На веки вечные

Я припустился вперед, чтобы догнать ее, что едва ли облегчало задачу. Проблема заключалась в том, что, куда бы я ни посмотрел, там было что-то, на что мне не следовало пялиться.

Наконец, она остановилась на небольшом холме, который окружали деревья и с которого открывался потрясающий вид на озеро.

— Здесь хорошо, — сказала она, — я могу это нарисовать.

Я поставил мольберт и разложил его, потом отошел и стал смотреть, как она натягивает холст, открывает коробку с красками и выбирает карандаш.

— Тебе не стоит подсматривать через плечо. Это странно и жутковато, и я не смогу думать, — она жестом показала в сторону. — Найди себе место, и мы оценим работу друг друга, когда закончим.

— Так что мы будем рисовать один и тот же пейзаж? — спросил я.

Она кивнула.

— Я буду рисовать красками, а ты – карандашом.

Я нашел местечко слева от Эвер, где озеро виднелось между двух больших сосен. Положил планшет на колени и начал рисовать, и очень скоро растворился в процессе. Я не совсем забыл про Эвер, потому что она была привлекательной, даже когда рисовала. По правде говоря, особенно прекрасной. Она вся перемазалась. Она рисовала пальцами так же часто, как и кистями, и, когда поправляла упавшие пряди волос, оставляла краску на лбу, щеках, носу. Даже когда я пытался сконцентрироваться на эскизе в альбоме, она одной рукой почесала запястье, размазав по нему оранжевое пятно, а потом этим же запястьем коснулась подбородка.

Я, наверное, слишком громко рассмеялся, потому что она взглянула на меня.

— Что? — спросила она.

— Просто... у тебя краска по всему лицу.

— Правда? — она вытерла щеку одной рукой и, конечно, размазала краску еще больше.

Я отложил планшет с карандашами и подошел к ней.

— Да, она... повсюду.

Я поколебался, потом осторожно провел большим пальцем по ее лбу и показал ей краску на пальце.

Она нахмурилась и потом подняла подол майки, чтобы вытереть лицо. Увидев ее живот и краешек белого бюстгальтера, я отвернулся.

— Так лучше? — спросила она.

Я повернулся к ней. Вся ее майка была в краске, но лицо стало чистым.

— Да, ты стерла ее с лица. Только... — я взял локон ее волос большим и указательным пальцем, и он оказался зеленым. — У тебя краска и в волосах.

— Наверное, я неаккуратный художник. Мне нравится рисовать руками. Дома я даже не использую кисти. Но тут учителя хотят, чтобы я попробовала расширить свой «художественный словарь» или еще какую-то ерунду. – Она поставила вокруг этой фразы кавычки, передразнивая их. — Мама была такой же.

Когда она упомянула мать, что-то в ее глазах и голосе, а также то, что она использовала прошедшее время, заставило меня насторожиться. — Она тоже неаккуратный художник? — я не хотел спрашивать или предполагать что-либо.

— Была, — Эвер отвернулась от меня и сосредоточилась на холсте, окунула кисть в зеленое пятно на палитре, сгущая зеленый цвет иголок.

— Почему была?

— Потому что она умерла. — Она сказала это спокойно, сухо. — Автокатастрофа. Не больше полутора лет назад.

— Прости, — сказал я. — В смысле... да. Я сожалею.

Эту фразу я слышал раньше, но теперь, когда я ее произнес, она звучала нелепо. Фальшиво и пусто.

Эвер взглянула на меня.

— Спасибо, — она сморщила нос. — Нам не нужно говорить об этом. Это случилось, вот и все. Нет смысла распускать сопли.

Я почувствовал, что она делает вид, что все в порядке, но не знал, как сказать ей, что не нужно этого делать. Если она хотела сделать вид, что все хорошо, почему я должен лезть не в свое дело и говорить ей, что она не должна? Я несколько раз глубоко вздохнул и сменил тему. — Мне нравится твой рисунок. Он не совсем реалистичен, но и не совсем абстрактен.

Рисунок был интересный. Деревья были как сочные, нечеткие, нанесенные толстым слоем изображения, но озеро за ними и между ними было необычайно реалистично, каждая волна, нарисованная до малейшей детали, сверкала на солнце.

— Спасибо, — сказала она. — Когда я начала, я не была уверена, что получится, но теперь мне и самой нравится.

Она отошла назад, потерла кончик носа средним пальцем, размазав по нему коричневую краску, потом поняла, что делает и вздохнула.

— Дай взглянуть на твой.

Мне до ужаса не нравилось показывать людям свои рисунки. Я рисовал, потому что любил рисовать. Я рисовал, потому что это просто шло из меня, хотел я того или нет. Я изрисовал все учебники и тетради в школе, настенный календарь дома, даже иногда рисовал на джинсах. Я рисовал не для того, чтобы впечатлить людей. Я чувствовал, что показать кому-то мою работу значило показать кому-то часть себя. Иногда я показывал свои рисунки отцу, потому что он был инженером, умел чертить и знал, о чем он говорит. И он был моим отцом и не стал бы сильно придираться или критиковать.

А что, если Эвер подумает, что я отвратительно рисую? Мне она нравилась, и я хотел, чтобы она думала, что я крутой и талантливый.

До того, как я смог передумать, я передал ей свой альбом. Чтобы скрыть, как я нервничаю, я подобрал с земли толстую палку и стал сдирать с нее кору. Эвер долго смотрела на мой рисунок, переводя взгляд с него на озеро, и потом перешла на то место, где я сидел и рисовал его. Спустя тысячу лет, как мне показалось, она вернула его.

— В рисовании ты меня обставил. Это и правда потрясающе, Кейден. Выглядит почти как фотография.

Я пожал плечами, ковыряя палку ногтем большого пальца.

— Спасибо. На самом деле, это не так фотореалистично, но... для быстрой зарисовки неплохо.

Она просто кивнула, и никто из нас не знал, что сказать. Я хотел быть спокойным, крутым, уверенным в себе, поддерживать непринужденный разговор и удивлять ее своим остроумием. Но это было не в моем стиле.

Я был тем человеком, который ковыряет кору и пинает землю, а слова застревали у меня в груди и смешивались там.

— Нам стоит нарисовать друг друга, карандашом на бумаге, — сказала Эвер, нарушив неловкое молчание.

— Конечно, — все, что я смог сказать. Я пролистал страницы альбома, пока не нашел чистую, потом понял, что она принесла только холст, осторожно вырвал страницу и дал ее ей.

— У тебя же есть карандаш?

В ответ Эвер подняла карандаш и села на землю, скрестив ноги. Я сел напротив нее и попытался притвориться, что мой взгляд не прикован к ее голым бедрам, которые, казалось, были намного мягче, чем я мог представить. Я нагнул голову и устроился поудобнее, затем заставил себя посмотреть на ее лицо. Начал действовать, сначала нарисовав основные линии. Когда я закончил рисовать очертания ее лица и плеч, у меня появилась мысль. Я хотел изобразить ее собственный стиль, смешать реализм с абстракцией. Как только я понял концепцию, все пошло легко. Затем между нами воцарилось приятное молчание, мы лишь иногда бросали взгляд друг на друга, сосредоточившись на работе.

Я не знал, как долго мы сидели и рисовали друг друга, и мне было все равно. На душе у меня был совершенный покой и глубокое удовлетворение. Наши колени едва соприкасались, и этого было достаточно, чтобы почувствовать эйфорию. Потом Эвер пошевелилась, и мое правое колено прижалось к ее левой голени, из-за чего сердце у меня стало пропускать столько ударов, что это было явно вредно для здоровья.

Наконец, я понял, что рисунок закончен. Я критически осмотрел его, поправил немного линий и углов, и потом кивнул. Я был доволен. Я нарисовал ее лицо так реалистично, как только мог, длинные пряди волос спадали с одной стороны, голова была наклонена, глаза опущены. Чем дальше вниз, тем более расплывчатым и абстрактным становился рисунок, так что ее ноги и колени были просто пятнами на бумаге.

Я встал, оставив рисунок на покрытой сосновыми иголками земле, и размялся, восстанавливая кровообращение в затекших ногах и нижней части спины. Когда я снова сел напротив Эвер, она держала мой альбом и смотрела на него со странно взволнованным лицом.

— Ты видишь меня такой? — спросила она, не глядя на меня.

— Я вроде как... В смысле, это просто рисунок. Знаешь, я пытался повторить то, как ты нарисовала тот пейзаж. — Я потянулся к альбому, но она не давала его. — Ты не злишься на меня, ничего в таком роде?

Она покачала головой и рассмеялась.

— Нет. Совсем нет. Я просто ожидала, что это будет профиль, что-то вроде того, знаешь? А это совсем не то. Не знаю, Кейден. Ты сделал меня — не знаю... красивее, чем я есть.

— Нет, ммм... Я вроде думаю, что рисунок не отдает тебе должного. Что он недостаточно хорош. Ты...ты красивее, чем он.

— Думаешь, я красивая?

Я покраснел, как свекла. Я это чувствовал. И снова мне захотелось сказать что-то галантное, как то, что мог сказать Джеймс Бонд в старых фильмах с Шоном Коннери, которые папа смотрел каждые выходные.

— Ага.

Ну, да. Еще мог бы что-то хрюкнуть, как неандерталец.

Эвер покраснела и наклонила голову, поправляя волосы у плеча одной рукой.

— Спасибо. — Она посмотрела на меня, и наши взгляды встретились. Я хотел отвернуться, но не мог. Ее зеленые глаза были восхитительными, они почти что светились.

— Мне уже не хочется показывать тебе свои каракули.

Я потянулся за рисунком, но Эвер не давала его мне. Наши пальцы коснулись друг друга, и я клянусь, что в этом месте пробежали настоящие искорки. Никто из нас не убрал руку.

Через какое-то время — это могла быть и вечность и один вздох — она позволила мне взять листок бумаги, и прикосновение стало потерей.

Мой портрет был удивителен, необычайно реалистичен. Я сидел, скрестив ноги, с планшетом на коленях. Лицо было почти не видно, только верхнюю часть – сосредоточенно нахмуренные брови.

— Это невероятно, Эвер, — сказал я. — Правда, потрясающе.

Меня разрывало восхищение и зависть. Она была по-настоящему хороша.

— Спасибо.

Она держала мой рисунок, а я держал ее. Где-то слышался звон цикады, громкое гудение, обычное для лета.

— Вечером у меня урок композиции, — сказал я. — Мне, наверное, нужно идти.

— Да, мне тоже. — Она встала, стряхивая соринки с мягкого места, на что я старался не смотреть, потом отдала мне мой блокнот.

— Сегодня я хорошо провела время. Может, мы порисуем еще. В другой раз.

Я вырвал из альбома ее портрет и дал его ей.

— Да, хорошо бы.

— Ладно.

— Ладно.

Она неуклюже помахала мне рукой, потом посмотрела на свою руку, как будто спрашивая, почему та сделала такую странную вещь. Потом, до того, как я мог что-то сказать, собрала вещи и ушла.

Я смотрел, как она идет, и думал, что это между нами было. Дружба? Что-то еще? Мы встречались только дважды, но было такое чувство, что больше. Как будто мы друг друга знали.

Я пошел на урок, а потом в мой домик, где я спрятал ее рисунок.

Глава 4

Больше я не видел Эвер практически до конца курса, хотя из кожи вон лез, чтобы найти ее. Каждый раз, когда я проходил мимо ее домика, ее не было, и я ни разу не видел ее на занятиях, семинарах или на обеде. Однажды я заметил, как она купается вместе со своими соседями по домику, она вся промокла, смеялась, веселилась, но я был вместе со своими соседями, и мы шли покидать мяч в кольцо в спортзале.

Это случилось за три дня до окончания курсов, поздно вечером. Я должен был быть в постели, но я не мог заснуть. В животе у меня было неприятное чувство, необъяснимое, неподдающееся определению «беспокойство»; некое волнение, с которым я не мог справиться. Я выскользнул из домика и пошел к одной из пристаней.

Ночь была ясной, безлунной и темной, свет шел только от неба, усыпанного звездами. Воздух был немного прохладным, ветерок обдувал мою кожу. Я даже не надел рубашку, и, когда я осторожно взошел на скрипящую пристань, на мне были только спортивные шорты и спортивные сандалии.

Я был так поглощен своими мыслями, что даже не видел и не слышал ее, пока едва не наткнулся на Эвер.

Она сидела на краю пристани, свесив ноги. Я открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, но потом увидел, что ее плечи трясутся. Она плакала.

Я не знал, что делать, что сказать. Она пришла сюда, чтобы побыть одной — в смысле, это же было очевидно, верно? И казалось, что спрашивать ее, все ли в порядке, глупо. Я заколебался, повернулся, чтобы уйти. Я даже не знал, как начать успокаивать ее, но хотел попытаться. Так что я сел рядом с ней и свесил ноги над черной рябью воды.

Она не рыдала, просто тихо плакала. Я положил руку на ее плечо и осторожно сжал его, давая ей понять, что я здесь. Секундное колебание — и она повернулась ко мне, и я обнял ее одной рукой, прижимая к себе. Я почувствовал влагу на плече, ее слезы на моей коже. Я держал ее, давая ей поплакать, и думал, все ли я делаю правильно, не должен ли я сказать что-то, что бы все исправило.

— Я скучаю по ней, Кейден, — ее голос был тихим, едва слышимым. Я скучаю по маме. Я я скучаю по дому. Я очень хочу домой. Но больше всего я хочу вернуться и снова увидеть маму. Папа не говорит о ней. Иден не говорит о ней. Я не говорю о ней. Как будто она умерла, и теперь мы притворяемся, что ее и не было вовсе.

— Можешь поговорить со мной, — я надеялся, что эта фраза не звучит как клише.

— Я не знаю, что сказать. Ее нет уже полтора года, и все, что я могу сказать... я скучаю по ней. Я скучаю по тому, что она делала из нашей семьи... семью.

Она всхлипнула и отодвинулась от моего плеча, хотя наши тела все еще крепко прижимались друг к другу, бедро к бедру. Я обнял ее за плечи, и она, похоже, не возражала.

— Теперь мы просто сами по себе. Иден и я... мы близняшки, я тебе не говорила? Мы даже по-настоящему не говорим о ней, о том, что скучаем, ничего такого. А мы близняшки, у нас почти что один мозг на двоих. Строго говоря, как будто мы иногда можем читать мысли друг друга.

— Ничего такого раньше в моей семье не случалось. Я не знаю, как бы мы с этим справились, если бы это произошло. Я знаю, что папа не стал бы об этом говорить. Мама — может быть. Думаю, я, как отец, и мне сложно разговаривать о всяких вещах. Мне уже трудно. Я уверен, ты поняла. Я никогда не знаю, что сказать.

Мы немного помолчали. Но Эвер было нужно с кем-то поговорить. И я подумал о той неделе, когда мы вдвоем сидели на озере, рисовали — мы оба знали, как общаться с помощью наших карандашей и кистей. Мне в голову пришла мысль, и я сказал, не думая:

— Что, если бы мы были друзьями по переписке?

Господи, это звучало глупо.

— Друзья по переписке?

По крайней мере, она не стала сразу смеяться надо мной.