Когти Каганата

Нарком провёл посетителя к чайному столику и, когда тот уселся, напомнил:

– Вы говорили о гастролях…

– Да, корошо, что всё кончилось. В Куйбышев, Горкий и другой город, весь зрител постоянно задавал мне один и тот же тягостный вопрос…, – помрачнев, Вольф Гершевич опустил глаза.

– Понимаю, – мягко сказал Берия, – о судьбах близких, ушедших на фронт…

– Ничего вы не понимайт! – махнул рукой гость. – В зал сидит двести или триста зрител, но вопрос – жив ли их сын, отец, муж – пишут в записках человек двадцать-тридцать… Всегда только тот, у кого… Кому своих дождаться не суждено… А другой не пишет. Ни разу не написал…

– И вы можете безошибочно…

– Это самый простой вещь, Лаврентий Павлович, – грустно кивнул Вольф Гершевич. – Что – я? Родственники погибши и сам всё чувствуйт, оттого и записки пишут… Другие продолжают надеяться, а эти пишут. Уже пишут!

– И как вы отвечаете на такие записки? – мрачно поинтересовался Берия.

– Давайте оставим этот разговор, – Вольф Гершевич передёрнул плечами. – Вы ведь меня не за тем сюда вызвал?

Тут в кабинет пожаловала весьма пригожая официантка с тележкой.

– Прошу простить скудность ассортимента, – без улыбки сказал Берия, – война диктует свои условности.

– Условности! – поморщился посетитель. – Товарищ Вольф их не любить. Сушка он тоже не любить… Но, можете не беспокоиться: товарищ Вольф обойдётся кофе. А позавтракает позже, в ресторан… Не нужно на меня смотреть с укоризна – человек, отдавший всё сбережение на строительство истребитель для фронт, имейт моральный право позавтракать в ресторан… Без всякий условность!

– Крыть нечем! – засмеялся Берия и жестом выпроводил официантку.

Гость медленно и с явным удовольствием выпил свой кофе, и только после этого объявил:

– Если с условностями покончено, давайте приступать к делу, а то я, понимаете ли, мечтать о яичница.

– Обиделись, да? – прижав руку к сердцу, проникновенно спросил Берия.

– Нет, конечно! – снова дёрнул плечами Вольф Гершевич. – Думаете, не понимаю? Я всё понимаю – кавказский обычай не допускает… как бы это сказать… быстрый застолье. Делаю вывод: вы не стали сервировать обильный завтрак не ввиду экономичность продукт, а ввиду экономичность время. Ну, не тяните, как говорят там, где я родился: czas to pieniądz[34]! Что там в папка? Протокол допроса, не так ли?

Нарком вздрогнул.

– Не беспокойтесь, в мой слова нет ничего э-э экстраординарни – простой догадливость, не боле, – криво ухмыльнулся Вольф Гершевич. – Папка, в который ваше ведомство принято держать протокол допроса, мне приходилось видеть и раньше. Конкретно, этот папка лежит точно посредина стола, следовательно, этим папкой вы занимались непосредственно перед мой появление. Объединяем наблюдения с вашей, бросающейся в глаз нетерпеливость, а также с тем, как поспешно меня выдернули из гастрольни турне, и получаем догадка, котори я только что рискнул поделиться.

– Э-э, нет, товарищ артист, меня не околпачишь, ваши способности – они не просто догадки…

– В большинстве случаев обхожусь обычни догадливость. Прошу помнить, каждый серьёзни напряжение мозг стоить мне очень дорого… Догадливость и телепатия вместе создаёт впечатление чуда.

– Да-да, вы, помнится, уже объясняли, – многозначительно кивнул нарком. – Но всякий раз, когда воочию приходится сталкиваться с необычными вещами… Любой человек с атеистическим мировоззрением…

– Атеистический мировоззрений и нежелание следовать предсказа…э-э добри совет, дорогой Лаврентий Павлович, когда-нибудь сведёт вас в могила! – быстро проговорил посетитель.

– Вы серьёзно? – искренне удивился Берия.

– Куда уж серьёзнее, – раздражённо скривился собеседник. – Только не спрашивайт больше сам о себе…

– Почему это?

