Разглашению не подлежит. Осьминожка. Полковник Сун

Джеймс Бонд скрупулезно рассматривал его через подзорную трубу. Мужчина был ростом примерно пять футов и четыре дюйма, с плечами и бедрами боксера, но его живот уже оплыл жиром. Руки, ноги, грудь и спина его густо поросли черной шерстью. По контрасту череп и лицо были голыми. На желтой коже затылка чернел глубокий рубец — след ранения или трепанации. На четырехугольном типичном лице прусского офицера — неподвижном и обрюзгшем — поблескивали безбровые, близко посаженные глазки, напоминавшие поросячьи. Широкий рот окаймляли толстые влажные губы малинового цвета. На мужчине ничего не было, за исключением полосы черной материи вокруг пояса, не шире страховочного ремня тяжелоатлета, и больших наручных часов на золотом браслете. Бонд передал подзорную трубу девушке. Как ни странно, теперь он почувствовал облегчение: внешность фон Гаммерштейна была еще отвратительнее, чем можно было судить по его словесному портрету в досье М.

Джеймс Бонд наблюдал за лицом Джуди Хавлок. Ее губы сурово сжались, лицо приняло безжалостное выражение, пока она смотрела на человека, которого пришла убить.

Что с ней делать? От ее присутствия Бонд не ожидал ничего, кроме массы неприятностей. Она могла даже полностью расстроить его планы, настаивая на какой-нибудь бредовой выходке со своим луком и стрелами. Бонд размышлял. Один короткий удар в основание черепа, потом связать ее, вставить кляп и положить куда-нибудь в кусты, пока все не будет закончено. Бонд незаметно потянулся к рукоятке пистолета.

С беспечным видом девушка отступила на несколько шагов, наклонилась и положила подзорную трубу на землю. Она вытянула из-за спины стрелу и как бы невзначай вложила ее в лук. Затем подняла глаза на Бонда и спокойным голосом сказала:

— Не делайте глупостей. И держитесь от меня подальше. У меня от природы широкий угол обзора. Я добиралась сюда с такими трудностями вовсе не для того, чтобы получить по башке от какого-то легавого, пусть даже и столичного бобби. Я стреляю без промаха на пятьдесят ярдов и била птиц влет сотнями. Мне бы не хотелось прострелить вам ногу, но я это сделаю, если вы помешаете мне.

Бонд проклял свою недавнюю нерешительность. Он зло бросил:

— Не будь дурой и опусти свой чертов самострел. Как ты думаешь справиться с четырьмя до зубов вооруженными мужчинами с помощью своего лука?

Глаза Джуди горели упрямством. Она отставила правую ногу назад, взяв лук на изготовку. Сквозь зубы она прошептала:

— Убирайся к дьяволу и не лезь не в свое дело. Они убили моих отца и мать. Моих, а не твоих. Я здесь уже сутки, изумила их распорядок и знаю, как достать фон Гаммерштейна. До остальных мне нет дела. Они ничего не стоят без него. А теперь… — Джуди Хавлок натянула тетиву. Стрела смотрела прямо в лицо Бонду. — Или вы будете делать, что я скажу, или пожалеете. И не думайте, что я шучу. Это мое личное дело, я поклялась отомстить, и никто не остановит меня. — Она надменно вскинула подбородок.

Бонд с мрачным видом оценивал ситуацию. Перед ним стояла возмутительно прекрасная девушка: чистокровная английская порода, сдобренная перцем тропического детства. Опасная смесь! Она уже так взвинтила себя, что вот-вот сорвется в истерику. Бонд понимал, что сейчас ей ничего не стоит отпустить тетиву. Он был абсолютно беззащитен. Ее оружие бесшумно, а своим он мог переполошить всю округу. Ничего иного не оставалось, как согласиться на ее помощь и дать ей какое-нибудь пустяковое задание, чтобы не путалась под ногами. Рассудительным тоном Бонд начал:

— Послушай, Джуди. Если ты так настаиваешь на своем участии, я согласен, мы проделаем всю работу вместе. Тогда у нас будут шансы довести дело до конца и остаться в живых. Такие вещи — моя профессия. Если хочешь знать, я получил это задание от одного… близкого друга твоих родителей. У меня настоящее оружие, и я мог бы даже рискнуть застрелить Гаммерштейна прямо сейчас, во дворе дома. Но с такого расстояния можно и промахнуться. Ты же видела, что они в купальных костюмах и, вероятно, спустятся к озеру. Там все и решится. Ты прикроешь меня. — Бонд, чувствуя фальшь в своих словах, запнулся, потом добавил: — Ты окажешь мне неоценимую помощь.

С решительным видом Джуди отрицательно мотнула головой.

— Нет, Это вы, прошу прощения, можете прикрыть меня, если хотите. Мне все равно, как вы сделаете это. Насчет купания вы правы: вчера они все вместе спустились к озеру в начале одиннадцатого. Сегодня почти так же жарко, и они опять будут там. Я застрелю его из-за деревьев на берегу. Сегодня ночью я нашла подходящее место. Телохранители берут с собой к озеру свои ружья, кажется, это автоматы. Они не купаются, а сидят на берегу и охраняют. Я знаю момент, когда можно будет убить фон Гаммерштейна и успеть скрыться, пока они поймут, в чем дело. Повторяю вам, я все продумала. Я теперь… У меня нет времени слоняться здесь с вами, я уже давно должна быть на своем месте. Еще раз прощу прощения, но если вы не скажете «да» немедленно, у меня не останется выбора. — Острие стрелы поднялось на несколько дюймов.

