Пригоршня прозы: Современный американский рассказ

Я думал о метании копья, о броске высоко в ясный воздух, когда копье взлетает и падает, как стрела, и о том, что отец в моем возрасте метал копье.

— А ничего не бывает, — сказал он и на несколько секунд умолк. Подтянул колени к подбородку, держа пивную банку обеими руками. — Нам бы, наверное, надо что-нибудь учудить. Ограбить этот магазин или что еще. Пусть уж все валится на наши головы.

— Я не хочу делать ничего такого, — сказал я.

— Наверное, я дурак, — сказал отец и стал трясти свою банку с пивом, пока оно не зашипело. — Сейчас трудно понять, каковы мои перспективы. — Он ненадолго умолк. — Ты любишь своего папку? — спросил он через некоторое время обычным тоном.

— Да.

— Как ты думаешь, я сумею о тебе позаботиться?

— Да, — сказал я. — Сумеешь.

— Сумею, — сказал он.

Захлопнул дверцу, мгновение глядел через ветровое стекло на покупателей в магазине, которые сновали взад и вперед за стеклянными витринами.

— Избранные не всегда чувствуют себя избранными, — проговорил он. Завел машину и взял меня за руку — так обходятся с девчонками. — Ни о чем не волнуйся, я уже Успокоился.

— А я не волнуюсь, — ответил я.

Это была правда, потому что я думал: все будет хорошо. И хотя я ошибался, это было не самым плохим способом подготовиться к встрече с неведомым, когда оно уже на пороге.

После этого вечера в начале сентября все стало быстро меняться в нашей жизни. Переменилась домашняя жизнь. Изменилась жизнь отца и матери. Сам мир, как ни мало я думал о нем и как ни мало рассчитывал на него, переменился. Когда тебе шестнадцать, ты не знаешь, что знают твои родители, — иначе говоря, больше знаешь о том, что они понимают, и меньше о том, что у них на сердце. Это не дает тебе слишком рано повзрослеть, не дает повторять их жизнь, что было бы, конечно, неправильно. Но отгораживаться от них — этого я не делал — было бы еще большей ошибкой, тогда бы ускользала правда о жизни твоих родителей, было бы неизвестно, что думать о ней и вообще о мире, в котором предстоит жить.

В тот вечер, когда отец потерял работу в «Уитленд клубе», он пришел домой и сразу все выложил маме, и они оба вели себя так, словно это шутка. Мама не разозлилась, не расстроилась, не спросила, почему его уволили. Они шутили и смеялись. Когда мы ужинали, мама присела к столу и, казалось, задумалась. Она сказала, что не найдет места подменной учительницы, пока не кончится семестр, но съездит в школьный департамент и оставит свои данные. Она сказала, кто-нибудь может предложить отцу работу, когда станет известно, что он свободен, и вообще — это просто замаскированная удача, а ведь за ней мы сюда и приехали, а эти монтанцы не видят золота, хоть и ходят по нему. Она говорила и улыбалась отцу. Еще она сказала, что и я могу найти работу, и я ответил, что найду. Еще она сказала, что станет банкиршей, хотя для этого ей придется закончить колледж. Она смеялась. Наконец сказала:

— Ты можешь делать что-нибудь другое, Джерри. Наверное, ты уже достаточно наигрался в гольф.

Поев, отец пошел в гостиную слушать новости по радио из Солт-Лейк-Сити — эта станция у нас ловилась после наступления темноты, — а потом заснул на кушетке прямо в костюме для гольфа. Поздно вечером они прошли к себе в спальню и закрыли дверь. Я слышал их голоса, они разговаривали. Слышал, что мама снова смеется. И отец тоже смеялся и громко, все еще смеясь, сказал:

— Не угрожай мне. Мне нельзя угрожать.

А позже мама сказала:

— Просто, Джерри, тебя оскорбили в лучших чувствах, вот и все.

Через некоторое время я услышал, как в ванной открыли кран, и понял, что отец сидит там и разговаривает с мамой пока она принимает ванну, — он это любил. Еще позже я услышал, как закрылась их дверь, щелкнул выключатель, и дом погрузился в тишину.

После этого отец некоторое время, казалось, совсем не собирался искать работу. Через несколько дней позвонили из «Уитленд клуба», и кто-то — не Кларенс Сноу — сказал, что произошла ошибка. С этим человеком говорил я, он попросил меня передать сказанное отцу, но отец им не отзвонил. Спрашивали его и с авиабазы, но отец снова не отозвался. Я знал, что он плохо спит. По ночам было слышно, как открывались и закрывались двери, звякали стаканы. Иногда по утрам я выглядывал из окна спальни и видел, как он по утренней прохладе тренируется на заднем дворе, посылая пластиковый мяч от изгороди к изгороди, ходит широким свободным шагом, словно его ничто не тревожит. В иные дни после школы он брал меня на долгие автомобильные прогулки, мы ехали в Хайвуд, в Белт, в Джералдину — это города на восток от Грейт-Фоллса, — и он позволял мне вести машину по безлюдным дорогам среди пшеничных полей, где я ни для кого не представлял опасности. Однажды мы ехали через реку в Форт-Бентон и видели из машины, как на крошечном поле возле города играют в гольф.

И вдруг отец стал по утрам уходить из дому, словно на работу. Мы с мамой не знали, куда он ездит, но она говорила, что, наверное, он уезжает в центр, что он и раньше терял работу и его это всегда выбивало из колеи, но в конце концов собирался с духом, приходил в себя и опять был счастлив. Отец стал носить другую одежду — брюки цвета хаки и фланелевые рубашки, то есть одевался, как все прочие, и больше не поминал о гольфе. Иногда говорил о пожарах, которые и в конце сентября горели в каньонах около Аллен-Крика и Касл-Рифа — эти названия я вычитал в «Трибюн». О пожарах он говорил быстро и отрывисто. Рассказывал мне, что дым от таких пожаров огибает землю за пять дней и что из сгоревшей древесины можно было бы построить пятьдесят тысяч таких домов, как наш. Однажды в пятницу мы с ним пошли на бокс в городской зал «Ауди-Ториум» и смотрели, как парни из Гавра колотят парней из Глазго, а потом, выйдя на улицу, увидели ночное зарево пожаров, которое высвечивало белесые облака так же, как это было летом. И отец сказал:

— Даже если в ущельях пойдут дожди, пожары не кончатся. Утихнут на время, потом опять разгорятся. — Он прищурился, глядя на толпу, валившую из зала. — Но нам-то здесь, — проговорил он и улыбнулся, — в Грейт-Фоллсе, ничто не угрожает.

Это было в те дни, когда мама начала искать работу. Подала заявление в школьный совет. Два дня проработала в магазине готового платья, но потом ушла.

— У меня нет влиятельных друзей, — сказала она мне словно в шутку.

Но мы и правда никого не знали в Грейт-Фоллсе. Мама завела знакомых в бакалейном магазине и аптеке, а отец — в «Уитленд клубе». Но дома у нас никто не бывал. Думаю, если бы родители были моложе, мы бы перебрались в другое место — просто собрались бы и переехали. Но об этом никто не заговаривал. Было такое ощущение, будто мы все чего-то ждем. На улице деревья желтели и становились прозрачнее, и листья падали на машины, припаркованные у тротуара. Это была моя первая осень в Монтане, и мне казалось, что деревья выглядят, как в восточных штатах, и что они совсем не такие, какие должны были быть в Монтане. Я не ожидал, что тут вообще есть деревья, я думал, здесь голые прерии — земля и небо, сливающиеся в неразличимой дали.

— Я могу работать инструктором по плаванию, — сказала мама как-то утром, когда отец уже ушел, а я искал по всему дому учебники. Она в своем желтом халате стояла у окна и пила кофе. — Дама из Красного Креста сказала, что если я возьму группу, то смогу давать и частные уроки. — Она улыбнулась и сложила руки на груди. — У меня еще цело удостоверение спасателя.

— Звучит неплохо, — ответил я.

— Я могла бы снова поучить папу плавать на спине.

Мама научила меня плавать, у нее это хорошо получалось. Она пыталась научить отца плавать на спине, когда мы жили Льюистоне, он старался, но впустую, и она потом свела это к шутке.

— Эта дама сказала, что монтанцы хотят плавать. Как ты думаешь? Такие разговоры всегда что-то да значат.

— А что это значит? — спросил я, держа в руках учебники.

Стоя в оконном проеме и глядя на улицу, она обхватила себя руками и покачалась взад-вперед.

— Наверное, нас всех смоет великий потоп. Хотя я в это не верю. И все же… Кое-кого из нас не смоет, а вынесет на гору. Так-то лучше, правда?

— Для хороших людей конец должен быть хороший.

— Понятное дело, — ответила она. — Но не всегда так получается.

Повернулась и пошла на кухню готовить мне завтрак.

Спустя несколько дней мама стала работать в местном отделении Христианского союза молодых женщин, в кирпичном доме, что на Северной Второй улице, возле здания суда. На работу ходила пешком, носила в дамской сумочке купальник и кое-какую косметику, чтобы приводить себя в порядок перед возвращением домой. Отец сказал, что он рад, если маме там нравится, и что мне тоже следовало бы найти работу — я до сих пор этого не сделал. Но ни словом не обмолвился, как дела с работой у него самого, как он проводит время, что думает о нашем будущем, что собирается делать. Мне казалось, что он отстранился от меня, словно узнал какую-то тайну и не хочет ею делиться. Однажды я шел домой с футбольной тренировки и увидел его в кафе «Джек и Джилл»; он сидел за стойкой, пил кофе и ел пирог. На нем была красная рубаха-шотландка и вязаная шапочка, и он был не брит. На соседнем табурете сидел неизвестный мне человек и читал «Трибюн». Видимо, его знакомый. В другой раз — был очень ветреный день — я видел, как он вышел из здания суда. На нем была шерстяная куртка, под мышкой он держал книгу. Повернул за угол, вошел в библиотеку. Я за ним не последовал. А в третий раз видел его в баре «Отдых фазана» — я-то думал, там бывают только грейтфоллские полицейские. У меня кончался перерыв на ленч, и больше я не сумел ничего увидеть.

Когда я рассказал матери, что видел его в кафе и на Улице, она ответила:

— Ему просто не подвернулась работа. Пока что. В конце концов все уладится. С ним все в порядке.

Но я не думал, что все в порядке. И не думал, что мать знает больше меня. Она просто удивлена, но верит ему и полагает, что пока может ждать. Но я спрашивал себя, нет ли у родителей других неприятностей, или они всегда жили, чуть отвернувшись друг от друга, а я этого раньше не замечал. Я знал, что по вечерам, когда они затворяли дверь, а я лежал в постели и ждал, когда придет сон, и слушал, как поднимается ветер, их дверь тихонько открывалась и закрывалась, мать выходила из спальни и стелила себе на кушетке в гостиной. Однажды, когда она уходила, я слышал, как отец спросил:

— Ведь ты теперь по-другому думаешь, правда, Джин?

А мама ответила:

— Нет.

Дверь закрылась, и мама больше ничего не сказала. По-моему, они не догадывались, что я об этом знал; до сих пор не представляю, о чем они в то время разговаривали и что делали. Не было ни крика, ни ссор. Они просто не оставались вместе на ночь, хотя днем, при мне, им приходилось вести обычную жизнь и ничего не было заметно. Все шло нормально. И подумать было нельзя, что между ними разлад или непонимание. Я просто знал, что так оно и есть и что мать по каким-то своим причинам начинает отдаляться от отца.

Через некоторое время я бросил футбол. Хотел найти работу, но подумывал, что весной, если мы еще будем в Грейт-Фоллсе, займусь метанием копья, как посоветовал отец. Я взял из библиотеки книгу «Беговая дорожка и стадион для юных чемпионов», обшарил школьный подвал и нашел два деревянных копья — они стояли у бетонной стены в темном углу. Они были гладкие, полированные и куда толще, чем я ожидал. Но когда я взял копье, оно оказалось легким, и я решил, что это отличная штука, и подумал, что сумею его метать и что в этом искусстве — хотя и чудноватом — я смогу наловчиться так, что отцу это понравится.

В Грейт-Фоллсе я не завел друзей. Ребята из футбольной команды жили либо в центре, либо в Блэк-Игле, за рекой. В Льюистоне у меня были друзья, а главное — подружка, ее звали Айрис, она ходила в католическую школу, и весной, после нашего переезда в Грейт-Фоллс, мы несколько недель переписывались. Но на лето она уехала в Сиэтл и больше мне не писала. Ее отец был военным, так что, может, его куда-нибудь перевели. Я о ней не вспоминал довольно долго, на самом деле она не очень-то меня интересовала. В те дни меня могло бы интересовать многое — новые девочки, или книги, или какие-то новые мысли. Но тогда я думал только о матери и об отце и теперь, когда прошло время, понял, что в нашей семье никогда не думали друг о друге больше, чем в ту пору.

Работу я нашел в фотостудии на Третьей авеню. Там снимались летчики, помолвленные пары и школьные классы, а я после школы прибирал, менял лампы в осветительных приборах и расставлял мебель по местам.

Я заканчивал работу в пять часов и иногда ходил домой мимо Христианского союза молодых женщин, проскальзывал в заднюю дверь, а потом в длинный кафельный зал бассейна, где до пяти мама вела группу взрослых, а с пяти до шести могла давать частные уроки — за плату. Я пробирался в дальний конец, становился за рядами сидений и смотрел на нее, слушал, как она подбадривала и наставляла своих учеников, и ее голос казался счастливым и оживленным. Мама стояла на бортике, в черном купальнике — кожа у нее была белая, — и делала руками плавательные движения — показывала ученикам, стоявшим в мелкой воде. В большинстве своем это были старые женщины и старые мужчины с лысыми головами в темных пятнышках. Иногда они опускали лица в воду и медленно, неуверенно повторяли за мамой ее движения, но на деле не плыли и даже не двигались с места — просто стояли и притворялись.

— Это же так легко, — слышал я мамин ясный голос. Она говорила и раздвигала руками густой воздух. — Не бойтесь, ведь это же удовольствие. Подумайте, сколько вы потеряли. — Она улыбалась им, когда они, моргая и прокашливаясь, поднимали к ней мокрые лица. И говорила: — А теперь посмотрите на меня.

Натягивала купальную шапочку, поднимала руки со сложенными ладонями над головой, сгибала колени и бросалась в воду; мгновение плыла по инерции, выныривала и свободно и уверенно, сгибая в замахе руки, плыла до конца бассейна и обратно. Старики — наверное, землевладельцы и разведенные жены фермеров — молча с завистью смотрели на нее. А я смотрел и думал при этом, что бы сказал себе, глядя на нее, другой человек — не я и не мой отец, а кто-нибудь, кто раньше не видел маму. Он бы подумал: «У этой женщины счастливая жизнь», иди: «У этой женщины, к ее чести, славная фигурка», или: «С этой женщиной я бы познакомился поближе, но этого никогда не будет». И еще я думал, что мой отец — совсем не дурак, что любовь неизменна, хотя иногда как бы съеживается и не дает о себе знать.

В первый вторник октября, накануне дня, когда должен был начаться мировой чемпионат по бейсболу, отец вернулся домой затемно. На улице было холодно и сухо, и, когда он вошел в заднюю дверь, глаза у него блестели, а лицо горело, словно он бежал всю дорогу.

— Смотрите, кто к нам пришел, — сказала мама, но прозвучало это мило.

Она резала помидоры на краю мойки; посмотрела на отца и улыбнулась.

— Я пришел собрать вещи, — сказал отец. — Я сегодня не ужинаю с вами, Джин.

И он прошел прямо в спальню. Я сидел у радиоприемника и ждал, когда можно будет включить бейсбольные новости. Было слышно, как он открыл дверцу шкафа, как раздвигал вешалки.

Мама посмотрела на меня, повернулась к лестнице и спокойно спросила:

— Куда ты собрался, Джерри?

В руке она держала кухонный нож.

— Я еду на пожар, — громко ответил отец из спальни. Голос был возбужденный. — Я долго ждал. Только полчаса как выяснилось, что есть место. Понимаю, это неожиданно.

— А ты понимаешь что-нибудь в пожарах? — Мама все еще смотрела в дверной проем, словно там стоял отец. — Я-то понимаю. Мой отец был страховой оценщик. Ты помнишь?

— Пришлось поговорить кое с кем в городе, — сказал отец.

Я знал, что он сидит на кровати и выбирает башмаки. Горит верхний свет, чемодан стоит на полу.

— Непросто получить эту работу.

— Ты меня слышишь? — спросила мама. Лицо у нее было напряженное. — Я говорю, ты ничего не знаешь о пожарах. Ты сгоришь. — Она посмотрела на заднюю дверь, которую отец оставил приоткрытой, но закрывать ее не стала.

— Я читал о пожарах в библиотеке, — ответил отец. Он спустился вниз, прошел в ванную, включил свет и открыл аптечку. — По-моему, знаю достаточно, чтобы не погибнуть.

— Но ты мог бы хоть предупредить? — спросила мама.

Было слышно, как закрылась аптечка, и отец появился на пороге кухни. Теперь он выглядел по-новому. Выглядел так, будто уверен был в своей правоте.

— Я должен был это сделать, но вот не сделал.

В руках он держал бритвенный прибор.

— Ты туда не поедешь. — Мама смотрела на отца через всю кухню поверх моей головы и вроде бы улыбалась. — Это… Это дурацкая идея, — сказала она и покачала головой.

— Нет, неправда, — сказал отец.

— Тушить пожары — не твое дело, — сказала мать и стала вытирать руки своим голубым фартуком, хотя, по-моему, руки были сухие. Она нервничала. — Ты не должен этого делать. Я же теперь работаю.

— Я знаю, что ты работаешь, — ответил отец, повернулся и пошел обратно в спальню. Я хотел было выйти, но не знал куда, потому что хотел слышать, что они еще скажут. — Мы будем копать заградительные рвы, — крикнул он из спальни. Я слышал, как щелкнули замки чемодана, и отец снова появился на пороге с чемоданом в руках — эту вещь подарил ему дед, когда отец уезжал в колледж на учебу. — Вы в полной безопасности.

— Я могу умереть, пока тебя не будет, — сказала мать. Она присела к столу и пристально посмотрела на отца. Она сердилась. Губы ее плотно сжались. — А у тебя здесь сын.

— Это не очень надолго, — возразил отец. — Вот-вот пойдет снег, и все кончится. — Он посмотрел на меня. — Как по-твоему, Джо? Разве это плохая затея?

— Нет, — сказал я.

Сказал слишком быстро, не подумал, что это значит для мамы.

— Ты бы поступил так же? — спросил отец.

— Выходит, тебе все равно, если твой отец там сгорит и ты его больше не увидишь? — сказала мне мама. — Тогда мы с тобой пропадем к чертовой матери. Каково нам будет?

— Не говори так, Джин, — сказал отец.

Он поставил чемодан на кухонный стол, подошел к маме, встал на колени и попробовал обнять ее. Но она вскочила, отошла к мойке, где только что резала помидоры, схватила нож и наставила на него, а он все еще стоял на коленях около пустого стула.

— Я взрослая женщина, — сказала она. Теперь она была очень зла. — Почему ты не поступаешь, как взрослый человек, Джерри?

— Не все можно объяснить, — сказал отец.

— Нет, я могу объяснить все, — сказала мама.

Она положила нож и пошла в спальню, где давно уже не спала с отцом, и закрыла за собой дверь.

Отец посмотрел на меня, все еще стоя на коленях у пустого стула.

— Наверное, я рассудил не очень-то хорошо. Ты это сейчас думаешь, Джо?

— Нет, — сказал я. — Думаю, все правильно.

Я знал, что это так и что отправиться на пожар — хорошая мысль, хотя он там может и погибнуть, потому что ничего в пожарах не смыслит. Но говорить не хотел, потому что не знал, как это на него подействует.

Мы с отцом вышли из дома и в темноте направились к масонскому храму на Сентрал-авеню. Желтый школьный автобус стоял на углу Девятой, вокруг в ожидании отъезда группками стояли мужчины. Среди них были и бродяги. Я понял это по их пальто и обуви. Но были и обычные люди — я подумал, они потеряли работу, наверное, совсем другую работу. Три женщины, тоже уезжавшие, жались под фонарем. В темном автобусе кое-где сидели индейцы. Я различал их круглые лица, гладкие волосы, отблески света в стеклах очков. Никто не входил к ним. Несколько мужчин выпивали. В ночном воздухе чувствовался запах виски.

Отец поставил чемодан на кучу багажа возле автобуса и подошел ко мне. В масонском храме — со стеклянной дверью на высоком крыльце — горели все лампы. Несколько человек смотрели наружу. Один из них — его я видел с отцом в баре «Джек и Джилл» — разговаривал с индейцем. Отец помахал ему.