– Те записки… У меня принцип: не говорить с люди об их собственный смерть и смерть их близких. К тому же, вы, несомненно, потребуете дата… Дата – самый сложный вещь. Но, прошу – хватит, давайт перейдём к более насущный вещь – например, к ваш папка, а там, надеюсь, и к мой яичница.

Сухо взглянув на собеседника, нарком подошёл к столу и вынул из папки листок, на котором до этого делал пометки.

– Сейчас вас проводят к военнопленному. Вот список вопросов, на которые я хочу получить ответы...

– Кто он, этот человек? – сощурился Вольф Гершевич.

– Матёрый враг, эсесовец, весь в татуировках. Мне сказали, что эти татуировки – скандинавские руны. Ребята с ним немного поработали – зубы выбили. Не пугайтесь…

– Не пугайтесь?! – искренне рассмеялся Вольф Гершевич. – Знаете, я не испугался, когда в тридцать девятый год, в Варшаве, люди из СС выбили весь передни зуб мне самому, так чего же пугаться теперь, когда в определённый смысл мы поменялись роль?

– Вот как? – изумился Берия. – Занятное совпадение… Не будь я атеистом, назвал бы этот случай предначертанием.

– Давайте на этом остановимся. Всё равно вы не верит в предначертаний, а я не верю в совпадений! – поднявшись с кресла, отрезал Вольф Гершевич…

…Через два часа чёрный бронированный «Паккард» вынесся на пустынные городские улицы и помчался в Кремль. Берия ехал к Сталину. Мимолётная поездка по городу оставила у наркома лишь одно впечатление: «Пыль, кругом пыль!». Толстый слой пыли лежал и на легковых автомобилях, выстроившихся неподалёку от здания правительства в Кремле. А на крыле ближайшего авто, явно принадлежавшего кому-то из военных, имелось заметное пятно ржавчины. Нарком неодобрительно покосился на это пятно и прошествовал мимо.

Всю первую половину дня в кабинете «вождя народов» длилось одно из совещаний Ставки Верховного Главнокомандования. Берия в этот орган не входил и обычно старался избегать участия в его работе, ибо с высшими военными чинами имел самые, что ни на есть, неприязненные взаимоотношения. Даже свои приезды к Сталину подгадывал так, чтобы не встречаться в коридорах с маршалами и генералами. Сейчас же приходилось мириться с неизбежностью подобной встречи. Но особый случай – на то и особый, чтобы на время позабыть об условностях! Дело в том, что нарком обязательно стремился поговорить с Верховным Главнокомандующим в промежутке между совещанием Ставки и намеченным через полчаса после него заседанием Государственного Комитета Обороны. А иначе как? Ведь регламент товарища Сталина расписан поминутно, и не так-то просто вклиниться в этот регламент с каким-то непредвиденным делом.

В приёмной, блестя бритой наголо головой, торчал один лишь секретарь Поскрёбышев. Вежливо кивнув ему, Берия примостился в углу и принялся мысленно продумывать предстоящий разговор. Долго думать не дали – дверь сталинского кабинета распахнулась и из неё, оживлённо беседуя, вышли Шапошников и Василевский. Следом потянулись остальные представители Ставки. Возбуждены были все без исключения, из чего следовало, что задачи ими получены очень серьёзные. Последним, по своему обыкновению, кабинет покинул Молотов. Он, единственный из всех, заметил Берию и, доброжелательно с ним поздоровавшись, заметил:

– Ты же, вроде, был на Кавказе.

– Вчера вернулся, думал, высплюсь перед заседанием ГКО, а тут, оказывается, дел невпроворот.

– Да-да, всем нам сейчас не до сна, – философски заметил Молотов.

– Как он там? – Берия кивнул в сторону кабинета.

Молотов сжал пальцы в кулак, потряс им и благоговейно произнёс:

– Ого-го!

Лаврентий Павлович не стал интерпретировать этот жест, а предпочёл, воспользовавшись моментом, шмыгнуть в кабинет.

Верховный главнокомандующий курил трубку у распахнутого настежь окна. Завидев Берию, он негромко сказал:

– А-а, Лаврентий, только о тебе вспомнил, как ты тут же появился – прямо мистика какая-то.

– Так точно, товарищ Сталин, я как раз насчёт мистики…, – выпалив эту фразу, нарком поймал себя на мысли, что говорит с той же интонацией, с какой ночью к нему самому обращался олух Нечипуренко.

– Да погоди, успеется, я уже посмотрел сводку по Кавказу, – Сталин неторопливо двинулся в обход стола для совещаний. По дороге он начал говорить.

– Давай о другом. Очень важный день сегодня, может быть, поворотный во всей войне с Гитлером день. Тринадцатое число – своего рода мистическая цифра, раз разговор зашёл о мистике. И нужно принять очень важное, я бы сказал – неординарное решение. Мнение Шапошникова и Василевского на этот счёт я только что выслушал. Также мне известно мнение Жукова. Таким образом, вполне понятно, что думают наши лучшие стратеги. Ты, Лаврентий, в военной стратегии совсем не разбираешься, зато у тебя есть интуиция. Теперь тебя послушаю. Это касается Сталинграда…

Сталин сделал паузу, а нарком поник. Когда в июле немцы неожиданно изменили направление главного удара и, нацелившись на юг, прорвались к излучине Дона, для советского командования это стало полнейшей неожиданностью. Ни внешняя, ни военная разведки не сумели разгадать замысел противника: подобный вариант развития событий даже не прогнозировался. Вышло некрасиво, более того – постыдно: в июне, среди обломков сбитого вражеского самолёта, обнаружили тело штабного майора Рейхеля, а при нём секретные документы – план наступления на южном участке фронта. Удача, казалось бы, сама пришла в руки, но армейские умники посчитали произошедшее дезинформирующей акцией противника. Зато поверили настоящей дезинформации[35]: мол, наступление планируется снова на Москву. Что касается Берия, то он в тот раз просто промолчал, хотя и имел некоторые (не вполне, правда, надёжные) данные от зарубежной резидентуры. Промолчал потому, что интуитивно почувствовал: мнение Сталина совпало с мнением военных. Тут уж не до резидентуры! А вышло вон как… После такого просчёта Сталин перестал доверять любым заявлениям разведки, а сам Берия начал непрестанно терзать себя угрызениями и самокопанием

-…Но очень похоже на другую битву, состоявшуюся ровно семьсот лет назад, в тысяча двести сорок втором году, – продолжал тем временем Верховный. Я имею в виду Ледовое побоище. Кинофильм «Александр Невский» видел? Помнишь, там немецкие рыцари шли «свиньёй»…

Сталин остановился и сложил руки лодочкой, показывая, как выглядела пресловутая «свинья».

-…А князь Александр выстроил своих ратников «пятком». Знаешь, что такое «пяток», Лаврентий?

Берия бровями выразил недоумение и сказал:

– В кинофильме такого не было…

– Римская цифра пять…, – вождь народов попытался вывернуть руки так, чтобы вышла фигура обратная той, при помощи которой перед этим изображалась «свинья». Из-за повреждённой и оттого плохо гнущейся шуйцы показ вышел из рук вон плохим. Сталин выругался и раздражённо сказал: – Это по-русски – «пяток», а по-грузински будет ж..а. Надеюсь, показывать не надо?

Берия молча помотал головой. Сталин продолжил:

– Хорошо, не буду показывать. Силён был удар немецкой «свиньи», но новгородское ополчение выстояло… Подалось назад, но выстояло. Правда, перед боем Невский велел позади своих порядков поставить скованные цепями сани – чтобы у ратников не появилось соблазна бежать с поля брани. На всякий случай! А когда немецкая «свинья» глубоко засунула рыло в эту… в этот русский «пяток», Невский вскочил на коня, выхватил свой острый меч и – асса! Во главе закованной в сталь княжеской дружины врубился с фланга и отсек свиное «рыло». А это «рыло» состояло не из каких-то там чухонцев-замухрышек, а из самых что ни на есть отборных немецких рыцарей. Их окружили и быстро порубили. Потеря лучших воинов для ордена оказалась фатальной, и с этого-то момента битва носила уже характер побоища.

Главковерх[36] медленно подошёл к огромной стенной карте, испещрённой разноцветными фигурами, и дымящейся трубкой указал на участок фронта вблизи Сталинграда.

-…Не сегодня-завтра гитлеровцы начнут штурм города, и если они в него войдут, а мы пусть откатимся к Волге, но сумеем удержать фронт, то получится как раз «свинья», угодившая в «пяток». Останется только сконцентрировать несколько бронетанковых корпусов вот здесь, в районе Серафимовича, и здесь, в районе озера Цаца, – Сталин провёл трубкой две воображаемые линии. – А потом выбрать момент и – асса, отрубить свиное «рыло»!

Наркому приходилось видеть эту сталинскую карту столь часто, что он мог бы, случись такая необходимость, по памяти воссоздать её целиком, не упустив ни одной, даже самой незначительной, детали. Идея Главковерха выглядела весьма неоднозначной.

– Гениально, товарищ Сталин! – вскричал Берия с нотками лести в голосе. – Клянусь, на Ледовое побоище похоже до мелочей – ваш приказ номер двести двадцать семь[37] и мои заградотряды – чем не телеги с цепями?

– Про телеги и цепи ты, Лаврентий, конечно, загнул фигурально, но насчёт гениальности…, – Главковерх вздохнул, – ею здесь не пахнет! Одно дело, если бы всё было моим собственным замыслом или замыслом наших уважаемых военных стратегов… Нет, тут дело иного порядка – понимаешь, само так сложилось! Само! Но чей же это тогда замысел? Бога? Хорошо, если так, а если перед нами дьявольский план гитлеровцев? Инициатива на данном участке фронта всё время была на стороне германского генералитета, а мы лишь реагировали на их инициативу. Что, если противник изучил наши исторические источники, просчитал нашу типовую реакцию, и теперь буквально пытается подложить нам «свинью»? Товарищ Шапошников прямо указал на такую опасность. Резервов на то, чтобы обеспечить необходимую плотность обороняющихся войск и одновременно сосредоточить нужные силы для отсекающего удара, у нас нет. Немцам достаточно прорвать Сталинградский фронт и форсировать Волгу. Тогда считай, пропало…

Прекрасно зная своего патрона, Берия понимал, что эта длинная тирада неизбежно закончится неким вопросом. Очень непростым вопросом! Поэтому стоило Верховному сделать паузу, дабы покурить трубку, как нарком решил словчить.

– А что по этому поводу советуют товарищи Шапошников и Василевский? – вкрадчиво поинтересовался он.

– А-а, что они могут посоветовать! – капризно возопил Сталин. – Шапошников пока молчит и думает, а Василевский сразу порекомендовал забыть о древней семисотлетней стратегии и пользоваться достижениями современной военной науки… Это значит – укрепить Сталинградский фронт и, постепенно нарастив резервы, перейти в контрнаступление. Когда-нибудь перейти, в отдалённой перспективе. А что думаешь ты, Лаврентий? Интуиция что подсказывает?

Тут уж Берия не замедлил воспользоваться плодами собственной ловкости, позволившей заручиться не только мнением Сталина, но и мнением военных специалистов:

– Считаю, нужно готовить сразу два плана сражения. Один – Александра Невского, второй – Александра Василевского. А какой из них внедрять, время покажет…

– А я что приказал?! – картинно развёл руками Сталин. Маленькие глаза его при этом прямо засияли от радости. – Так и приказал товарищам Шапошникову и Василевскому: готовить два плана! А когда вернётся с передовой генерал Жуков, тоже подключится к этой задаче. Молодец, Лаврентий, хорошо мыслишь! Одна и та же мысль, пришедшая в две разные головы – это правильная мысль. А то меня брали сомнения насчёт материалистической точки зрения. Сам видишь, такое совпадение, что мистикой попахивает. Уже молиться хотел начинать, как Невский молился перед битвой с Орденом: «Суди меня, Боже, и рассуди распрю мою с народом велеречивым, и помоги мне, Боже…»

Берия опешил: товарищ Сталин, пользуясь знаниями, полученными в духовной семинарии, любил завести собеседника в болото схоластики, а потом наблюдать, как несчастного засасывает в трясину собственных неосторожных слов, но сейчас вождь говорил совершенно искренно.

Сталин поглядел на часы и нетерпеливо произнёс:

– Хорошо, Лаврентий, послушал мою мистику, теперь выкладывай свою – ту, с которой пришёл.

Берия весь подобрался, снял и нервно протёр платком пенсне, после чего начал:

– Это относится совсем не к Кавказу, а тоже к Сталинграду, товарищ Сталин…

Верховный ничего не ответил, только опустил веки и на время прекратил выпускать ноздрями табачный дым.

– …В последнее время меня постоянно мучает вопрос, – продолжил нарком. – Почему всё-таки немцы нацелились на юг? Ведь в стратегическом отношении это – не самое выгодное направление главного удара. Хорошо, допустим, они руководствовались аргументами: мол, советское командование их не ждёт ни на Кавказе, ни в Сталинграде, а там значительная часть нефтяных месторождений, и дальше можно двинуться в Иран, Индию – мало ли куда заведут безумные планы Гитлера!

– Не забывай моральную сторону! – неторопливо проговорил Сталин. – Москва и Ленинград – бесспорно, символы величия советского народа, но Кавказ и Сталинград – тоже… символы величия. Хотя, ты прав, Лаврентий, мало аргументов, мало!

– Мировоззрение бесноватого фюрера всегда находилось в плену оккультно-мистических заблуждений, – нарочито удручённо сказал Берия. – Мы давно следим за тем, как в Германии, наряду с национал-социалистическим учением, набирает силу новая религия – ирминизм, а сведения о деятельности тайной организации «Аненербе», регулярно поставляемые нашими агентами, вообще не укладываются в рамки разумности. Честное слово, оккультная чертовщина какая-то…

– Послушай, Лаврентий, хватит уже преамбулы, переходи к делу, – потребовал Сталин. – После той чертовщины, которую таил в себе троцкизм, я ничему не удивлюсь, тем более, если учесть, что троцкизм и гитлеризм – явления одного порядка. Побили чёрта Троцкого, побьём и чёрта Гитлера.

– Спасибо за понимание, товарищ Сталин, – с чувством объявил нарком. – Но то, что хочу сказать… клянусь, такие вещи выносить на высший уровень нелегко…

– Давай, не тяни, через семь минут надо начинать заседание ГКО!

– Слушаюсь! Три дня назад одна из наших разведгрупп, выполняя задание в глубоком тылу противника южнее Тормосина, имела случайное боестолкновение с учёной, так сказать, экспедицией «Аненербе», – затараторил нарком. – Вначале, конечно, никто не смог опознать в них учёных – честное слово, так яростно сопротивлялись, что разведчики еле-еле справились, понеся ощутимые потери. Среди убитых врагов четверо выглядели азиатами, остальные – эсесовцы. Одного такого удалось взять живьём и доставить через линию фронта в особый отдел. Когда там раздели немца, оказалось, он весь покрыт татуировками в виде скандинавских рун. Давать показания отказался категорически. Хорошо, особист толковый попался – не стал мордовать, а сообщил в Москву. Само собой, информация дошла до меня. Я немедленно приказал доставить пленного в комиссариат и, в конце концов, он дал показания. Вот, что удалось выяснить. Азиаты оказались выходцами из Тибета, членами тайной секты «Зелёное братство», а их экспедиция занималась археологическими раскопками на территории бывшего Хазарского каганата. Клянусь, товарищ Сталин, я бы не стал занимать ваше внимание подобными несерьёзными историями, если бы не одно обстоятельство: немецкий фюрер очень заинтересован в этих раскопках – указание об их проведении исходило лично от бесноватого, а также от его «серого кардинала» – доктора Гильшера. Я вам в своё время докладывал об этой фигуре.

– Помню, как же, – насупился Главковерх. – Гильшер! Это имя запомнилось мне в связи с делом группы «Мерлин». И что же они искали, эти эсесовско-тибетские учёные?

– Ещё до войны Гитлер весьма настойчиво осуществлял по всему миру поиски разных магических предметов древности. Ну, там, о которых в мифах написано, в легендах… На нашу территорию тоже раз сунулся, на Кольский полуостров, но получил по носу. А теперь бесноватого интересует Хазарский каганат – точнее, некий объект, именуемый «когти досточтимого Песаха».

– Что ещё за …? – изумился глава государства.

– Прежде, чем ехать к вам, товарищ Сталин, я коротко, по телефону, проконсультировался с учёными, – мрачно заявил Берия. – Песах досточтимый – это такой хазарский полководец, а «когти» – какое-то непонятное сверхоружие, при помощи которого каганат умудрялся держать в страхе соседние народы. Так написано в старых летописях, честное слово!

– Сверхоружие, говоришь?! – Сталин кольнул наркома взглядом. – Сколько раз от тебя слышу: то американцы им занимаются, то немцы… А не пора ли и нам начать собственные разработки, как думаешь, Лаврентий?

Зная Сталина, Берия понимал, что вопрос пока носит сугубо риторический характер, но пройдёт время и вождь обязательно к нему вернётся уже в другой, вполне конкретной, форме.

– И ещё. Тебе не кажется, что этот фашист в наколках мог соврать? – продолжил Сталин. – Очень уж полученные сведения похожи на дезинформацию, на агентурную легенду.

– Так точно, товарищ Сталин, кажется, – уверенно сказал нарком. – Вернее, я не исключал подобного варианта и поэтому заранее приказал вернуть в Москву нашего замечательного гипнотизёра – товарища Вольфа. После того как гитлеровец всё рассказал, товарищ Вольф тоже провёл с ним… независимую беседу. И всё подтвердилось полностью: «Аненербе» активно занимается на оккупированной территории археологическими раскопками, всерьёз надеясь отыскать там древнюю хазарскую чертовщину.

При упоминании имени ночного гостя Лубянки, Сталин ощутимо вздрогнул. Позволив Берии договорить, он поинтересовался:

– Где сейчас находится товарищ Вольф? У себя держишь?

– Клянусь честью! – вскричал нарком. – Поехал кушать в ресторан, а потом домой. Сейчас спит, наверное…

– Смотри, это мой личный друг! – Сталин медленно погрозил пальцем.

Указанная дружба, а равно её природа, для Берия не являлась тайной. В трудные жизненные минуты глава советского государства имел обыкновение вызывать к себе Вольфа Гершевича и подолгу с ним беседовать. В результате артист-гипнотизёр снискал себе славу придворного предсказателя.

– Пускай товарищ Вольф немного отдохнёт, а потом привезёшь его ко мне. Понял, да? – не поднимая глаз, потребовал Сталин. – Что касается «когтей досточтимого Песаха», то мы обязаны сорвать замыслы противника. Нет, я не склонен драматизировать ситуацию, так как не верю, что древнее хазарское оружие, даже если немцы его найдут, может представлять угрозу для современных танков и самолётов…

Верховный подошёл к карте и, широким жестом указав на неё, продолжил:

– …Но положение на фронте сейчас характеризуется как неустойчивое равновесие – германцы напирают, мы держимся. Любая мелочь способна качнуть чашу весов в ту или иную сторону. Ты говорил о личной заинтересованности Гитлера в этих «когтях»?

Берия подобострастно кивнул.

– Хитрый ты человек, Лаврентий! Всегда знаешь, что надо говорить, а что не надо. Когда надо и когда не надо! – продолжил Верховный. – Древнее оружие, конечно, миф, но личный интерес – никакой не миф. Нельзя сбрасывать со счетов личный интерес того, в чьих руках – полнота власти, в чьих руках – принятие судьбоносных решений. Нацелившись на Кавказ, откуда родом товарищ Сталин и нанеся удар по Сталинграду – городу имени товарища Сталина, Гитлер думал, что наносит удар по самолюбию товарища Сталина. В ответ он ожидал личной обиды и опрометчивых решений, но просчитался – товарищ Сталин никогда не руководствуется личными интересами. А Гитлер руководствуется. Поэтому не нужно, чтобы Гитлер получил желаемое. Нужно, чтобы Гитлер получил по носу!