Бонд лихорадочно искал выход. «Чертова сука», — выругался он про себя, а вслух со злостью бросил:

— Ладно, будь по-твоему. Но обещаю, что, если мы останемся в живых, я задам тебе такую порку, что не сможешь сидеть целую неделю. — Пожав плечами, он устало добавил:

— Давай иди вниз, я послежу за ними. Если выберешься оттуда целой, встречаемся здесь. Если нет, я сам спущусь и соберу твои клочки.

Девушка ослабила тетиву. Равнодушным голосом она сказала:

— Я рада, что вы повели себя разумно. Мои стрелы очень трудно вынимать из тела. Не бойтесь за меня и следите, чтобы ваша труба не блеснула на солнце. — Она улыбнулась Бонду короткой, жалкой и вместе с тем самодовольной улыбкой женщины, за которой осталось последнее слово, повернулась и пошла вниз между деревьями.

Бонд следил за гибкой темно-зеленой фигуркой, пока она не пропала из виду. Затем он нетерпеливо подобрал подзорную трубу и вернулся на свой наблюдательный пункт. Пропади она пропадом! Нужно выбросить из головы эту сумасбродку и сосредоточиться на работе. Правильно ли он поступил? Ведь теперь он связан обещанием ждать, прежде чем она выстрелит первой. Это никуда не годилось. Но, если он выстрелит раньше нее, трудно представить, что может натворить эта неуправляемая идиотка. На мгновение Бонд сладостно представил, что он сделает с ней после того, как все закончится, но в этот момент у дома началась какая-то суета, и он, отбросив мстительные мысли, приник к подзорной трубе.

Служанки убирали со стола. Девушек и охранников нигде не было видно, а фон Гаммерштейн, подложив под спину подушки, лежал на садовом диване, читая газету. Время от времени он отрывался от нее, комментируя прочитанное майору Гонзалесу, который сидел верхом на металлическом садовом стульчике у него в ногах. Гонзалес курил сигару и периодически сплевывал табачные крошки на землю, деликатно загораживая ладонью рот. Бонд не мог разобрать слов фон Гаммерштейна, но говорил тот по-английски. Гонзалес отвечал ему тоже по-английски. Бонд мельком взглянул на часы. Было половина одиннадцатого. Так как сцена показалась ему малообещающей, он присел спиной к дереву и приступил к тщательному осмотру «сэвиджа». И опять он непроизвольно подумал о том, что сделает вскоре с помощью винтовки.

Джеймс Бонд не любил охоту на людей. Всю дорогу из Англии он был вынужден напоминать самому себе, что это за люди. Они зверски расправились с пожилой четой Хавло-кое. Фон Гаммерштейн и исполнители его воли уже давно потеряли человеческий облик. Множество людей по всему миру, как эта девушка, были бы рады раздавить гадину из чувства личной мести. Но для Бонда дело обстояло иначе: у него нет личных мотивов против них, это просто его работа, как, например, работа служащего отдела по борьбе с сельскохозяйственными вредителями заключается в уничтожении крыс. Джеймс Бонд был государственным палачом, защищающим по приказу М интересы общества. Эти люди, убеждал себя Бонд, в своем роде были такими же врагами, как агенты СМЕРШа[9] или любой другой вражеской секретной службы противников. Они объявили и ведут войну против британских подданных на британской же территории и сейчас планируют новые злодеяния. Мозг Бонда лихорадочно искал другие основания в поддержку своей решимости убить их. Они погубили пони и собаку этой девушки, просто прихлопнули небрежным движением руки, будто мух. Они…

Треск автоматной очереди подбросил Бонда на ноги. Прежде чем «сэвидж» уперся прикладом ему в плечо, найдя цель, раздалась вторая очередь. Когда оглушительный грохот стих, из долины послышался смех и хлопки в ладоши. Зимородок, комок серо-голубых перьев, упал на лужайку и затрепетал в агонии. Фон Гаммерштейн, с еще дымящимся автоматом в руках, подошел к птахе, наступил на нее босой пяткой и всей тушей резко повернулся на месте. Под громкий смех и раболепные аплодисменты он вытер кровь на ступне о траву рядом с плоской кучкой перьев и, растянув красные губы в плотоядной ухмылке, что-то произнес. Бонд расслышал только слова «классный выстрел». Фон Гаммерштейн передал автомат одному из охранников и вытер потные ладони о свои жирные бока. Он что-то резко приказал двум женщинам, и те стремглав бросились в дом. Затем фон Гаммерштейн повернулся и, сопровождаемый телохранителями, засеменил вниз по лужайке к озеру. Теперь девушки бегом возвращались из дома, каждая из них несла по пустой бутылке из-под шампанского. Болтая и пересмеиваясь, они вприпрыжку догоняли мужчин.

Бонд сделал последние приготовления. Он приладил оптический прицел к винтовке, поставил визир на 300 ярдов, отыскал на стволе клена выступ для левой руки и, плотно опершись плечом о ствол, осмотрел через прицел группу людей у озера. Затем, расслабив левую руку, он стал наблюдать за ними поверх прицела.

Намечалось нечто вроде состязания в стрельбе между двумя охранниками. Они сменили обоймы в своих автоматах и по приказу Гонзалеса поднялись на каменную дамбу, где встали футах в двадцати друг от друга по разные стороны прыжкового трамплина. Они стояли спиной к озеру, держа оружие на изготовку.

Фон Гаммерштейн подошел к кромке берега; в каждой руке у него покачивалось по бутылке. Женщины за его спиной зажали уши руками. От озера доносился смех, возбужденный испанский говор. Через прицел Бонд видел напряженные, ожидающие лица телохранителей.

Фон Гаммерштейн пролаял приказ, и сразу наступила тишина. Он отвел обе руки назад и стал считать: «Uno… Dos… Tres!»

На счет «tres» бутылки взлетели высоко над озером.

Охранники повернулись, как марионетки, с автоматами, прижатыми к бедрам. В момент, когда они заканчивали поворот, раздались выстрелы. Отразившись от воды, рев автоматных очередей взорвал покой гор. Суматошно крича, с деревьев взлетели птицы, несколько мелких веточек, срезанных пулями, забарабанили по зеркалу озера. Левая бутылка рассыпалась в пыль; правая, задетая лишь одной пулей, развалилась надвое секундой позже. Осколки шлепнулись на середину озера и с бульканьем утонули. Стрелок слева выиграл. Клубы порохового дыма над ними слились и, отнесенные ветерком, рассеялись над лужайкой. Горное эхо продолжало мягко рокотать в наступившей тишине. Охранники спустилась с дамбы на траву: передний шел со сдерживаемой хитрой улыбкой, последний выглядел мрачно. Фон Гаммерштейн кивком подозвал двух девушек. Они подошли с явной неохотой, волоча ноги по траве и надувшись. Фон Гаммерштейн спросил что-то у победителя. Тот кивнул на женщину слева. Она угрюмо посмотрела на него исподлобья. Гонзалес и фон Гаммерштейн расхохотались. Последний шлепнул девушку, как кобылу, и произнес несколько слов. Бонд разобрал только: «una noche»[10]. Она подняла на него глаза и покорно кивнула. Затем группа на берегу распалась. Женщина-«приз», быстро разбежавшись, нырнула в озеро, наверное стараясь держаться подальше от охранника, выигравшего ее. Ее подруга последовала за ней. Они плыли через озеро, злобно переругиваясь друг с дружкой. Майор Гонзалес снял пиджак, аккуратно сложил его на траве и сел сверху. Вокруг плеча майора виднелись ремни кобуры, а из-под мышки торчала рукоятка автоматического пистолета среднего калибра. Он наблюдал, как фон Гаммерштейн снял часы и пошел по дамбе к трамплину. Баюкая автоматы на груди, телохранители с берега следили за фон Гаммерштейном и двумя девушками, которые заплыли уже на середину озера и направлялись к его противоположному берегу. Время от времени один из охранников поворачивался назад и обводил внимательным взглядом дом и сад вокруг него. Бонд подумал, что именно по этой причине фон Гаммерштейн до сих пор оставался живым. Он брал на себя труд постоянно заботиться о собственной безопасности.

Теперь немец подошел к трамплину, прошел по доске до края и встал здесь, смотря вниз, в воду. Бонд плотнее уперся плечом в приклад «сэвиджа» и поднял предохранитель. Его глаза превратились в безжалостные щелки. Сейчас в любую секунду можно было ждать развязки. Палец Бонда лег на предохранительную скобу курка. Какого черта она медлит?

Наконец фон Гаммерштейн решился. Он слегка согнул колени и отвел руки назад. Легкий порыв ветра сморщил рябью зеркало озера, Бонд через прицел видел, как он шевелит густые щетинистые волосы на лопатке фон Гаммерштейна. Руки немца пошли вперед, тело выпрямилось, а ноги еще долю секунды оставались на доске. И в это мгновение что-то серебряной молнией вспыхнуло у него на спине, и тут же тело фон Гаммерштейна разрезало поверхность воды в ловком прыжке.

Гонзалес вскочил на ноги, неуверенно вглядываясь в пену, поднятую нырнувшим. Он открыл рот, но пока молчал, выжидая. Вероятно, он сомневался, видел ли он что-то вообще или ему только померещилось. Телохранители вели себя более решительно: они как по команде присели, зыркая то на Гонзалеса в ожидании приказа, то на деревья за плотиной.

Вода под трамплином успокоилась, медленные круги разошлись по всему озеру. Фон Г аммерштейн нырнул глубоко.

У Бонда пересохло во рту. Он облизнул губы и через прицел стал обыскивать поверхность озера. Сначала он увидел розовый отсвет в глубине. Затем розовое пятно, покачиваясь медленно всплыло из пучины. Фон Гаммерштейн, чуть шевелясь, как живой, лежал вниз головой на поверхности воды. Из-под его левой лопатки торчало около фута стали. солнечные зайчики отражались от алюминиевого оперения стрелы.

Майор Гонзалес отчаянно завизжал, и два автомата, взревев, изрыгнули пламя. Бонд слышал треск поломанных веток и шлепки пуль о стволы деревьев ниже по склону. «Сэвидж» дернулся, толкнув его в плечо, и автоматчик справа медленно повалился ничком. Другой бежал к озеру, стреляя короткими очередями от бедра. Бонд выстрелил в него, промахнулся, выстрелил еще раз. Ноги охранника подогнулись, но инерция по-прежнему тянула его вперед. Он обрушился в воду. Конвульсивно сжатый палец мертвеца продол жал давить на курок, и его автомат упрямо посылал струю пуль вверх, в голубое небо, пока от воды не заклинило механизм.

Секунды, потраченные Бондом на дополнительный выстрел, позволили майору Гонзалесу залечь за трупом первого телохранителя и начать обстрел клена из автомата убитого. Заметил ли он Бонда либо просто стрелял на вспышки «сэвиджа», но делал он это мастерски. Пули с чмоканьем вонзались в ствол дерева, щепки летели прямо в лицо Бонду. Джеймс Бонд выстрелил еще два раза, тело охранника дважды дернулось. Слишком низко! Перезарядив магазин, Бонд снова прицелился, но в этот момент срезанная пулей ветка упала сверху на ствол карабина. Пока он сбросил ее, майор Гонзалес уже бежал по траве к спасительному островку металлической садовой мебели на лужайке. Два выстрела Бонда навскидку взметнули комья земли у него из-под ног. Опрокинув широкий стол набок, Гонзалес нырнул за него. Из-за надежного укрытия его стрельба стала точнее. Он бил очередями, высовываясь то с одной стороны стола, то с другой. Автоматный свинец терзал клен все чаще и чаще, тогда как одиночные пули Бонда лязгали по белому чугуну столешницы и выли над лужайкой. Оптический прицел не позволял быстро переводить огонь с одного края стола на другой. К тому же Гонзалес был хитер, трудно было предугадать, с какой стороны он выглянет в очередной раз. Вновь и вновь его пули врезались в ствол у самого лица Бонда и свистели над головой. Бонд нырком бросился вправо и побежал вниз по склону. Он собирался выскочить на лужайку и обстрелять Гонзалеса с тыла. Но еще на бегу Бонд увидел, как майор выскочил из-за стола и, петляя, бросился через плотину к лесу. Вероятно, он тоже решил покончить с патовым положением и, прячась за деревьями, подняться выше невидимого стрелка.

Джеймс Бонд остановился и вскинул винтовку. В этот момент Гонзалес увидел его. Упав на одно колено посередине дамбы, он полил свинцом противника. Бонд, не пригибаясь и отрешенно слыша близкий свист пуль, скрестил риски прицела на груди Гонзалеса и плавно нажал курок. Майор Гонзалес дернулся, наполовину привстал и, вскинув вверх руки с еще стреляющим автоматом, неуклюже упал ничком в озеро.

Бонд подождал, не появится ли он снова на поверхности. Затем опустил карабин и вытер лицо тыльной стороной кисти.

Эхо — эхо смерти — прокатилось вверх по долине. Далеко справа, среди деревьев, Бонд поймал взглядом женщин, бегущих по направлению к дому. Скоро они позвонят в полицию штата, если служанки еще не сделали этого. Самое время было уходить.

Он пошел назад через луг к одиноко стоящему клену. Джуди уже была здесь. Она стояла спиной к нему, прижавшись к стволу и спрятав лицо в ладонях. С локтя ее правой руки стекала и капала на землю кровь, а рукав зеленой рубашки на плече почернел. Лук и колчан со стрелами валялись у ее ног. Плечи девушки вздрагивали.

Бонд, осторожно положив руку на ее здоровое плечо, тихо сказал:

— Не расстраивайся, Джуди. Все уже кончено. Что у тебя с рукой?

Она ответила глухим голосом:

— Ничего страшного. Что-то ударило меня… Но ведь это было ужасно. Я не думала… не знала, что все будет выглядеть так.

Бонд ободряюще сжал ее руку.

— Так и должно это выглядеть. Либо ты, либо они. Ведь они были настоящими профессиональными убийцами, самыми отъявленными головорезами. Я предупреждал тебя, что это мужская работа. И хватит об этом. Давай-ка лучше посмотрим твою лапу. Мы должны быстрее уходить через границу, скоро здесь будет полицейский патруль.

Джуди повернула к нему свое прекрасное лицо дикарки, исчерченное потеками слез и пота. Теперь ее серые глаза смотрели доверчиво и покорно. Она сказала:

— Вы поведи себя благородно после всего, что я сделала. Но я была… я не помнила, что творила.

Она протянула ему раненую руку. Бонд вынул ее охотничий нож и разрезал рукав до самого плеча. Кровоточащий рубец с посиневшими краями пересекал мышцу. Бонд вынул свой носовой платок цвета хаки, разрезал его на три ленты и связал их вместе. Он промыл рану из фляги, затем достал из рюкзака толстый кусок хлеба и привязал его к ране. Отрезав совсем рукав рубашки, он сделал пращевидную повязку из него и потянулся, чтобы завязать узел у нее на шее. Ее губы оказались на расстоянии дюйма от его губ. От нее исходил теплый острый запах зверя. Бонд потихоньку поцеловал ее в губы, потом еще раз, крепче. Завязав узел, он в упор посмотрел в ее серые глаза. Они глядели удивленно и счастливо. Бонд поцеловал ее еще дважды в уголки губ, и они медленно растянулись в улыбке.

Бонд отодвинулся и улыбнулся в ответ. Осторожно взяв ее правую руку, он вложил ее в повязку. Джуди спросила:

— Куда вы меня поведете?

Бонд ответил:

— Я поведу тебя прямиком в Лондон. Там есть один пожилой человек, который очень хочет повидаться с тобой. Но прежде мы должны перейти в Канаду. Там я поговорю с одним моим другом, и он приведет в порядок твой паспорт. Кроме того, тебе нужно приодеться и кое-что купить. Все это займет несколько дней. Мы остановимся в одном мотеле под Монреалем.

На Бонда смотрела совсем другая девушка. Она послушно сказала:

— Это было бы прекрасно. Я никогда в жизни не останавливалась в мотелях.

Бонд нагнулся, подобрал рюкзак, карабин и перекинул их через плечо. На другое плечо он повесил лук и колчан со стрелами, затем повернулся и пошел вверх через поляну. Джуди Хавлок шла за ним. Она на ходу потянула за конец повязки из розги, и ее светлые, золотые на солнце волосы рассыпались по плечам.

Квант спокойствия

— Я всегда думал, — сказал Джеймс Бонд, — что если я когда-нибудь женюсь, то непременно на стюардессе.

…Званый обед у губернатора прошел довольно уныло; теперь, когда двое других гостей распрощались и в сопровождении губернаторского адъютанта поспешили на самолет, Бонд и хозяин сидели на диване в просторной меблированной гостиной Управления общественных работ, пытаясь завязать беседу. Глубоко провалившись в мягкие диванные подушки, Бонд злился. Его всегда раздражала мягкая мебель, он предпочитал жесткие стулья — сидя на них, ощущаешь твердую опору под ногами. И Бонд чувствовал себя глупо, развалившись бок о бок с пожилым холостяком на этом обитом розовым ситцем супружеском ложе и праздно созерцая кофе и ликеры на низком столике между их вытянутыми ногами. Со стороны могло показаться, что два близких приятеля беседуют на интимные темы, но это было бы ошибочным впечатлением.

Бонд не любил Нассау. Здесь все были слишком богатыми, И те, кто приезжал на зимний сезон, и те, кто жил здесь постоянно, говорили между собой только о деньгах, о своих немощах, жаловались на прислугу. Они не умели даже толком посплетничать. Им не о чем было позлословить — для любовных интриг они состарились и как подавляющее большинство богатых людей были слишком осмотрительными, чтобы говорить дурно о соседях.

Супруги Харви Миллер только что ушли: он — симпатичный, в меру скучный канадский миллионер, когда-то занявшийся природным газом и преуспевший в этом, его жена — миловидная болтушка, скорее всего, как подумал Бонд, англичанка. За столом она сидела рядом с ним и без умолку жизнерадостно трещала о постановках, которые недавно видела, о своих знакомствах с уймой замечательных людей — актерами и подобной публикой, о том, что лучшее место для ужина «Савой-Грилль» («А вы как считаете, мистер Бонд? '). Джеймс Бонд изо всех сил старался не ударить лицом в грязь, но так как уже два года не был в театре, да и последний раз попал туда вместе с человеком, за которым следил в Вене, ему не оставалось ничего иного, как положиться на довольно смутные воспоминания о лондонской ночной жизни, которые, впрочем, сильно отличались от впечатлений миссис Харви Миллер.

Бонд знал, что губернатор пригласил его только по обязанности и, возможно, для того, чтобы развлечь его персоной чету Миллеров. Неделю Джеймс Бонд провел на Багамах и завтра улетал в Майами. Его задание не выходило за рамки обычного. Повстанцы Кастро получали оружие из всех соседних стран, но в основном оно шло через Майами и Мексиканский залив. Когда береговая охрана США перехватила два крупных транспорта с оружием, сторонники Кастро обратили взор на Ямайку и Багамские острова как возможные перевалочные базы, и Бонда послали из Лондона помешать этому. Приказ не вызывал у него восторга. Если уж на то пошло, его симпатии были на стороне повстанцев, однако они поставили под угрозу срыва планы британского правительства относительно импорта кубинского сахара. Обязательство Великобритании не поддерживать мятежников и не оказывать им помощи было вторым, гораздо менее важным обстоятельством.

Бонду удалось выяснить, что в порту готовятся к отплытию две большие крейсерские яхты, специально оборудованные для перевозки оружия. Арест судов вызвал бы нежелательную огласку, поэтому, выбрав ночь потемнее, Бонд подкрался к ним на полицейском катере с потушенными огнями. С его палубы он бросил по термитной бомбе в открытые иллюминаторы каждой из яхт и на большой скорости скрылся. С безопасного расстояния он полюбовался фейерверком. Страховым компаниям, увы, не повезло. Но все обошлось без жертв. Задание М Бонд выполнил в срок и не оставил следов.

До сих пор, насколько ему было известно, никто в колонии, кроме начальника полиции и двух его офицеров, не догадывался о виновнике ночного пожара. Впрочем, и для них Джеймс Бонд заблаговременно отправился на катере в длительный рейс. Всю правду знал только М в Лондоне. Бонд чувствовал угрызения совести, обманывая губернатора, как ему показалось, недалекого человека, но сознаться в тяжком уголовном преступлении, которое могло легко стать предметом разбирательства в Законодательном совете, было по меньшей мере глупо. Впрочем, губернатор не был простаком. Он сразу понял цель визита Бонда в колонию, и с момента, когда они обменялись рукопожатием, на протяжении всего вечера Бонд ощущал явную неприязнь хозяина по отношению к себе — тревогу мирного человека в присутствии насилия.

Губернатор хранил ледяное молчание за обедом, и лишь титанические усилия его адъютанта, без устали разглагольствовавшего за столом, сумели придать общей беседе оттенок оживления.

Сейчас было только половина десятого. Бонду и губернатору предстояло мужественно выдержать по меньшей мере час благовоспитанной беседы, прежде чем они с чувством глубокого облегчения могли разойтись спать, каждый искренне веря, что никогда больше не увидит другого. Бонд вовсе не был настроен против губернатора. Просто тот принадлежал к скучному типу людей, с которыми Джеймса Бонда сталкивала жизнь по всему свету: положительный, солидный, знающий, надежный, добросовестный, очень порядочный — словом, образец гражданского колониального чиновника. Должно быть, так же честно, со знанием дела и преданно работал он в течение тридцати лет, поднимаясь по лестнице служебной карьеры, в то время как вокруг трещала по швам и рушилась Британская империя. И сейчас, точно по расписанию, счастливо избежав явных и тайных неприятностей, он поднялся на верхнюю ступеньку. Через год-другой он получит Большой крест ордена Бани, и — скорее, скорее в отставку, домой — в Годалминг, или Челтем, или Танбридж-Уэллс — с пенсией и скромным багажом воспоминаний о таких дырах, как Договорный Оман, Подветренные острова, Британская Гвиана, о которых никто слыхом не слыхивал в местном гольф-клубе и которые там никого не интересуют. И тем не менее, Бонд отметил это про себя сегодня вечером, сколько мелких драм, подобных мятежу Кастро, прошло перед глазами губернатора, к скольким из них он был причастен! Как хорошо он должен знать шахматную доску малой политики, скандальную изнанку жизни небольших колоний за границей, секреты людей, лгавших правительству в своих донесениях изо всех уголков света.

Как разговорить этого сухого осторожного человека? Как он, Джеймс Бонд, которого губернатор, не стараясь даже скрывать, считает опасным типом, способным осложнить его карьеру, — как Джеймс Бонд сможет выжать из него хотя бы один интересный факт, хоть одно замечание, чтобы вечер не пропал окончательно?

Легкомысленная и неискренняя реплика Бонда о женитьбе на стюардессе подвела итог их отрывочной беседе о воздушных путешествиях, которая с угнетающей неминуемостью последовала за прощанием с Миллерами, спешившими на монреальский рейс. Сначала губернатор поведал, что БОАК[11] сильно потеснила американцев в Нассау, потому что ее самолеты хоть и летят до Айдлуайлда[12] на полчаса дольше, но сервис на них великолепен. В свою очередь Бонд, удивляясь про себя, какие пустяки он мелет, согласился с губернатором и тоже заметил, что лично он предпочитает летать медленнее, но комфортабельно, чем быстрее, но в плохих условиях. Как раз после этого он и произнес фразу о стюардессе…

— В самом деле? — с точно выверенной дозой удивления сказал губернатор таким деревянным голосом, что Бонд пришел в отчаяние. — Почему? — спросил губернатор.

— О, как вам сказать? Наверное, прекрасно иметь супругой хорошенькую девушку, которая сдувает с вас пылинки, подносит выпивку с горячей закуской, все время беспокоится, не нужно ли вам чего еще. Всегда весела, всегда заботлива. Если я не найду подходящую стюардессу, не останется ничего иного, как жениться на японке. Кажется, они тоже правильно воспитаны. — Джеймс Бонд вообще не собирался ни на ком жениться, а если бы и надумал, то, конечно, не на безответной рабыне. Он лишь пытался озадачить либо разозлить губернатора, чтобы вовлечь его в разговор на какую-нибудь общежитейскую тему.

— О японках судить не могу, но что касается стюардесс, то, надеюсь, и вам это приходило в голову, их специально обучают угождать. Они могут быть совершенно иными в жизни, точнее сказать, в нерабочее время. — Голос губернатора оставался спокойным и рассудительным.

— У меня не было случая убедиться в этом, поскольку на самом деле я не очень стремлюсь жениться, — ответил Бонд.

Наступило молчание. Сигара губернатора погасла, и прошло несколько секунд, пока он ее раскуривал. Бонду показалось, что его голос все же начал терять безразличие.

Губернатор сказал:

— Я знал одного человека, который рассуждал, как вы. Он влюбился в стюардессу и женился на ней. Между прочим, довольно любопытная история, на мой взгляд. — Он покосился на Бонда и смущенно усмехнулся. — Вы достаточно много сталкивались с оборотной стороной жизни, и, вероятно, мой рассказ покажется вам скучным. Но, может, вы хотите послушать его?

— С превеликим удовольствием.

Бонд постарался вложить энтузиазм в свои слова. Он сомневался, что его понятие о скуке совпадает с губернаторским, но, на худой конец, это спасало его от необходимости участвовать в любой другой идиотской беседе. Теперь надо было вырваться из цепких объятий дивана.

Бонд пробормотал:

— Пожалуй, я выпью еще бренди.

Встав, он плеснул бренди на дно своего стакана и, вместо того чтобы вернуться на место, подвинул стул и сел напротив собеседника с другой стороны столика.

Губернатор внимательно исследовал кончик сигары, сделал короткую затяжку и поднял ее вертикально, чтобы столбик пепла не рассыпался. На протяжении всего рассказа он с опаской посматривал на кончик сигары и говорил так, будто обращался к тонкой голубой струйке дыма, быстро таявшей в жарком влажном воздухе.

Медленно подбирая слова, он начал:

— С этим человеком — я назову его Мастерсом, Филипом Мастерсом — мы начали службу в колониях почти одновременно. Я пришел на год раньше его. Он окончил «Феттес»[13] и получил стипендию в Оксфорде, в каком именно колледже он учился — не важно, а по окончании поступил на работу в Министерство колоний. Он не отличался талантом, но был очень работоспособным и целеустремленным, знаете, из породы тех, кто производит благоприятное впечатление на министерские комиссии. Они и зачислили его на службу. Первое назначение Мастерс получил в Нигерию. Он прекрасно зарекомендовал себя здесь. Симпатизируя местному населению, он хорошо ладил с ним. Мастерс был чело-током либеральных идей, и, хотя он не братался с неграми, что могло бы, — губернатор кисло улыбнулся, — плохо кончиться при тогдашнем его начальстве, обращался он с нигерийцами мягко и гуманно, что, впрочем, повергало их в совершенное изумление.

Губернатор замолчал и затянулся сигарой. Пепел на ней едва держался. Осторожно наклонившись к столику, он стряхнул его в свою чашку из-под кофе. Пепел зашипел. Откинувшись в кресле, губернатор впервые за вечер посмотрел Бонду в глаза.

— Осмелюсь предположить, что привязанность этого молодого человека к туземцам заменила ему чувства мужчины его возраста к противоположному полу. К несчастью, Филип Мастерс был стеснительным и довольно неотесанным юношей, который не имел ни малейшего успеха у женщин. Раньше, когда он не зубрил, готовясь к экзаменам, то играл в хоккей[14] или греб в университетской восьмерке. Каникулы он проводил у тетки в Уэльсе, где лазал по горам с местным горным клубом. Его родители, к слову сказать, разошлись, когда он еще учился в школе, и, хотя Филип Мастерс был единственным ребенком, не заботились о нем, считая, что он вполне обеспечен в Оксфорде стипендией и тем небольшим содержанием, которое было единственным знаком их внимания к сыну. Итак, с одной стороны, у него было мало времени на девушек, с другой — слишком мало того, что говорило бы в его пользу тем немногим из них, которые ему иногда встречались. Его внутренняя жизнь развивалась по ложным и порочным канонам, унаследованным от наших викторианских дедов. Зная Мастерса, я полагаю, что его сердечное отношение к цветным в Нигерии было лишь выражением души доброй и полнокровной, истосковавшейся по настоящей любви и нашедшей утешение в их простых и бесхитростных натурах.

Бонд прервал монолог собеседника:

— Единственная беда с этими прекрасными негритянками — они совсем не умеют предохраняться. Я полагаю, ваш друг сумел избежать неприятностей.

Губернатор протестующе поднял руку. В его голосе чувствовалась брезгливость:

— Нет, нет, вы не так меня поняли. Я не имел в виду секс. Этому молодому человеку даже не приходило в голову вступить в связь с цветной девушкой. Он ведь на самом деле был ужасно невежественным в сексуальном плане. Увы, это не редкость среди молодежи в Англии даже сегодня, а в те дни это было сплошь и рядом и послужило, надеюсь, вы не будете спорить, причиной многих, очень многих несчастливых браков и других житейских трагедий. (Бонд кивнул.) Я лишь хотел показать Филипа Мастерса на некотором отрезке его жизни, чтобы вы лучше поняли, что могло ждать этого целомудренного простофилю с добрым, но неразбуженным сердцем и телом, что только неспособность к общению в своем мире заставила его искать привязанностей среди цветных. Короче говоря, в личной жизни он был сентиментальным неудачником, внешне некрасивым, но во всех других отношениях абсолютно нормальным гражданином.

Бонд сделал глоток бренди и вытянул ноги. Он наслаждался. Старомодная повествовательная манера губернатора придавала его рассказу достоверность.

— Служба Мастерса в Нигерии совпала с приходом к власти первого лейбористского правительства. Если помните, одна из первых их реформ касалась колониальной службы. В Нигерию назначили нового губернатора с передовыми взглядами на местные проблемы. Он был приятно удивлен, обнаружив в своем подчинении клерка, который в рамках своих небольших полномочий уже претворял его взгляды в жизнь. Губернатор поощрил Мастерса, поручив ему обязанности, превышавшие его служебный статус. А вскоре, когда пришел черед Мастерса на повышение, он написал ему такую блестящую характеристику, что тот круто пошел в гору и был назначен помощником секретаря правительства на Бермудских островах.

Губернатор взглянул на Бонда сквозь сигарный дым и вежливо поинтересовался:

— Надеюсь, я вам не очень наскучил. Я постараюсь быть кратким.

— Что вы, мне очень интересно. Кажется, я представляю этого молодого человека. Вы, наверное, очень хорошо его знали.

Губернатор секунду поколебался, а затем сказал:

— Я довольно неплохо узнал его на Бермудах. Я был его начальником, он подчинялся непосредственно мне. Но пока, прошу прощения, мы не добрались до Бермудских островов. В те дни пассажирская авиация делала первые шаги в Африке, но так или иначе Филип Мастерс решил сэкономить отпускные дни и лететь в Лондон, а не плыть из Фритауна. Поездом он добрался до Найроби и пересел на еженедельный самолет «Империал эруэйз» — предшественницы БОАК. Раньше Мастерс никогда не летал, поэтому ему было интересно, хотя и слегка боязно, когда самолет оторвался от земли. Перед этим стюардесса, которую он нашел очень хорошенькой, дала ему леденец и показала, как застегнуть привязные ремни. Самолет набрал высоту, и Мастерс обнаружил, что летать не так уж страшно. В проходе опять появилась стюардесса и с улыбкой сказала, что ремни можно расстегнуть. Видя, как Мастерс неумело вертел застежку в руках, она наклонилась и помогла ему. С ее стороны это была просто небольшая любезность, но Мастерс никогда в жизни не находился так близко от молодой женщины. Он вспыхнул, сильно смутился и поблагодарил ее. В ответ на его замешательство она ободряюще улыбнулась и, присев напротив в проходе на поручень кресла, поинтересовалась, откуда и куда он направляется. Мастерс ответил и в свою очередь стал расспрашивать ее: о самолете, с какой скоростью они летят, где будут посадки и так далее. Очень скоро он обнаружил в ней массу достоинств. Девушка показалась ему ослепительно прекрасной. Его поразило, как легко и ненавязчиво она умеет поддерживать беседу, как быстро они нашли общий язык. Удивил его и явный интерес девушки к тому, что он рассказывал об Африке.

По-видимому, его жизнь показалась стюардессе гораздо более романтичной и шикарной, чем была на самом деле. В ее присутствии он почувствовал себя важной персоной. Когда она ушла помочь двум буфетчикам приготовить завтрак, Мастерс, откинувшись в кресле, подумал о ней, тут же испугавшись своих мыслей. Он попробовал читать, но не смог — буквы на странице сливались. Он блуждал взглядом по салону самолета, мечтая хоть мельком увидеть ее снова. Один раз она встретилась с его горящими глазами, и Мастерсу показалось, что она тайком улыбнулась ему. Она как бы говорила: мы единственные молодые люди в самолете, мы понимаем друг друга, у нас много общего.

Филип Мастерс смотрел в иллюминатор и видел ее на фоне белого моря облаков. Своим мысленным взором он скрупулезно изучал девушку, восхищаясь ее совершенством. Это была маленькая стройная блондинка, что называется кровь с молоком, с ярко-красными губами и голубыми глазам и, искрящимися озорным смехом. Ее волосы были собраны сзади в аккуратный пучок, который особенно умилял Мастерса (он счел этот пучочек признаком порядочной девушки). Зная Уэльс, Мастерс подумал, что в ней течет валлийская кровь. Об этом говорило и ее имя — Рода Ллуэллин, которое он прочитал в конце списка экипажа над журнальной полкой рядом с дверью туалета, когда пошел мыть руки перед завтраком. Мастерс лихорадочно размышлял. Почти два дня они будут рядом, но как встретиться с ней потом? У такой девушки, должно быть, сотни поклонников. А может, она и вовсе замужем? Постоянно ли она в полетах, сколько времени она свободна между ними? Не посмеется ли она над ним, если он пригласит ее в театр или пообедать вместе? А вдруг она пожалуется командиру корабля, что один из пассажиров пристает к ней? Внезапно Мастерс с ужасом представил, как его высаживают в Адене, — жалоба в колониальную администрацию — конец карьеры.

Пришло время завтрака, а для него — новых надежд. Когда она укрепляла маленький столик на его коленях, ее волосы коснулись щеки Мастерса, и он почувствовал, будто дотронулся щекой до оголенного провода. Она помогла ему разобраться в обилии маленьких целлофановых пакетов, показала, как снять пластмассовую крышку ванночки с салатом, похвалила сладкое — большой кусок пирога. Короче, она так суетилась вокруг него, что Мастерс не мог припомнить ничего подобного, включая и те времена, когда он был ребенком и мать ухаживала за ним.

В конце рейса, обливаясь потом, он собрал всю свою храбрость и пригласил ее пообедать вместе. Он чуть не потерял сознание, когда она с готовностью согласилась. Через месяц она уволилась из «Империал эруэйз», и они поженились. Еще месяц спустя Мастерс получил вызов на Бермудские острова, и они отплыли из Англии.

Бонд сказал: