроив все органы чувств на пространство коридора. По коридору кто-то шел, но не крался. И Лешка успокоился. Он увидел, как за матовым стеклом замерла человеческая тень. То, что это была мужская тень, парень определил сразу – слишком крупная фигура, мощная, что не свойственно женщине, какого бы роста она ни была. Это наверняка врач, и сейчас он начнет отчитывать Лешку: мол, что здесь делаешь в такой поздний час.

Дверь слегка приоткрылась, и образовалась маленькая щель. Несколько секунд дверь не двигалась, словно за ней никто не стоял… «Если это свой, то почему так осторожен?» – промелькнуло в голове Лешки, но он сразу же отбросил эту мысль, потому что «не своих» здесь просто не бывает.

И точно. В палату вошел врач. В обычном темно-зеленом костюме, только с повязкой на лице, какую надевают во времена эпидемий или на операции.

– Извините, я тут… – начал было оправдываться Лешка перед врачом.

Внезапно врач сделал выпад, выбросив вперед руку. Что-то кольнуло в бок. Почти сразу палата поплыла перед Лешкиными глазами. Парень не понял, что произошло, лишь почувствовал, что теряет силы. Ослабли мышцы ног, он упал на колени, потом потерял равновесие и свалился, скорчившись не от боли, а оттого, что все качалось, будто он оказался на корабле в шторм. В теле, мышцах, внутренностях ощущалась отвратительная легкость, ничего не имеющая общего с настоящей легкостью, знакомой каждому человеку. Лешка ясно видел ноги врача у своего лица и не понимал, почему тот не помогает ему. Хотел подняться сам, но тело не слушалось, оно жило отдельно от Лешки. Казалось, оно само и поднялось, парит над полом. Мозг работал, но тягуче, глаза слипались. Лешка все видел и слышал. Слышал, только как будто издалека, голос Оленьки, вошедшей в палату и кинувшейся к врачу:

– Что вы делаете? Я замени…

Речь Ольги оборвалась на полуслове. Почему? Лешка усилием воли заставил себя повернуть тяжелую, стотонную голову. Он увидел, как Ольга взмахнула руками и плавно падает. Упала. Рядом с ним.

«Это был не врач», – подумал он и вдруг полетел куда-то назад от себя. Он оторвался от пола и летел к потолку, потом к крыше, потом выше… Он летел в темноту и в конце концов перестал что-либо видеть и чувствовать.

* * *

Наступило утро. В состоянии подавленности Оленька сидела на кровати в мужской палате, поджав под себя ноги и положив подбородок на спинку. Не менее подавлен был и Лешка, который полулежал на той же кровати. Остальные мужчины, находившиеся в палате, тщательно соблюдали тишину, хотя об этом их никто не просил. Если кто-нибудь вставал и при том скрипела кровать, больные смотрели на него с осуждением.

В палату вошел Виталик, приблизился к пострадавшим. Правда, те не отреагировали на его появление, и ему пришлось напомнить о себе:

– Оленька, как ты?

– Плохо, – едва вымолвила она, не поворачиваясь в его сторону.

– Понятно, – покивал он. – Там девочки приготовили чай… в столовой… Идите с Лешей, выпейте… Ну, а ты как, парень?

– Тошнит, – коротко ответил Лешка.

– Пройдет, – заверил Виталик. – Анализы отправили в лабораторию, надеюсь, к вечеру узнаем, какой наркотик он вколол тебе.

– А смысл? Я ж не умер. Эмиль Максимович приехал?

– Нет, – сказал Виталик и взглянул на Оленьку, которая к их диалогу осталась безучастной. Он постоял некоторое время, затем вышел из палаты, не найдя нужных слов.

Оленька сидела не шевелясь, находясь в прострации, когда нет четких мыслей и наступает апатия ко всему на свете. Лешка же сосредоточил внимание на обтрепанном уголке простыни. Недавно с ними беседовали следователь и два мордоворота из ментовки, от которых несло перегаром. Представители правоохранительных органов не внушали доверия юноше, особенно мордовороты с лицами, чистыми от какой-либо мысли. Он не верил, что эти люди способны что-то сделать в данном случае. Оленьку псевдоврач попросту вырубил, нанеся удар кулаком в солнечное сплетение, она даже ойкнуть не успела. А Лешке вколол пока неизвестно какой наркотик. Счастье, что организм у него сильный, с запасом защитных ресурсов. Впрочем, он не об этом думал, не об этом…

– Оленька, – заглянула в палату Альбина, – Эмиль Максимович приехал…

– Я не хочу его видеть, – нервно подскочила Оленька.

– Оля… – протянула Альбина, – а кто ему скажет?

– Я не хочу его видеть! – выкрикнула Оленька. Чтобы не докучали, умчалась в служебный туалет, там заперлась и наконец разрыдалась.

Она сидела в туалете не так уж и долго. Снова явилась Альбина, произнесла за дверью:

– Ольга, тебя тут спрашивает женщина. Говорит, вы договаривались встретиться.

– Где она? – выглянула из туалета Оленька.

– В кабинете заведующего, а сам он… ну, ты понимаешь… лютует. Такое ЧП! Оля, выходи. Заперлась тут… вдруг кому-то понадобится…

Оленька молча отстранила ее и понеслась к кабинету завотделением. Антонина Афанасьевна была одна и курила у раскрытого окна. Она так же великолепно выглядела, как и при первой встрече. Когда вошла Оленька, она повернула к ней голову и без приветствия, по-деловому жестко начала:

– Я в курсе того, что с вами произошло ночью. Но вы должны мне сегодня дать ответ, согласны работать у меня или не согласны. Поймите, у меня нет времени на сантименты, я могу подождать, но только до завтрашнего дня. Если вы не согласны…

– Я согласна и поеду сегодня, сейчас, – перебила ее Оленька.

– Прекрасно, – произнесла Антонина Афанасьевна, но ее правая бровь удивленно взметнулась вверх. – Тогда я жду вас в машине. Поторопитесь.

Она прошла мимо, окутав Оленьку знакомым ароматом духов, ароматом благополучия и достатка.