Помоги проекту - поделись книгой:
Далее, с 475 до 221 г. до н. э., последовал очередной цикл борьбы за власть, известный как период Чжанго («период Сражающихся царств»). Эта дисгармония носила прогрессивный характер. Многие культурные компоненты и бюрократические структуры, которые станут определяющими для Китая на последующие две тысячи лет, сформировались именно в период Сражающихся царств. В эту эпоху возникла великая философия. Можно назвать Сунь-цзы, автора трактата «Искусство войны», и Сюнь-цзы, мыслителя конфуцианской традиции, самое знаменитое изречение которого звучит так: «Человек по своей природе зол, а то, что в нем представляет добро, есть приобретенный навык». Это вполне могли бы написать и Гоббс, и Гамильтон.
Культурная и бюрократическая консолидация Китая в период Сражающихся царств привела к тому, что количество великих царств к середине III в. до н. э. сократилось с семи до трех. На юге – Чу, на западе – Цинь, на востоке – Ци, причем два последних возродились после длительного периода внутренней борьбы. К 223 г. до н. э. династия Цинь покорила своих соперников, и возникла первая в истории Китая объединенная империя. В 206 г. недолговечная история империи Цинь завершилась, на смену ей пришла империя Хань, просуществовавшая четыреста лет, став первой всекитайской великой империей.
Империя Хань не была монохромной диктатурой, управляемой исключительно из центра. Скорее она представляла собой великую гармонию разных народов и систем – царств, территорий, подвластных военачальникам, и т. д. Несмотря на борьбу за власть, отдельные Сражающиеся царства за несколько столетий культурной и бюрократической консолидации превратились в разнообразные элементы системы, которая представляла собой нечто большее, чем ее компоненты. Если рассматривать Древний Китай как микрокосм, XXI в. можно посчитать огрубленным приближением к раннему периоду империи Хань: глобальная система, возникающая из глубоких конфликтов и анархии периода Сражающихся царств.
Бывший британский дипломат Адам Уотсон в своей книге «Эволюция международного сообщества» глубокомысленно отмечает, что политическая интеграция в Древней Греции, Шумере, Индии и Китае всегда требовала общих культурных предпосылок для формирования правил и институтов [8]. Нынешний мир отличается культурным разнообразием, и тем не менее формируется единая космополитичная культура верхнего среднего класса. По мере распространения культуры в духе nouvelle cuisine[11] распространяются и международные институты. Подобно тому как вместе с индустриальным средним классом вырастали современные государства, экспансия нового глобального верхнего класса будет в дальнейшем определять видоизменение самих государств. Так же как большинство наиболее развитых стран в XX в. занимались повышением эффективности производства для удовлетворения потребностей населения, чрезвычайно специализированные потребности новых глобальных космополитов потребуют всемирного повышения эффективности производства, при котором отдельные государства и регионы могут специализироваться на выпуске той или иной продукции. Таким образом человечество сможет ликвидировать разрыв в историческом цикле, восстановив на планетарном уровне древние политические системы Греции, Шумера, Индии и Китая.
Не стану вслед за Марксом утверждать, что у истории есть жестко заданное направление, и не думаю, что история – это
Возникновение своего рода свободной мировой системы управления, вероятно, неизбежно, если не случится серьезной войны между двумя или более великими державами, такими как США и Китай. Хаос в Черной Африке и других местах может продолжаться независимо от конвергенции элитных глобальных институтов и в то же время стимулировать этот процесс. Каждая новая война в Африке будет поводом для большего количества встреч на международном уровне в Женеве и Вашингтоне и усиления стремления их участников в следующий раз реагировать лучшим образом. Таким образом, будут возникать и набираться опыта международные организации и многонациональные миротворческие силы. Великие державы, такие как США, чтобы не перегружать себя, будут делегировать ответственность международным организациям. Это будет делаться во имя универсальной нравственности ради собственных государственных интересов.
Но вероятность глобальной политической конвергенции мало говорит о ее плодотворности. Европейский союз (ЕС) – система. Но до сих пор неясно, насколько эффективен окажется ЕС в перевоспитании унылого бюрократического деспотизма, который становится рассадником отвратительного национализма. В III в. до н. э. император династии Цинь впервые объединил Китай, но его приверженность легизму – доктрине, требующей точного соблюдения существующих правовых норм, – привела к тому, что династия рухнула менее чем через двадцать лет. А династия Хань, пришедшая ей на смену, просуществовала четыреста лет, потому что взяла все лучшее от легизма и конфуцианства, в котором почитаются традиции и умеренность. Вдохновится ли всем этим ЕС или какой-то коварный деспот, возникнет ли единство по типу жестокого легизма императоров династии Цинь или более прогрессивного конфуцианства императоров династии Хань, воспримет ли глобальная система ценности западного мира или нет – от этого будет зависеть дальнейшая судьба мира.
Не забывайте, что единство Греции, возникшее с завершением Пелопоннесской войны, не способствовало развитию цивилизации, поскольку оно означало поражение афинской демократии от рук Спарты и ее союзницы Персии. Но объединение Сражающихся царств на основе конфуцианской системы ценностей, которую исповедовали императоры династии Хань, дало позитивные результаты. Современный эквивалент этого успеха в глобальном масштабе под силу только Соединенным Штатам.
Покойный английский историк и исследователь международных отношений Э. Х. Карр писал: «Чтобы интернационализировать в каком-то реальном смысле правительство, необходимо интернационализировать власть» [10]. Власть не берется из воздуха. Создание в 1945 г. Организации Объединенных Наций не сделало ее ни властной, ни даже полезной. На шестом десятке лет своего существования ООН эффективна до такой степени, что ее деятельность получает молчаливое одобрение со стороны великих держав, особенно США. Когда ООН действует вполне самостоятельно, это означает, что ни одна из великих держав не видит личной заинтересованности, чтобы принять участие в ее деятельности. Соответственно, высокий статус новых международных организаций, таких, например, как Международный уголовный суд в Гааге, был бы невозможен без военной и политической победы западных союзников в холодной войне, которая избавила международные органы от советских рычагов влияния. Глобальные институты типа Международного уголовного суда в Гааге означают усиление влияния Запада, а не его замену.
«Исторически, – пишет Карр, – каждая попытка создания мирового сообщества возникала с подъемом одной сильной державы» [11]. Нет никаких признаков того, что ситуация изменилась. Глобализация означает распространение американской практики деловых отношений, которую каждая культура приспосабливает под свои нужды. Кому-то это на пользу, кому-то во вред. Развитие этой модели наряду с демократизацией, трибуналами по военным преступлениям и эффективными миротворческими организациями потребовало нескольких десятилетий борьбы против Советского Союза, которая влекла за собой проведение развернутых секретных операций, создание систем ядерных вооружений, что не всегда можно было объяснить или оправдать с позиций универсальной нравственности.
Если американскому влиянию суждено сохраниться, оно должно будет опираться на более примитивный уровень альтруизма, чем тот, к которому стремится универсальное сообщество. Американский патриотизм – уважение к флагу, празднование 4 июля и т. д. – должен существовать еще очень долго, чтобы обеспечить создание военной защитной структуры для зарождающейся глобальной цивилизации, которая и превратит такой патриотизм в анахронизм. Бульшая степень индивидуальных свобод и больший уровень демократизации могут стать результатом создания универсального общества, но само его создание не может быть полностью демократичным. В конце концов, двести с чем-то стран плюс сотни влиятельных негосударственных образований означают множество узких интересов, которые не способны перерасти в более широкие интересы без организационного механизма великого гегемона [12].
Увы, призом за победу в холодной войне стала не просто возможность расширения НАТО или проведения демократических выборов там, где ранее это было немыслимо, но нечто более значимое:
Возможно, величайшим предвидением Черчилля можно считать осознание того, что Великобритания клонится к закату и ее место готова занять другая, более сильная восходящая держава, разделяющая ее ценности, – Соединенные Штаты Америки. Черчилль увидел во Франклине Рузвельте то, что не увидел Чемберлен: великого политика, с помощью которого он сможет победить Гитлера, что позволит Британии впоследствии благородно сойти с исторической сцены. Но Соединенные Штаты лишены такой роскоши. Нет ни одной реальной силы на горизонте, обладающей нашей мощью и разделяющей наши ценности. Когда-нибудь такой силой может стать ООН или комбинация международных организаций, но наверняка этого нельзя утверждать. В трактате Канта «К вечному миру» говорится о конфедерации миролюбивых государств, а не о едином всемирном государстве. Таким образом, в международной политике США ждут наиболее ответственные десятилетия.
Столетие катастрофических утопических надежд отбросило нас к империализму, самой элементарной и зависимой форме защиты от насилия этнических меньшинств и прочих групп. Так турецкий султан защищал евреев от кровожадности местного этнического большинства; так имперские легионы Запада с опозданием выступили в защиту мусульман в Боснии. Несмотря на наши антиимпериалистические традиции и несмотря на тот факт, что империализм делегитимизирован в общественном дискурсе, имперская реальность уже доминирует в нашей внешней политике. Миссии НАТО в Боснии и Косове не что иное, как осуществление имперского протектората, с которым очень хорошо были знакомы и римляне, и Габсбурги. Критикан правого толка Патрик Бьюкенен ошибается, говоря, что Америка – это республика, а не империя. Гораздо вероятнее – и то и другое.
Сама слабость и гибкость такой нетрадиционной империи, возглавляемой Соединенными Штатами, будет определять ее силу. Силу этой новой империи придаст ее необъявленность. Она будет избавлена от самообольщения и церемониальных ловушек ООН. Джозеф Най-младший, декан Гарвардского института государственного управления имени Джона Кеннеди, говорит о «мягкой» американской гегемонии. Сунь-цзы говорит, что наиболее сильная стратегическая позиция – «бесформенная»; это позиция, которую противник не может атаковать, поскольку она существует везде и нигде [14]. Американская империя должна стать такой же. Она должна функционировать как «политика в движении», как древнегреческая армия Ксенофона, которая в 401 г. до н. э. добралась до самых отдаленных уголков хаотичной Персидской империи, притом что в войсках проходили свободные обсуждения каждого следующего шага [15].
Ни в одной империи состав вооруженных сил не был столь демонстративно полиэтническим, объединенным конституционными ценностями, а не кровью. Среди сухих пайков, которыми пользуются солдаты американских сил специального назначения, есть халяльные комплекты, предназначенные для мусульман, и кошерные – для иудеев. Как я уже писал, начальник штаба сухопутных войск США генерал Эрик Шинсеки, член Объединенного комитета начальников штабов, – американец японского происхождения, чья семья во время Второй мировой войны жила в лагере для интернированных.
Но распространение этой полиэтнической американской империи должно осуществляться умело. Единственная война со значительными потерями среди американцев (например, в Тайваньском проливе) может полностью погасить стремление общества к интернационализму. Триумфализму нет места во внешней политике США. Наши идеалы должны укореняться менее жестко и более разнообразно, если мы хотим, чтобы они отвечали потребностям людей, живущих в разных уголках света.
«Демократия вредна для имперской мобилизации» из-за экономических самоограничений и человеческих жертв, которые влечет за собой такая мобилизация, предупреждает бывший советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский [16]. На самом деле сдерживающая сила нашей собственной демократии не дает нам возможности планировать и требовать аутентичных демократических изменений повсюду. Только тонкость и способность «предчувствовать беду» помогут Америке создать безопасную международную систему.
Глава 11
Тиберий
Чем больше расширяется наша империя, тем более сложной становится цивилизация с ее быстро увеличивающейся технической и научной интеллектуальной элитой и тем более комфортным становится чувство одиночества для государственного деятеля. Поскольку сами масштабы и усложненность американского политического и военного истеблишмента делают его весьма уязвимым, наше спасение – в людях-универсалах, которые не боятся специалистов, находящихся в их подчинении.
Истинная смелость и независимость мысли лучше всего подкрепляется примерами из прошлого, взятыми со страниц великих книг. Добродетельный патриотизм, который Черчилль почерпнул у таких как Ливий, помог ему сохранить британскую империю. Притом что наша собственная империя кардинально отличается от британской, такой источник вдохновения всегда пригодится при создании глобального сообщества.
Эффективное лидерство вечно будет одной из загадок личности. Профессор древней истории Кембриджского университета Джеймс Смит Рейд в энциклопедии «Британика» издания 1911 г. так представлял несправедливо раскритикованного римского императора начала I в. н. э. Тиберия:
Результатом его непостижимости стали широко распространенные неприязнь и подозрения. Но за его панцирем всегда скрывался мощный интеллект, холодный, ясный, вскрывающий любое притворство. Мало кто обладал таким проницательным умом, и он, вероятно, никогда не обманывался по поводу слабости других или собственной… Тиберий проявил себя во всех областях государственного управления скорее благодаря стараниям и усердию, нежели своей гениальности. Его мозг работал очень медленно, и он привык размышлять так долго, что многие ошибались, обвиняя его в нерешительности. На самом деле он был одним из самых сильных людей… Ключ к пониманию его личности лежит в наблюдении, которое он сделал в молодости, нарисовав себе определенный идеал римлянина, занимающего высокое положение, и строго придерживался этого идеала… Тиберий проявлял неослабное внимание к провинциям. Его любимой максимой была фраза: «Хороший пастух должен стричь овец, а не сдирать с них шкуру». После смерти он оставил подданных своей империи в состоянии такого процветания, какого они никогда не знали раньше и никогда больше не узнают [1].
За время своего правления Тиберий двенадцатикратно увеличил имперскую казну. Он отменил гладиаторские бои, запретил самые нелепые аспекты имперского культа личности, такие, например, как наименование месяцев в честь императоров. Дурная слава, сопровождающая его имя, связана в основном со вторым периодом его правления, когда постаревший император делегировал власть преторианской гвардии и «под влиянием своих страхов проявил готовность проливать кровь» [2]. С 23 г. и до своей смерти в 37 г. Тиберий постепенно превратился в худшего из тиранов. Он построил темницы и пыточные камеры на острове Капри, где он жил, и окружил себя свитой охранников и подхалимов. Жестокость его была просто непомерной, что, возможно, объясняется психическим заболеванием. Только первая часть его правления – с 14 до 23 г. н. э. – может быть представлена как образец умелого руководства. Это всего девять лет. К сожалению, в те времена Римская империя не знала механизма мирной передачи власти.
Тиберий сохранил институты и границы империи такими, какими достались ему от предшественника, императора Августа, и сделал их достаточно стабильными, чтобы пережить выходки своих преемников, в частности Калигулы. «Он был реалистом, даже пессимистом, не строившим иллюзий относительно человеческой природы, человеческого предназначения и политики» [3], – пишет современный историк из Оксфорда Барбара Левик. Он построил не много городов, присоединил не много территорий и не потворствовал прихотям масс. Но он укрепил территории, уже принадлежавшие Риму, создав новые военные базы, и сочетал дипломатию с угрозой применения силы, чтобы сохранять мир, предпочтительный для Рима [4]. «Суровый взгляд Тиберия на человеческую природу – основа его уважения к закону», – пишет Левик. Тиберий понимал, что в существующих обстоятельствах римский сенат может чувствовать себя в безопасности только благодаря огромной военной силе императора. Впрочем, именно бремя абсолютной власти привело его к психическому расстройству и стало причиной многих его ошибок и жестокостей [5].
В отличие от Черчилля или Перикла Тиберия трудно назвать вдохновляющим образцом для подражания, но его сильные стороны стоит изучать. По мнению многих историков, Западная Римская империя просуществовала так долго исключительно благодаря Тиберию. Будущие лидеры США могут и не заслужить похвалы за твердость, глубину интеллекта и способность обеспечить процветание отдаленных уголков мира под мягким имперским влиянием Америки. Чем успешнее будет наша внешняя политика, тем больше рычагов влияния в мире получит Америка. И, таким образом, вполне вероятно, что историки будущего станут рассматривать Америку XXI в. и как республику, и как империю, сколь бы ни отличалась она от Римской и всех других империй, существовавших в истории. Пройдут десятилетия, даже столетия, у Соединенных Штатов будет сто, даже сто пятьдесят президентов, а не сорок три, они войдут в длинные перечни, подобно правителям канувших в небытие империй – Римской, Византийской, Османской, – но сходство с Античностью скорее увеличится, чем исчезнет. Рим в особенности представляет собой модель гегемонии, использующей все средства, чтобы установить хоть какой-то порядок в беспорядочном мире, чему так много внимания уделяли Макиавелли, Монтескье и Гиббон [6]. Оливер Уэнделл Холмс называл своих современников-американцев «римлянами современного мира».
Можно бесконечно писать о различиях между I и XXI вв., но и тогда и сейчас нет более значимого качества лидера, чем сдержанность, основанная на трезвой оценке своих возможностей, от чего и возникает тончайшее искусство власти. Франклин Рузвельт настойчиво и незаметно подвигал Соединенные Штаты к войне с Гитлером, но в то же время отрицал это, зная, что изоляционистски настроенный конгресс не поддержит его. Аналогичным образом, кампания Тиберия во второй половине первого десятилетия I в. в Германии и Богемии сделала его главным создателем римской имперской системы в Европе. Однако, когда он стал императором, его политика в отношении этого приграничного региона была крайне сдержанной. В 28 г., после неудачно рассчитанного нападения Рима на варваров в Нижней Германии, Тиберий сознательно скрыл информацию о больших потерях в римской армии, чтобы избежать требований публики немедленно отомстить. Главной силой Тиберия было его знание о слабости Рима [7]. При его правлении «обязанности римской армии заключались в наблюдении за уничтожавшими друг друга народами по ту сторону границ». Такая «мастерская бездеятельность привела Рим к спокойствию, которое сохранялось длительное время» [8]. Разумеется, Америка не может быть столь же бездеятельной. Тем не менее чем осторожнее мы себя ведем, тем эффективнее будут результаты.
В начале XXI в. мировые СМИ не демонстрируют особого сочувствия к власть имущим, вынужденным иметь дело с различного рода вызовами и убийственной иронией. Массмедиа проявляют более безопасное сочувствие только к тем, кто не обладает властью. Однако великие американские президенты понимали, что мудрое применение силы – самый надежный путь к прогрессу. В кабинете Рузвельта, в западном крыле Белого дома, где проходят важные заседания, есть барельеф 26-го президента с его словами, которые могли бы принадлежать Макиавелли, Фукидиду или Черчиллю: «Агрессивная борьба за правое дело – самый благородный вид спорта, который может себе позволить мир». Рядом с этой цитатой на полочке небольшого камина стоит запаянная в стекло медаль лауреата Нобелевской премии мира, которой был удостоен Теодор Рузвельт в 1906 г. за посредничество в окончании Русско-японской войны. Рузвельт был доволен тем, что Япония уничтожила русский флот, поскольку опасался усиления влияния России в Европе. Но он хотел ослабления, а не уничтожения России, чтобы сдерживать Японию. Это был основной мотив его миссии. Силовая политика на службе патриотической добродетели – принцип столь же древний, как великие классические цивилизации Китая и Средиземноморья, – вот чему на самом деле посвящена Нобелевская премия мира, выставленная в Белом доме. Поскольку американская политика периода холодной войны – вариант той же позиции, она никогда не устареет.
Соединенные Штаты ничто без демократии. Наша страна – родина свободы, а не кровопролития [9]. Но, для того чтобы законным образом распространять семена демократии по всему миру, который становится все теснее и опаснее, она будет вынуждена опираться на идеалы пусть и не всегда демократичные, но тем не менее достойные. Чем больше уважения мы испытываем к истинам прошлого, тем более уверенно от него отдаляемся.
Избранная библиография
Поделиться книгой: