Помоги проекту - поделись книгой:
Читать выдающихся мыслителей языческой древности – значит находить необычные связи, точность анализа и единодушие взглядов, выраженных разными способами. Политическая философия имеет четкое преимущество, поскольку просчеты в Античности могут привести к болезненным результатам. Это справедливо не только в отношении мудрецов Древней Греции и Древнего Рима, но и Древнего Китая.
Средиземноморская и китайская цивилизации возникли почти одновременно, и ни одна из них на протяжении тысяч лет не подозревала о другой, словно разумная жизнь, существующая где-то в Галактике и проходящая через страдания, смутно напоминающие наши собственные; обеим суждено было встретиться в эпоху развитых технологий. В конце III в. до н. э., в период расцвета Римской республики, когда Рим и Карфаген вели две Пунические войны, Сражающиеся царства Китая сливались в империю Хань. Образование империи Хань положило конец процессу, при котором сильные китайские царства покоряли более слабые, а на их место затем приходили еще более сильные. Несмотря на периоды анархии, феодализм в Китае постепенно уступал место зачаточной бюрократии. Говоря кратко, несмотря на различия между средиземноморской и китайской цивилизациями, разделение народов, населяющих Китай, на различные группы и государства, вело, как и в Средиземноморье, к войнам, завоеваниям и торжеству политики силы, поэтому древние философы Китая, Греции и Рима приходили к сходным выводам о характере человеческой природы.
Вероятно, нет философских трактатов, в которых знания и опыт изложены в более концентрированной форме, чем в «Искусстве войны» Сунь-цзы. Если моральные принципы Черчилля сосредоточены в его расчетливости, Ливия – в патриотизме, то моральный принцип Сунь-цзы – честь воина, и самый уважаемый воин настолько велик в политической сфере, что он может избежать военных действий.
Жизнь Сунь-цзы не подтверждена ни одним историческим фактом [7]. Вероятно, он был министром двора в IV в. до н. э., а возможно, его вообще не существовало как отдельной личности. «Искусство войны» может представлять собой коллективную мудрость многих людей, переживших хаотичный период Сражающихся царств до относительной стабильности, наступившей в конце III в. до н. э. с образованием империи Хань. Как бы то ни было, «Искусство войны» – не столько учебник тактики и стратегии боевых действий, сколько философский трактат автора, который лично знает, что такое война, ненавидит ее, но признает ее прискорбную необходимость время от времени.
В войнах периода Сражающихся царств принимали участие лучники, колесницы и пехота, которая формировала цепи протяженностью в сотни километров через горы и болота. В кампаниях были задействованы десятки тысяч человек, как рекрутов, так и профессиональных воинов. Страдания были невероятные. Так что если некоторые из советов Сунь-цзы, особенно насчет шпионов, выглядят экстремизмом, то это потому, что он по опыту знает – экстремальные меры зачастую необходимы для предотвращения войны без потери чести.
Сунь-цзы объясняет, что «великий государь» никогда не принимает участие в битве, потому что начало войны означает политическую ошибку. Война, как повторил Клаузевиц через 2300 лет после Сунь-цзы, нежелательное, но иногда необходимое продолжение политики. Сунь-цзы отмечает, что лучший способ избежать войны – насильственного следствия политической ошибки – это мыслить стратегически. Стратегическое преследование собственных интересов – не холодная и аморальная псевдонаука, но акт нравственности со стороны тех, кто знаком с ужасами войны и ищет способы избежать их.
Полководец, который «планирует и высчитывает, как голодный человек», может избежать войны, пишет Сунь-цзы. Если бы президент Билл Клинтон, к примеру, сосредоточился на Косове за несколько месяцев до начала нанесения авиаударов силами НАТО весной 1999 г. с такой же интенсивностью, какую он демонстрировал уже во время войны, он мог бы вообще избежать начала военных действий. Если бы президент Джордж Буш более эффективно сосредоточился на Ираке за несколько месяцев до вторжения Саддама Хусейна в Кувейт в августе 1990 г., ему тоже могло бы не понадобиться прибегать к военным действиям.
Сунь-цзы, соглашаясь с Конфуцием, утверждает, что настоящий командующий никогда не поддается общественному мнению, ибо честь может стать противоположностью славе и популярности [8]. Плутарх, который считал «популярность» и «тиранию» «одной и той же ошибкой», намекал, что одно проистекает из другого [9]. Сунь-цзы говорит, что доблестный полководец – тот, кто наступает без мысли о завоевании личной славы и отступает «несмотря на определенное наказание», если это в интересах его армии и народа. В 1920-х гг. Мустафа Кемаль Ататюрк, возрождая турецкое государство на развалинах Османской империи, бросал свою армию в наступление вопреки огромным сложностям и при значительной угрозе для собственной жизни. В 1930-х гг. он отказался от притязаний на нефтеносные территории Ирака ради стабильности в регионе. Сунь-цзы высоко оценил бы такой поступок.
Сунь-цзы одобряет любого рода обман, если это необходимо для обретения стратегического преимущества ради того, чтобы избежать войны. А поскольку это требует умения заглянуть вперед, он делает особый акцент на шпионах:
Знание наперед нельзя получить от богов и демонов… Знание положения противника можно получить лишь от людей. <…> Только просвещенные государи и мудрые полководцы умеют делать своими шпионами людей высокого ума и этим способом непременно совершают великие дела [10].
Хорошие шпионы предотвращают кровопролитие, говорит Сунь-цзы. Обществу, подобному нашему, где к шпионажу часто относятся с презрением, из-за чего не удается привлечь лучших людей к профессии разведчика, суждено периодически ввязываться в необязательные войны. Ирония судьбы поколения, появившегося на свет после Второй мировой войны (и медиа, которые отражают его ценности), в том, что оно провозглашает эпоху прав человека и одновременно осуждает профессию, представители которой во все времена заранее предупреждали о грядущих серьезных нарушениях прав человека.
Сыма Цянь, историограф династий Цинь и Хань, живший во II–I вв. до н. э. (через двести лет после Сунь-цзы), также одобряет обман, чтобы избежать кровопролития. «Великие действия не терпят мелочных колебаний, истинное мужество не затрудняет себя щепетильностью, – пишет он. – Тот, кто заботится о малом и забывает о великом, наверняка заплатит за это позже» [11]. Шпионы по необходимости общаются с низкой, аморальной публикой. Если вы хотите проникнуть в банду колумбийских наркоторговцев, вам нужно время, чтобы завербовать бандитов. Приличные люди будут просто неестественны в такой криминальной среде. Работа разведчика требует многих лет тяжелого труда, зачастую – высокого личного риска, чтобы получить хотя бы малейшие результаты. О крупных успехах не сообщают, чтобы не подвергать опасности тех, кто их добился. Сбор разведывательных данных составил значительную часть успеха Запада в холодной войне. Если медиа разоблачают мелкие грехи, игнорируя крупные, но невидимые достижения наших агентств национальной безопасности, они нарушают заповеди Сунь-цзы и Сыма Цяня.
Сунь-цзы и Сыма Цянь пишут так, словно лично пережили тяжкие страдания и готовы зайти очень далеко, чтобы предотвратить их повторение. Моральная ответственность за последствия – то, что находит отклик и у древних греков и римлян, и у Макиавелли и Черчилля.
Китайская философия сочетает в себе холодное, нравственно отстраненное наблюдение с нравственной ответственностью. Греческая философия отличается тем же.
Описание Геродотом войн между Грецией и Персией в начале V в. до н. э. обычно не содержит оценочных суждений. Он «имеет дело с поступками людей и смотрит на них как на поразительные откровения, как натуралист отмечает планеты и звезды, времена года и погоду» [12]. Геродоту, который много путешествовал по Средиземноморью и Ближнему Востоку, люди могли представляться мышами в клетке. Его отстраненное любопытство помогает объяснить вневременную притягательность его описаний. Победа Греции над Персией, описанная Геродотом, трагически привела к конфликту между самими греческими городами-государствами, который стал известен как Пелопоннесская война. Эту войну описал Фукидид. Он родился около 460 г. до н. э. и был на поколение моложе Геродота.
Фукидид вырос в богатой и влиятельной семье. Его отец владел обширными золотыми приисками во Фракии, на севере Греции. Обладая поместьями и политическими связями во Фракии и Афинах, Фукидид сумел приобрести всесторонние знания о Греции и завести контакты с людьми, определявшими ход истории его времени. В 430 г. до н. э. Фукидид был в Афинах, когда разразилась эпидемия чумы. Он тоже заболел, но выжил. В 424 г. до н. э. он был избран, наряду с другим полководцем, Эвклесом, для защиты Фракии от войск Спарты. В ноябре того же года Эвклес находился во фракийском Амфиполе, когда спартанцы в снежную бурю предприняли неожиданную атаку на город. Фукидид со своей эскадрой был у острова Фасос и не смог вовремя вернуться, чтобы спасти город. Захват Амфиполя стал шоком для афинян. Разумеется, вся вина была возложена на Фукидида, и он был вынужден отправиться в изгнание.
Следующие два десятилетия Фукидид делил время между жизнью в своем фракийском поместье и путешествиями по Пелопоннесу, находившемуся под контролем Спарты. «Пелопоннесская война» Фукидида – труд не просто военного историка, но человека, который не понаслышке знаком с болезнями, сражениями, политическим унижением и общался с участниками конфликта с обеих сторон.
«Пелопоннесская война» может считаться плодотворным трудом по теории международных отношений всех времен. Это первая работа, которая ввела в политический дискурс понятие всеобъемлющего прагматизма. Идеи Фукидида развивали такие авторы, как Гоббс, Гамильтон, Клаузевиц, а в нашу эпоху – Ганс Моргентау, Джордж Кеннан и Генри Киссинджер. В отличие от Сунь-цзы и Сыма Цяня, труды которых полны максимами, Фукидид – военный, чья философия возникает естественным образом из описания насильственных событий. Фукидид настойчиво проводит мысль о том, что людьми движут своекорыстные интересы. Это может кому-то показаться оскорбительным, однако его замечание о том, что мысль о собственной выгоде порождает усилия, а усилия – возможность выбора, делает написанную 2400 лет назад историю Пелопоннесской войны хорошим средством для нейтрализации вредного воздействия экстремального фатализма, составляющего основу как марксизма, так и средневекового христианства [13].
Война между Афинами и Спартой, тема «Пелопоннесской войны», была не просто столкновением между двумя городами-государствами. И Афины и Спарта были свидетелями создания альянсов между многими менее крупными городами-государствами, таких же сложных и трудно поддающихся управлению, как блоки периода холодной войны. В 5-й книге – повествовании о «мире, который рухнул», – Фукидид демонстрирует, что в Античности искусство принятия решений требовало учета переменных, не менее многочисленных и сложных, чем те, с которыми приходится иметь дело любому американскому президенту [14].
В 421 г. до н. э. Афины и Спарта заключили мирный договор. Спарта хотела получить передышку от войны с Афинами, чтобы оказать военное давление на Аргос и его ближайших соседей на Пелопоннесе, в южной части материковой Греции. Но союзники Спарты во Фракии и Халкидиках (на севере Греции) отказались становиться подданными Афин, что было одним из условий договора. Тем временем на Пелопоннесе крупный город-государство Коринф заключил союз с Аргосом, чтобы не допустить господства Спарты в регионе. В Центральном Пелопоннесе город-государство Мантинея, недавно покоривший ряд мелких городов, присоединился к Коринфу и Аргосу ради защиты новой мини-империи от Спарты. Вскоре к антиспартанскому альянсу примкнули Халкидики. А Беотия и Мегара, опасаясь демократических Афин, пришли на помощь Спарте. Спарте нужна была помощь Беотии, чтобы захватить Панакт, город рядом с Афинами, который спартанцы надеялись обменять с Афинами на Пилос в Пелопоннесе. Время шло, к власти в Спарте и Афинах приходили другие люди, которые не вели переговоров по мирному договору и, следовательно, были менее привязаны к нему. В конце концов договор Спарты с Афинами развалился, и две биполярные державы возобновили войну.
Если предыдущий пассаж кажется крайне запутанным, попробуйте представить себе попытку объяснить запутанность альянсов периода холодной войны читателям XXII в. На самом деле сложность и медлительность транспортной системы Древней Греции делала ее в относительных масштабах огромной как мир. Таким образом, описание Фукидидом откровенных и запутанных вычислений соотношения сил и интересов – вполне приемлемая метафора современной глобальной политики.
Афины и Спарта столкнулись из-за того, что не могли контролировать союзников. По той же причине в 1914 г. в войну вступили Россия, Германия, Франция и Британия. Если бы Черчилль не спас Запад от Гитлера, Первую мировую войну можно было бы рассматривать как начало падения Запада – примерно так же, как Пелопоннесская война положила начало окончательному упадку классической Греции. Военная история Фукидида приводит его к следующим заключениям:
Что бы мы ни думали и ни предрекали, человеческое поведение определяется страхом (phobos), собственной выгодой (kerdos) и честью (doxa) [15]. Эти аспекты человеческой природы становятся причиной войн и нестабильности с учетом antropinon – «человеческого фактора». Человеческий фактор, в свою очередь, приводит к политическим кризисам: когда physis (чистый инстинкт) побеждает nomoi (закон), политика рушится и на ее место приходит анархия [16]. Решение проблемы анархии – не в отрицании страха, собственной выгоды и чести, а в управлении ими ради нравственного результата.
Повествование Фукидида о конфликте между Афинами и Митиленой, городом на острове Лесбос в восточной части Эгейского моря, – образец его трезвого проникновения в особенности человеческого поведения.
Митилена была союзницей Афин в ее войне против Персии. Митиленцы всегда опасались афинян, но персов боялись еще больше. Именно собственная выгода, а не религиозные или патриотические соображения подтолкнули их к союзу с Афинами. На самом деле без войны между Грецией и Персией, которая сделала необходимым объединение греческих городов-государств, союза между Афинами и Митиленой или между Афинами и Спартой могло бы и вообще не быть. Фукидид отмечает, что даже после войны с Персией Спарта удерживалась от проявления насилия, опасаясь военно-морской силы Афин. Но, как только военное положение Афин стало ослабевать, насилие не заставило себя ждать. Так Фукидид внедрил в политическую мысль концепцию баланса сил.
Обращаясь к Спарте за поддержкой против Афин, митиленцы апеллировали не к идеалам спартанцев, а к их собственным интересам. Митиленцы напомнили спартанцам, что их остров занимает стратегически выгодное положение, у них сильный флот и они могут обеспечить спартанцев важной разведывательной информацией о действиях Афин.
Самый суровый пример того, как власть и личная выгода влияют на наши расчеты, показан Фукидидом в так называемом Мелосском диалоге. Мелос – нейтральный остров в центре Эгейского моря, стратегически уязвимый для Афин. Афиняне высаживают войско на остров и грубо заявляют мелосцам:
Вы не хуже нас знаете, что, с тех пор как стоит мир, вопрос права решается только между равными по силам, а в остальных случаях сильные делают то, что могут, а слабые страдают, как должны [17].
Иными словами, поскольку Мелос слаб, с ним можно поступать несправедливо. У Афин не было стратегической необходимости в Мелосе, но они рассматривали его как приз, полагающийся им за то, что они возглавляли войну греческих городов-государств против Персии. Фукидид полагает, что у афинян нет трагического ощущения будущего. Они считают, что их величие продлится вечно, а поэтому верят, что могут действовать безнаказанно. Они не знают страха, что ведет к высокомерию. По Фукидиду, абсолютно аморальная международная политика и непрактична, и неблагоразумна.
Афиняне даже не рассматривают возможность того, что мелосцы будут сражаться. Но это предположение оказывается ошибочным. Между ними начинается продолжительная война, которая заканчивается, когда афиняне – уже после того как мелосцы сдаются – убивают всех мужчин острова, а женщин и детей обращают в рабство. Афиняне ослеплены чрезвычайно высоким мнением о себе, но их мрачная победа над Мелосом – лишь прелюдия к военной катастрофе (сходной с нашей собственной во Вьетнаме), которую потерпят Афины в Сицилии всего три года спустя. Как и во Вьетнаме, афиняне проигнорировали знаки нависшей опасности, даже когда оказались глубоко втянуты в войну:
Нынешнее процветание глубочайшим образом убедило афинян, что ничто не может противостоять им и что они способны достичь всего возможного и невозможного, причем не имеет значения, средствами достаточными или неадекватными. Причина этому – их общий невероятный успех, который заставил их путать свои силы со своими надеждами [18].
«Пелопонесская война» показывает, как власть и влияние сделали афинян нечувствительными к суровым силам человеческой природы, которые скрываются под тонким слоем цивилизации, угрожая их благополучию. Например, в начале войны, после официальных речей на похоронах выдающегося афинского государственного деятеля Перикла, в которых прославлялись добродетели, афиняне своей реакцией «спасайся кто может» на разразившуюся эпидемию продемонстрировали отсутствие оных.
Описание Фукидидом двоемыслия и рассчитанных злодеяний показывает, что тоталитарные болезни XX в. гораздо менее уникальны, чем мы думаем [19]. Нацизм нас шокирует тем, что его преступления совершались в социально и индустриально развитом обществе, где, как считалось, с атавистическими инстинктами было покончено. Но именно табу, наложенное цивилизацией, способно порой воспринимать чувство ненависти как «возрождение мужественности» [20]. Фукидид учит нас, что цивилизация подавляет варварство, но никогда не может уничтожить его [21]. Таким образом, чем о более развитой в социальном и экономическом плане эпохе идет речь, тем важнее для лидеров поддерживать чувство подверженности ошибкам и уязвимости общества – это наилучшая защита от катастрофы.
Центральной для философии Фукидида и Сунь-цзы является идея о том, что война – не отклонение от нормы. Развивая мысли древних греков и китайцев, французский философ середины XX в. Раймон Арон и его испанский современник Хосе Ортега-и-Гассет отмечали, что война неотъемлема от разделения человечества на государства и другие объединения [22]. Независимость и альянсы возникают не в пустоте. Они возникают из-за различий. Антоним слову «война» в китайском языке – an, обычно переводимый как «мир», – на самом деле означает «стабильность» [23]. Таким образом, как отмечает Арон, притом что наши идеалы обычно миролюбивы, история не обходится без насилия [24]. Хотя это и должно быть очевидно, имеет смысл повторить, учитывая триумфалистский тон общественного дискурса, возникший после холодной войны. Каким-то образом развал чрезмерно централизованного советского государства и вывод советской армии из Центральной Европы не расценивается как возвращение к более нормальному состоянию конфликта, а приветствуется как свидетельство скорого распространения гражданского общества по всему миру.
Поскольку человечество, как показывает Фукидид, разведено на группы, которые находятся в нескончаемой конкуренции друг с другом, центральной характеристикой любого государства является его маневренность: очень редко то или иное государство можно оценить только в понятиях добра или зла. На самом деле государства в своих нескончаемых поисках преимущества имеют тенденцию в какое-то время творить добро, в какое-то – зло или добро в одних аспектах и зло в других. Вот почему термин «ненадежное государство», пусть и в некоторых случаях оправданный, способен также выявить идеалистические иллюзии того, кто его употребляет: он неправильно оценивает природу самого государства.
Признавая, что добро и зло часто является ложной дихотомией применительно к государствам, Раймон Арон пишет (вновь вторя Фукидиду и Сунь-цзы), что критика идеализма «не только прагматична, но и нравственна», потому что «идеалистическая дипломатия слишком часто соскальзывает в фанатизм» [25]. Действительно, как показывает Фукидид, признание мира, в котором господствует языческое представление о собственной выгоде, делает более успешным государственное управление: оно снимает иллюзии и сокращает масштаб ошибок. Исторически обоснованный либерализм признаёт, что свобода рождается не из абстрактных суждений, нравственных или нет, а из трудного политического выбора, который делают лидеры, руководствуясь собственными интересами. Как отмечает датский классицист и историк Дэвид Гресс, свобода возникала на Западе прежде всего потому, что служила интересам власти [26].
Глава 5
Добродетели Макиавелли
Макиавелли был популяризатором античного мышления, хотя часто не соглашался с деталями и давал им собственное оригинальное и радикальное толкование. Макиавелли полагал, что, поскольку христианство прославляет смирение, это позволяет господствовать в мире нечестивцам. Он отдавал предпочтение языческой этике, возвышающей самосохранение, перед христианской этикой жертвенности, которую считал лицемерием [1]. Тем не менее с Макиавелли надо быть осторожным: поскольку он часто низводит политику к простой технике и умению, в его текстах легко найти оправдание практически любой политике.
События на Ближнем Востоке в конце XX в. доказывают проницательность взгляда Макиавелли на человеческое поведение.
В 1988 г., во время палестинской интифады, министр обороны Израиля Ицхак Рабин, как говорили, приказал израильским солдатам «пойти и переломать им кости», имея в виду палестинских протестующих. Менее насильственными мерами не удавалось угомонить демонстрантов, а использование боевых патронов привело к гибели палестинцев, что вызвало новые бунты.
Внешний мир призывал Израиль найти компромисс с палестинцами. Вместо этого Рабин решил «переломать им кости». Он знал, что только ослабленные, плохо управляемые режимы, подобно режиму последнего шаха Ирана, ищут компромисса с уличной анархией. Американские либералы осудили действия Рабина. Но оценка Рабина в общественном мнении Израиля стала неожиданно повышаться. В 1992 г. сторонники жесткого политического курса Израиля проголосовали за «голубиную» лейбористскую партию лишь потому, что ее список возглавлял Рабин. Став премьер-министром, Рабин использовал свою власть, чтобы помириться с палестинцами и иорданцами. Рабин, убитый экстремистом правого толка в 1995 г., ныне является героем для либеральных гуманистов всего мира.
Западные обожатели Рабина предпочитают забывать его безжалостность в отношении палестинцев, но Макиавелли посчитал бы, что такая тактика является центральной «добродетелью» Рабина. В несовершенном мире, говорит Макиавелли, добрые люди, склонные творить добрые дела, должны уметь быть злыми. А поскольку мы все живем в обществе, добавляет он, добродетель имеет слабое отношение к личному совершенству и огромное – к политическому результату. Таким образом, для Макиавелли политика определяется не совершенством, а результатом. Если она неэффективна, она не может считаться добродетельной [2].
Макиавелли, Черчилль, Сунь-цзы, Фукидид – все высоко ценили нравственность результата, а не благие намерения. Рассуждая о том, что после прихода Гитлера к власти французская политика разоружения и переговоров с Германией не заменяла боеготовности страны, Арон пишет: «Хорошая политика измеряется ее эффективностью», а не безупречностью – это подтверждение факта, что самоочевидные истины Макиавелли в каждую эпоху независимо открываются заново [3].
Жесткая тактика Рабина дала ему право заключить мир; таким образом, его тактика продемонстрировала добродетель Макиавелли. Рабин был жесток ровно настолько, насколько требовали обстоятельства, и не больше. Затем он обернул свою известность к жестокости на пользу согражданам – вполне в духе рекомендаций Макиавелли. Рабин не пошел на уступки просто ради того, чтобы не прослыть жестоким и допустить продолжение беспорядков. И в этом он также действовал как истинный
Напротив, решение администрации Клинтона в первый срок его президентства связать предоставление Китаю статуса наибольшего благоприятствования в торговле исключительно с улучшением положения с правами человека в этой стране не было добродетельным – и не потому, что эта политика провалилась, а потому, что с самого начала была обречена на провал [4]. Это было лицемерным действием, предпринятым с очень невысокими надеждами на достижение практических результатов, исключительно для демонстрации того, что администрация считала высокими моральными принципами.
В 1999 г. ООН санкционировала референдум о независимости острова Восточный Тимор, оккупированного Индонезией. Это вызвало всплеск хорошо организованных вооруженных выступлений противников независимости, в ходе которых была сожжена столица – Дили, погибли тысячи человек, во многих случаях применялись пытки и обезглавливание. Этот разгул террора было легко предвидеть. За несколько месяцев до него в ООН неоднократно говорили, что произойдет, если будут проведены выборы без обеспечения гарантий безопасности [5]. Таким образом, при поразительном отсутствии предвидения, слабом планировании и хаотичном исполнении упражнение ООН в демократии оказалось лишено добродетелей Макиавелли.
В 1957 г. король Иордании Хусейн распустил демократически избранное правительство, которое оказалось чрезвычайно радикальным и просоветским, и ввел военное положение. Затем в 1970-х, а потом и в 1980-х гг. он жестоко подавлял палестинцев, которые пытались насильственным путем свергнуть его режим. Однако антидемократические действия короля Хусейна спасли его страну от сил, которые могли оказаться более жестокими, чем он сам. Подобно своему «коллеге-миротворцу» Рабину, иорданский монарх применил столько насилия, сколько требовалось. Таким образом, насилие оказалось в центре его «добродетелей».
С другой стороны, чилийский диктатор Аугусто Пиночет применял чрезмерное насилие и был лишен добродетелей Макиавелли. Макиавелли не одобрил бы Пиночета, действия ООН на Восточном Тиморе и первоначальную политику Клинтона в отношении Китая, но вполне мог бы с улыбкой поднять бокал в честь Рабина и короля Хусейна в тишине своего тосканского поместья.
Подменяя христианские добродетели языческими, Макиавелли гораздо лучше, чем все современные эксперты, объяснил, как Рабин и Хусейн стали теми, кем они были. В языческой добродетели Макиавелли нет ничего аморального. Исайя Берлин пишет: «Ценности Макиавелли не христианские, но это нравственные ценности», ценности античного
Фукидид пишет о добродетели, как и многие древнеримские авторы, в особенности Саллюстий [7]. Но Макиавелли подходит глубже. «Добродетель», или virtù, на итальянском языке Макиавелли, происходит от латинского vir – «муж». Для Макиавелли в понятие «добродетель» в разных случаях входят «отвага», «мужество», «способность», «искусность», «мастерство», «решительность», «энергичность», «героизм», «доблесть», то есть
В 8-й главе «Государя» Макиавелли приводит в пример Агафокла из Сицилии, который в конце IV в. до н. э. стал правителем Сиракуз, хотя у него не было «ничего или почти ничего, что досталось ему милостью судьбы»[3]. Напротив, благодаря «действиям, сопряженным с множеством опасностей и невзгод», он «достиг власти службой в войске». Тем не менее, говорит Макиавелли, «нельзя назвать доблестью убийство сограждан, предательство, вероломство, жестокость и нечестивость» ради любых самых высоких целей, как это и было в случае Агафокла.
Языческая добродетель Макиавелли – это общественная добродетель, в то время как иудеохристианская добродетель гораздо чаще личная. Знаменитым примером наличия общественной добродетели и отсутствия личной является поведение президента Франклина Делано Рузвельта, который каким-то хулиганским образом уворачивался от правды, заставляя в 1941 г. изоляционистски настроенный конгресс принять закон о ленд-лизе, позволивший осуществлять военные поставки в Европу. «В результате, – пишет драматург Артур Миллер о Рузвельте, – человечество в долгу перед его ложью» [9]. В своих «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли допускает мошенничество, если оно необходимо для благополучия
Разумеется, воинская добродетель Макиавелли и Сунь-цзы не всегда приемлема в гражданском обществе. Полководцы должны использовать обман, судьи – не должны. Я говорю только о международной политике, в которой насилие и угроза насилия применяются без обращения к каким-то судам. Да, международные институты набирают силу, но они пока и близко не подошли к тому, чтобы изменить этот жестокий факт.
Никколу Макиавелли родился в 1469 г. во Флоренции, в обедневшей дворянской семье. Отец не мог позволить себе дать сыну хорошее образование, и Макиавелли занимался с не самыми известными учителями. В какой-то степени его можно назвать самоучкой, что избавило его от схоластических абстракций, которыми отмечена культура его эпохи. Шанс для Макиавелли появился в 1498 г. после казни Джироламо Савонаролы, сурового монаха, чья жесткая политика привела к народным волнениям и выбору более умеренного республиканского правительства в городе-государстве Флоренции. Макиавелли в возрасте двадцати девяти лет фактически исполнял в республике обязанности военного и дипломатического советника. На протяжении четырнадцати лет он был одним из ведущих дипломатов Флоренции, путешествовал по Франции эпохи Людовика XII и устанавливал контакты с культурами, отличными от его собственной. В 1505 г., когда падение династии Борджа погрузило в хаос всю Центральную Италию, Макиавелли посетил ведущих олигархов Перуджи и Сиены в попытке сделать их союзниками Флоренции. На следующий год он лично был свидетелем жестокого покорения Перуджи и Эмилии воинственным папой Юлием II. Составляя депеши во Флоренцию о ходе кампании Юлия, Макиавелли посещал лагеря флорентийского войска и проводил дорогостоящий рекрутский набор в стремлении отвоевать обратно Пизу. В 1509 г. Пизу удалось вернуть, но вскоре Флоренция оказалась под угрозой нападения со стороны Франции и Испании.
В 1512 г. политическая карьера Макиавелли резко оборвалась после вторжения в Италию испанских войск, лояльных папе Юлию II. Под угрозой разграбления города флорентийцы сдались, и их республика со всеми гражданскими институтами была ликвидирована. Прогрессист по натуре, Макиавелли заменил наемные войска ополчением, но новым войскам не удалось спасти Флоренцию, и в качестве правящих олигархов вернулась из изгнания семья Медичи. Макиавелли немедленно предложил им свои услуги, но тщетно: Медичи лишили его должности, а затем обвинили в участии в заговоре против нового режима.
Макиавелли заключили в тюрьму, подвергли пыткам на дыбе, но потом позволили удалиться в свое поместье. Именно здесь в 1513 г. он каждый вечер занимался изучением истории Древней Греции и Древнего Рима, размышлял, сравнивал давние события со своим собственным значительным опытом государственного деятеля, в котором были, как и у Фукидида, военные действия, провал и публичное унижение. Мудрость обоих мужей была следствием их ошибок, неудач и страданий. Для Макиавелли главным результатом стал «Государь», его самый знаменитый политический трактат, опубликованный лишь в 1532 г., после его смерти. Он стремился помочь Италии и своей любимой Флоренции противостоять нетерпимым иностранным противникам. Показывая вернувшимся к власти Медичи, как завоевать честь себе и Флоренции, Макиавелли пишет с глубокой печалью о состоянии людей, чему он был непосредственным свидетелем:
Италия времен Макиавелли была разделена на ряд городов и городов-государств, «подверженных смертельным схваткам враждующих кланов, государственным переворотам, убийствам, агрессии и военным поражениям» [13]. Макиавелли считал, что, «поскольку каждый должен исходить из существующего положения вещей, он может действовать только с тем, что есть под рукой» [14]. Тем не менее Италия Раннего Возрождения, как доказывают ее искусство, литература и экономика, имела глубоко укоренившуюся гражданскую культуру, подкрепленную широкой культурной общностью. Анархическая ситуация, характерная для Кот-д’Ивуара, Нигерии, Пакистана, Индонезии и других мест, в настоящее время, возможно, еще сложнее, поэтому у американских политиков, вместо того чтобы выступать на церемониях и обличать откровенно автократические элементы, не будет иного выхода, кроме как работать
Имя Макиавелли возникало в разговорах, которые я вел с политиками и военными в Уганде и Судане в середине 1980-х, в Сьерра-Леоне в начале 1990-х и в Пакистане в середине 1990-х гг. Во всех этих регионах, не избавившихся от угрозы коррупции, анархии и этнического насилия, главной задачей было сохранять общественный порядок и цельность страны любыми доступными способами и с помощью любых доступных союзников. И, если конечная цель была нравственной, средства ее достижения порой оказывались отвратительными. В случае с Угандой и Пакистаном это означало государственный переворот. Генерал Первез Мушарраф, свергнув в октябре 1999 г. избранного лидера Пакистана Наваза Шарифа, позвонил командующему войсками США на Ближнем Востоке генералу Энтони Ч. Зинни и объяснил свои действия словами, которыми мог вполне пользоваться Макиавелли.
Выступая в защиту Макиавелли, ученый Жак Барзен говорит, что если бы он действительно был «нравственным чудовищем», то в таком случае «длинный список мыслителей», включая Аристотеля, Блаженного Августина, Фому Аквинского, Джона Адамса, Монтескье, Фрэнсиса Бэкона, Спинозу, Кольриджа и Шелли, каждый из которых «либо подсказывал, либо одобрял, либо заимствовал максимы Макиавелли», представлял бы собой «легион имморалистов» [15]. Однако недоверие к Макиавелли превратило его имя в синоним цинизма и беспринципности. Эту ненависть изначально раздували католики-контрреформаторы, в чьем благочестии Макиавелли видел лишь маску для достижения собственных интересов. Макиавелли, выдающаяся личность среди гуманистов Возрождения, особое значение придавал скорее человеку, нежели Богу. То, что Макиавелли предпочитал политическую необходимость нравственному совершенству, особенно заметно в его философских нападках на Церковь. Таким образом он уходил от Средневековья и наряду с другими способствовал развитию Возрождения, восстанавливая связь с Фукидидом, Ливием, Цицероном, Сенекой и другими классическими мыслителями Запада [16].
Макиавелли затрагивает те же темы, что и авторы Древнего Китая. И Сунь-цзы, и авторы «Чжанго цэ» («Стратегии Сражающихся царств»), книги, содержащей тексты исторических лиц периода Сражающихся царств, подобно Макиавелли, были убеждены, что человек изначально порочен и для его исправления требуется нравственное обучение. И, подобно Макиавелли, они подчеркивали, что личность, преследуя собственные интересы, способна формировать и улучшать мир.
«Государь», равно как и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», полон вдохновляющих прозрений. Макиавелли пишет, что чужеземным захватчикам следует поддерживать местные меньшинства в их борьбе с большинством, чтобы «ослабить тех, кто обладает полнотой власти в стране». Примерно так европейские правительства вели себя на Ближнем Востоке в XIX и начале XX столетия, когда вооружили этнические меньшинства против правителей Османской империи. Он пишет о трудности свержения существующих режимов, потому что правители, вне зависимости от степени своей жестокости, окружены верными сторонниками, которые пострадают, если правитель будет смещен. Таким образом он предсказал трудность свержения таких диктаторов, как Саддам Хусейн. «Все вооруженные пророки побеждали, а невооруженные терпели поражение», – пишет он, предвосхищая опасность Бен Ладена. Савонарола был невооруженным пророком, потерпевшим поражение, в то время как средневековые папы, равно как Моисей и Мухаммед, были вооружены и побеждали. Гитлер был вооруженным пророком, и потребовались экстраординарные усилия, чтобы его победить. Только когда Михаил Горбачев дал понять, что не будет защищать силой коммунистические режимы в Восточной Европе, стал возможен успех невооруженного пророка Вацлава Гавела.
Тем не менее Макиавелли иногда заходит слишком далеко. Не был ли он сам невооруженным пророком, который успешно влияет на государственных деятелей на протяжении столетий одной лишь книгой? Не был ли Иисус невооруженным пророком, чьи последователи способствовали падению Римской империи? Всегда надо держать в уме, что идеи – страшная сила, способствующая торжеству как добра, так и зла, и сводить мир к простой борьбе за власть – значит цинично эксплуатировать Макиавелли. Но некоторые ученые и интеллектуалы заходят слишком далеко в другом направлении: они пытаются свести мир к одним идеям и пренебрегать властью.
Макиавелли говорит, что ценности, как со знаком плюс, так и со знаком минус, бесполезны без оружия, которым можно их защитить. Даже в гражданском обществе требуется полиция и надежная судебная власть, чтобы защищать его законы. «Власть причинять вред – рыночная власть. Использовать ее – дипломатия», – пишет политолог Томас Шеллинг [17]. Авраам Линкольн, идеальный государь, понимал это, когда сказал, что американская география подходит для одной нации, а не для двух, и что его сторона одержит верх, если будет готовность заплатить цену кровью [18]. Государь Макиавелли, Чезаре Борджа, не сумел объединить Италию в борьбе с папой Юлием II, а Линкольн оказался достаточно безжалостен, чтобы нападать на фермы, дома и фабрики южан в последней фазе Гражданской войны [19]. Таким образом Линкольн заново объединил умеренный пояс Северной Америки, не дав ему стать жертвой европейских держав и создав массовое общество, живущее по единым законам.
Добродетель – более сложное понятие, чем кажется. Поскольку права человека – самоочевидное добро, мы полагаем, что совершаем благодеяние, способствуя их реализации. Но не всегда все так однозначно. Если бы США слишком настойчиво выступали за соблюдение прав человека в Иордании в 1970–1980-х гг., король Хусейн мог бы растратить все силы в борьбе за свое выживание. Это справедливо и для Египта, где политика США, сосредоточенная исключительно на соблюдении прав человека, могла бы ослабить позицию президента Хосни Мубарака, чей преемник, вероятно, еще с меньшим уважением относился бы к этим правам. Это справедливо и для Туниса, Марокко, Турции, Пакистана, Грузии и многих других стран. Несмотря на деспотичность режимов в таких странах, как Азербайджан, Узбекистан или Китай, вакуум власти, который мог бы прийти на их место, способен причинить еще бульшие страдания.
Для Макиавелли добродетель противоположна справедливости. Современные республиканцы и демократы со своим бесконечным занудством по поводу ценностей гораздо больше напоминают средневековых клириков, лицемерно разделявших мир между добром и злом, чем прагматиков эпохи Возрождения.
Замечание Исайи Берлина о том, что ценности Макиавелли нравственные, но не христианские, повышает возможность параллельного существования нескольких, но несовместимых систем ценностей. Например, если бы первый премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю подписался под американской доктриной индивидуальных свобод, то меритократия, общественная честность и экономический успех, которые появились благодаря его мягкому авторитаризму, были бы невозможны. В то время как Сингапур находится среди мировых лидеров по индексу экономической свободы – свободы от конфискации имущества, от непостоянства налогового законодательства, от обременительного регулирования и т. д., западноафриканское государство Бенин с его парламентской демократией располагается в нижней четверти этого индекса [20].
Идеал Макиавелли – «хорошо управляемая patria», а не индивидуальная свобода. «Хорошо управляемая patria» временами бывает несовместима с агрессивными медиа, чьи поиски «правды» способны дать чуть больше, чем неудобные факты, выдернутые из контекста, поэтому риск разоблачения может вынудить лидеров изобретать новые методы скрытности. Чем больше «ученые эксперты» требуют «нравственности» в решении сложных заокеанских проблем, где все варианты либо плохи, либо сопряжены с большим риском, тем больше virtù может потребоваться американским лидерам, чтобы обмануть их. Современные медиа подрывают политическую власть так же, как жрецы Древнего Египта, риторы Греции и Рима и теологи средневековой Европы. Хотя недоверие к власти лежит в основе американского кредо, у президентов и военачальников будет возможность получить передышку от нападок СМИ, чтобы разобраться с проблемами принимаемых в последнюю секунду решений в будущей войне.
Идеалы Макиавелли оказали влияние на отцов-основателей Соединенных Штатов. У основателей, безусловно, было больше веры в рядового человека, чем у Макиавелли. Тем не менее память о фиаско парламентской власти Оливера Кромвеля в Англии середины XVII в. вызывала у них здоровое недоверие к массам. «Люди честолюбивы, мстительны и алчны», – пишет Александр Гамильтон, вторя Макиавелли (и бессознательно – древним китайцам) [21]. Вот почему Джеймс Мэдисон предпочитал «республику», в которой прихоти масс фильтруются через «их представителей и агентов», прямой «демократии», в которой люди «осуществляют правление лично…» [22].
Мудрость Макиавелли заключается в утверждении, что политикой движут основные потребности и эгоистичные интересы, и это может быть хорошо само по себе, поскольку конкуренция эгоистичных интересов – основа компромиссов, в то время как жесткие нравственные споры ведут к войнам и гражданским конфликтам, что редко является лучшим выбором.
Макиавелли подчеркивает, что «все связанное с человеком подвижно и не может оставаться неизменным». Основные потребности непреодолимы, потому что, как объясняет гарвардский профессор Харви Мэнсфилд, «человек или страна могут позволить себе великодушие сегодня, но что будет завтра?» [23]. У США, возможно, достаточно сил, чтобы вмешаться в ситуацию на Восточном Тиморе сегодня, но смогут ли они воевать в Тайваньском проливе или на Корейском полуострове завтра? Ответ вполне может быть положительным. Если у нас есть силы предотвратить крупномасштабную трагедию нарушения прав человека, это хорошо и достойно осуществления при условии, что мы трезво оцениваем наши возможности не только на сегодняшний, но и на завтрашний день. В эпоху постоянного кризиса «предвидение беды» должно лежать в основе любой дальновидной политики [24].
Глава 6
Судьба и вмешательство
Замечание Макиавелли о предвидении беды подводит нас к одному из самых болезненных вопросов в международных отношениях: когда война, злодейство или другая опасность становятся предсказуемыми?
Полибий, писавший во II в. до н. э., полагал, что истоки войны Александра Великого против Персии в 333 г. до н. э. следует искать десятилетиями раньше, еще при жизни Филиппа II, отца Александра. Поскольку Полибий сам был государственным деятелем и имел доступ к обширным материалам, он объяснял, что «причина возникает первой в данной цепи событий, а начало – последним» [1]. Под «причиной» он понимает условия, «которые заранее влияют на наши цели и решения», а под «началом» – только непосредственные действия, которые провоцируют катаклизм.
Так, решения, принятые югославским руководством в конце 1980-х – начале 1990-х гг., были просто «началом» недавней войны, а не причиной. Причина может крыться в гражданской войне, которая вспыхнула в Югославии во время Второй мировой войны или, более вероятно, в начале 1980-х гг., когда разваливающаяся экономика, разлагающиеся структуры безопасности времен холодной войны и восстания этнических албанцев против сербов в Косове в сумме обострили этнические противоречия и создали благоприятные условия для эскалации насилия.
Поскольку раннее предупреждение – sine qua non предотвращения кризиса и поскольку конкретные обстоятельства, а именно переворот в Консервативной партии, приведший к отстранению Тэтчер от власти в 1990 г., предсказать было невозможно, международная политика должна быть искусством целенаправленного сбора той информации, которую можно предвидеть, чтобы создать схему, пусть и нечеткую, будущих событий. Таков урок предвидения беды Макиавелли.
Предвидеть можно то, что изменяется медленно или совсем не изменяется: климат, ресурсную базу, темпы урбанизации, межэтнические отношения, силу среднего класса и т. п. Одна из причин, по которым ООН продолжает отслеживать уровень грамотности и уровень рождаемости, а затем в соответствии с этими показателями классифицирует государства в «Индексе человеческого развития», в том, что они наглядны для настоящего и полезны для будущего.
Отмена второго тура выборов в Алжире в январе 1992 г. стала не «причиной» исламского терроризма и гражданских конфликтов в этой стране, а просто «началом». Среди причин можно назвать поразительно высокий уровень роста населения и урбанизации в десятилетия, предшествующие 1992 г., в результате чего огромные массы разочарованных безработных молодых людей ринулись в города и пригородные поселки [2]. В современной обезличенной городской обстановке произошло и обновление ислама в сторону идеологической жесткости, которой не было в деревнях. Эти обстоятельства вполне могли бы послужить политикам предупреждением о нарастающей тенденции к конфликту.
Аналитик, полагающийся исключительно на исторические, культурные и географические факторы, мог за десять лет до падения Берлинской стены в 1989 г. предсказать состояние стран Варшавского договора к этому моменту. До Второй мировой войны и завоевания Восточной Европы Красной армией протестантско-католические территории Восточной Германии, Польши, Венгрии и Западной Чехословакии (все когда-то входившие в состав обширной империи Габсбургов) имели обширный и энергичный средний класс. Промышленное производство в Западной Чехословакии было сопоставимо с Англией и Бельгией. Совсем иначе было в восточно-православных балканских государствах и в России, веками подавляемых византийским, османским и царским абсолютизмом, в которых средний класс представлял собой редкие вкрапления среди преимущественно сельского населения. Из всех этих бедных стран в самом худшем положении всегда была Россия, коммунизм раздирал ее общество на несколько десятилетий дольше, чем на Балканах, и ее проблемы усугублялись огромными размерами, этническим разнообразием и близостью к еще менее стабильным государствам Азии. Неудивительно, что к 2000 г. уровень экономического развития в странах Восточной Европы оказался примерно таким же, каким был до начала Второй мировой войны, при этом северная, «экс-габсбургская», часть была наиболее процветающей, Балканы отставали, а в наихудшем положении находилась Россия. Хорватия, в соответствии со своей судьбой пограничной территории между Центральной Европой и Балканами, пострадала от волнений на Балканах в 1990-х гг., но сейчас движется к гражданскому обществу быстрее своих южных соседей.
Есть исключения в этой историко-культурной схеме: сербы, которым хуже, чем многим российским городским жителям; этнические венгры-католики в Северной Сербии, которым хуже, чем православным румынам в Бухаресте; и наиболее яркое – Греция, восточно-православное балканское государство, которое располагается выше Польши, Чешской Республики и Венгрии в «Индексе человеческого развития» ООН [3]. Но для того, чтобы Греция избежала коммунизма и экономической отсталости Балканских стран, потребовалась американская поддержка в борьбе против коммунистических повстанцев, за которой последовала финансовая помощь в рамках доктрины Трумэна на сумму 10 миллиардов долларов (в ценах 1940-х гг.) для страны с населением 7,5 миллиона человек и серьезное вмешательство ЦРУ во внутреннюю политику Греции в 1950-х гг.
Выгоды от использования исторических и культурных моделей для прогнозирования будущего очевидны, но не менее очевидны и недостатки. А что, если бы администрация Трумэна бросила Грецию? В конце 1940-х гг. восточно-православная Греция была экономически отсталой страной, без традиционного среднего класса, раздираемой гражданскими волнениями, не затронутой западным Просвещением и географически и духовно более близкой к России, нежели к Западу. История и география явно свидетельствовали, что помогать Греции – пропащее дело. Однако это произошло. И как бы дорого ни обошлось американское вмешательство в судьбу Греции, оно оказалось дешевле по сравнению со стоимостью американских расходов на оборону и человеческими страданиями, если бы в 1949 г. Греция стала сателлитом Советского Союза.
Распад СССР – еще один аргумент против того, что Исайя Берлин отвергает как «историческую неизбежность» [4]. Сколь бы немощной ни была советская система, процесс быстрого развала континентальной империи без внешнего вмешательства, без участия чужеземных армий имеет очень мало прецедентов в истории. Это стало тем самым драматичным, непредвиденным итогом холодной войны, который дал возможность одному из коллег Берлина заявить: «У «неизбежности» весьма непривлекательная репутация» [5]. Сильный аргумент против неизбежности – грандиозный труд «Ши цзи», «Исторические записки» Сыма Цяня, древнекитайского Фукидида, чья история династий Цинь и Хань содержит много сюжетов наподобие этого:
Чэнь Шэ, родившийся в скромной хижине с маленькими оконцами и дверью из прутьев, поденный рабочий в полях и гарнизонный рекрут, чьи способности были даже ниже средних… возглавил группу из нескольких сотен бедных, слабых солдат в восстании против Цинь… импровизированное оружие из мотыг и кольев не могло сравниться с остротой копий и боевых пик; его небольшой отряд гарнизонных рекрутов был ничто по сравнению с армиями девяти государств. <…> Цинь [было] великим царством и на протяжении ста лет заставляло восемь древних провинций платить дань двору. Однако, после того как оно стало владыкой шести направлений… один простой человек [Чэнь Шэ] восстал против него, и все его семь родовых храмов рухнули… [6]
Если бы действительно можно было увидеть будущее, то политология пользовалась бы бульшим уважением, чем сейчас, и детерминизм, учение о том, что исторические, культурные, экономические и прочие предшествующие силы определяют будущее как отдельных личностей, так и государств, не обладал бы такой сомнительной репутацией. Фатализм редко помогал выигрывать битвы, и победы на полях сражений вопреки всем правилам регулярно изменяли ход истории. «Одна из извечных слабостей человечества, – писал покойный британский историк Арнольд Тойби, – приписывать свои собственные неудачи силам, которые ему совершенно неподвластны» [7]. Великий лидер должен быть в известной степени идеалистом и осознавать свои возможности. «Государь» Макиавелли читается до сих пор отчасти потому, что это полезное наставление тем, кто не готов смириться с судьбой и нуждается в предельно искусных способах победить более могущественные силы.
Однако из этого едва ли следует, что политики должны игнорировать все факторы, объективные и субъективные, которые могут предупредить о кризисе и помочь избежать его.
Споры о детерминизме ведутся с тех пор, как греческие стоики определили два внешне противоречивых фактора: нравственную ответственность личности и «причинность», идею о том, что наши действия – неизбежный результат цепи предшествующих событий [8]. Именно против детерминизма средневековой католической церкви, которая утверждала, что у истории есть единое направление и цель, яростно выступал Макиавелли. История XX в. превращает детерминизм в самую существенную философскую проблему, с которой сталкиваются политики, поскольку за заблуждениями марксизма и прочими глупостями лежит коренная ошибка – слишком буквалистский перенос уроков прошлого в будущее.
Марксизм – классический пример детерминистской философии, но детерминизм также сыграл свою роль в политике умиротворения нацистской Германии в 1930-х гг. Умиротворение обнажило опасность фетишизации силы – у кого она есть и у кого ее нет, – что ставит человека перед трудным выбором – необходимостью либо овладеть силой, либо подчиниться ей. К примеру, издатель лондонской Times Джеффри Доусон, сторонник умиротворения, задавался вопросом: «Если немцы так могущественны, как говорят, не стоит ли нам договориться с ними?» [9]. Чемберлен считал, что перевооружение Германии – вызывающий тревогу, но неизбежный результат ее промышленной мощи, значительного и динамичного населения и стратегического расположения в центре Европы. Таким образом, нацистского лидера остановить невозможно.
В отличие от респектабельного и честного Чемберлена Черчилль был пьяницей и окружал себя «толпой непристойных roués[4]» [10]. Именно такая личность, изменчивая и властолюбивая, оказалась противоядием фатализму Чемберлена. Восторженно-сентиментальное отношение Черчилля к Британской империи не позволяло ему представить исход, на который не мог бы повлиять британский премьер-министр. Таким образом, он понял алогичность отношения Чемберлена к Гитлеру, что свело к нулю влияние самого Чемберлена.
Черчилль по натуре был плюралистом: он верил во взаимодействие многих факторов (особенно в его собственных действиях) и в то, что ни один из них не может
Рейгану в 1980-х гг. могло бы показаться абсурдным утверждение, что холодная война не вечна и что Берлинская стена рухнет. Рейган, таким образом, демонстрировал другую особенность детерминизма: чрезмерный рационализм, недостаток, к которому наиболее склонны политические аналитики и прочие эксперты. Обычный рационально мыслящий человек никогда бы не бросил вызов Гитлеру так, как Черчилль.
Если Черчилль и Рейган демонстрировали стратегическую и нравственную решительность вопреки существенным трудностям, то в 1993 г. президент Клинтон, судя по всему, проявил фатализм сторонников умиротворения, не решившись на интервенцию в бывшую Югославию для предотвращения военных преступлений боснийских сербов против боснийских мусульман.
Наиболее жесткая критика невмешательства Клинтона в события в Боснии прозвучала со стороны поклонников Исайи Берлина, чья защита права личности бороться против великой несправедливости и исторических, культурных и географических ограничений звучала постоянным рефреном во время дебатов по Боснии. Берлин и Черчилль ненавидели детерминизм, однако в географической и культурной картине Судана, нарисованной Черчиллем в «Войне на реке», детерминизм виден невооруженным взглядом. Для уяснения различий между тревожным предчувствием, что разумно, и детерминизмом, который зачастую лишен этого свойства, необходимо объяснение этого явного противоречия.
Поделиться книгой: