Помоги проекту - поделись книгой:
Депутаты сельсовета районного начальника внимательно послушали и проголосовали против. Тогда он сразу цену до 500 тысяч гривен поднял.
Депутаты и на это не согласились. Ведь по законодательству каждому члену Лазаривской громады положено по паю в 2 гектара. Тут уж лучше своим раздать, чем виртуальным, практически анонимным покупателям.
И тогда представители социальной сферы села (учителя, почтовые работники и т. д.) написали заявления на положенную им по закону Украины землю. А глава райдержадминистрации большинству заявителей отказал в связи «с ограниченным количеством земель резерва». Мол, мало в резерве села земли. Нескольким просителям дал: кому 30 соток, кому чуть больше.
В апреле этого года снова глава райдержадминистрации приехал на сессию сельсовета. Да не один, а с председателем райрады. Выступил с речью о необходимости развивать социальную структуру села и района. И снова сказал, что человек, который хочет взять 100 гектаров земли, уже готов заплатить за землю 2 с половиной миллиона гривен с условием, что если депутаты сельсовета соглашаются, то 500 тысяч идут на развитие села, а 2 миллиона – на развитие района.
Поставили этот вопрос на голосование, и снова все депутаты сельсовета проголосовали против. В присутствии депутатов глава райдержадминистрации обратился к главе райрады: «Что ж, не дают! А как вы думаете, проголосуют депутаты райради, чтобы землю отдать этому человеку?» – «Думаю, что проголосуют!» – ответил глава районного совета. «Тогда мы это решение проведем через сессию районного совета!» – сказал первый. И пообещал забрать землю у сельсовета без их согласия. А еще пообещал, что из полученной за землю платы на развитие села Лазаривки даст как можно меньше.
Вот так кипят земельные страсти. А все потому, что вся Украина знает, что не так давно на аукционе в Киеве в районе Оболони участок земли был продан за миллиард гривен. Так что равняйся на Киев!
А вообще-то с точки зрения вечности все это такая суета! И киевская земля, сколько ее ни продавай, останется в Киеве. И Житомирская останется на месте. И земельные спекуляции поутихнут, как только введут налог «европейского уровня» на частную землю. Цены ведь на землю уже выше европейских! Надо теперь все к ним подтягивать. И налоги, и зарплаты. Иначе все лопнет. Впрочем, не все, а только цены на землю и недвижимость. Как сейчас в США. Впрочем, чего нам об их кризисе недвижимости беспокоиться? Давайте лучше создавать базу для нашего будущего кризиса.
Май 2007
Лагерная коса. Очаков. Лето
Помните сакраментальное: «Граждане СССР имеют право на отдых»? Конечно, помните. Те, кто застали страну с самой гуманной в мире конституцией. Страна уже скоро 17 лет, как нас покинула, а право на отдых никто у нас не отбирал. И не отберет!
Нынешнее лето забросило меня на Лагерную косу под Очаков. На самом деле я сюда уже несколько лет приезжаю, чтобы убедиться, что идея наркома здравоохранения СССР Семашко еще жива и что есть где нашему народу оздоровиться и энергии набраться. На узкой косе, длинным двухкилометровым пальцем разделяющей Южно-Бугский лиман и воды Черного моря, расположился с десяток баз отдыха для людей, не испорченных турциями и египтами. Многие сюда приезжают каждый год семьями и первым делом удивляются, как выросли дети друг друга. У многих здесь свои любимые домики, которые они бронируют загодя. В каждой базе – свой общепит, свои фирменные котлеты. Свой небольшой центр здоровья с массажным столиком (10 гривен за получасовый сеанс) и с кабинетом фитотерапии или со старинными аппаратами для лечения носоглотки. Здесь и на море, и на лимане клюют бычки. Здесь знакомые пенсионеры из Мелитополя ищут партнеров для игры в преферанс. Здесь в соседнем от меня домике обосновалась компания закарпатских венгров, и по вечерам они усаживаются за большой столик перед домиком, пьют вино и добавляют своей громкой и певучей венгерской речью еще одну особенную ноту в добрую музыку южных сумерек. Сюда приезжают со своим запасом алкоголя – вино и водка в местных кафе отдыхающим кажутся дороговатыми, а вот разливное пиво радует дешевизной и прохладой. И по центральной аллее косы от ворот базы отдыха Николаевского судостроительного завода и до местного базарчика гуляют отдыхающие всех возрастов и всех степеней загара, как киевляне по Крещатику. Гуляют от одного кафе до следующего, развлекая себя караоке (3 гривны за песню), вареной кукурузой (те же 3 гривны, но за штучку) или свиным шашлыком (10 гривен за 100 грамм).
Отдых – это деньги, потраченные с удовольствием. Чем больше можно получить удовольствия за те же деньги, тем лучше отдых.
Вот и я успеваю получить по десятку мелких удовольствий каждый день. То сам себе салат из свежих овощей с местного базарчика сделаю – неважно, что в столовой кормят на убой. То пивка с кальмарами возьму и присяду на местном Бродвее. А вечером (южный вечер – главное время суток!) мы с друзьями соберемся за длинным столом на стороне лимана и будем варить уху. Перец и соль по вкусу. Потом воспоминания о прошлых годах, гитара и конкуренция детской дискотеки (с недетскими песнями), расположенной рядом.
Город, даже если его очень любишь, надо на время покидать. Особенно когда в воздухе начинают витать пары асфальта. Мы все вернемся. Кто с дачи, кто с Карпат, кто с Лагерной косы. Мы все соберемся снова в родном городе, и с радостью откроем окна, и выглянем наружу в ожидании золотой киевской осени. Но пока не будем спешить ей навстречу. У нас еще пол-лета. Ну, почти половина. И у нас еще есть право на отдых, которое у нас никто не отбирал.
Июль 2007
Сколько раз можно вернуться в детство?
Психиатр на этот вопрос ответит, скорее всего, однозначно и конкретно. Но мне пока психиатр для ответов на мои вопросы не нужен. Мне как-то особенно легко сейчас на душе, словно душе моей от роду лет шесть-семь и она, ничего вокруг не понимая, всему радуется. Все – это море, мороженое, солнце, арбуз, дыня, лимонад или квас.
Я приехал в Евпаторию после перерыва в сорок один год! Даже как-то боязно было подъезжать на машине к городу. Теоретически я его помню. Я знаю, что мы несколько лет подряд снимали комнатку в старом татарском дворе на три семьи переселенцев из Рязани. Наших хозяев звали тетя Люба и дядя Ваня. Дядя Ваня ходил в тельняшке, и я думал, что он моряк. Он был рыбаком, а работал каким-то техником. Мои родители с ними дружили и в конце каждого отпуска договаривались на следующее лето. Цена за койку была стабильная. В узком дворике под виноградными крышами стояли три стола со скамьями. У каждой из трех живших там семей отдыхали по человек пять-семь. На каждом столике во дворе по вечерам резали арбузы и пили вино. Потом, совсем поздно, под садовой лампочкой с жестяным колпаком соседи-отдыхающие играли в карты. Мы спали с открытыми окнами, и я засыпал под «вист», «пас», «мизер» и «марьяж». Слова, тогда не имевшие для меня значения, казались волшебными заклинаниями. Они меня усыпляли. А рано утром топот ног по тротуару за забором проникал в последние кадры сна и готовил меня к очередному солнечно-морскому дню.
Дядя Ваня и тетя Люба уже умерли. Мы с семьей погуляли по старым татарским улочкам евпаторийского центра. Увидели прекрасно отреставрированные караимские кенассы с просторными дворами ожидания, с мраморными плитами, испещренными надписями на иврите. Прошлись по улице Водоразборной, по улице Эфета. Татарские улочки не прямые, а округлые. При этом одна и та же улочка впадает в перпендикулярную в одном месте, а продолжается дальше в другом. Сразу ее продолжения и не увидишь. Так я и потерялся в 1965 году. Решил пройтись один по улице туда и обратно. Туда прошел, а «обратно» не нашел. Зато нашел милиционера и сообщил ему, что потерялся. И сидел в отделении милиции, пока за мной не пришла мать. Как все было раньше просто. Потерянный шел в милицию, и потерявшие туда шли.
Нынешняя Евпатория – самый дешевый и самый семейный курорт Крыма. Городской пляж, как и раньше, доказательство, что отдых – явление массовое и массам отдыхающих нравится лежать одним плотным слоем на мелком песке. От прогулочного морского флота осталось только два теплохода, но к вечеру в море напротив города становятся то пять, то шесть плавучих дискотек.
И это вполне разумно – зачем мешать городу спать. Акации над улицами поднялись на высоту пятиэтажных домов, и гулять по таким улицам даже в жару – одно удовольствие.
Но самым-самым родным оказался евпаторийский трамвай (видимо, я вообще трамваи люблю!). Он одноколейный с «кармашками», в которые заезжает вагончик, чтобы подождать и пропустить встречный.
Я не спрашивал у местных милиционеров, сколько в среднем детей теряется в их городе за день. Я думаю, что все продолжается, как и прежде. Поменялись денежные знаки, поменялись цены, сменились поколения отдыхающих, и вместе с нами идет к морю бабушка Вера из Харькова с внуком Даником, которая помнит, как ее привозили сюда родители перед войной.
Наши дети в Евпатории пока не терялись. Они стараются от нас не отставать, чтобы не пропустить возможности получить мороженое или молочный коктейль.
А вдоль набережной опрятные негритянки плетут за доступную цену всем желающим девушкам афрокосички. Через каждые триста метров стоит тир, где за пятнадцать гривен можно купить 10 выстрелов по пустым пивным банкам. И для молодых загорелых мачо то тут то там видны электронные пеньки, по которым надо со всей силы лупить кувалдой, чтобы узнать, насколько ты физически силен.
Июль 2007
Восьмое мартобря
Доброе утро и с новым снегом вас. И ничего, что сегодня – самое начало марта, самое начало весны. Снег все равно мокрый, а значит, скорее всего растает. На выезде с Кудрявского спуска на улицу Артема уже три недели продают нелегальные белые подснежники из Красной книги. А в цветочной палатке на Львовской площади (там, где в площадь вливается Ярославов Вал) совершенно легально можно купить вазончик с цветущими крокусами. Заплатили 12 гривен и принесли кусочек весны своей любимой. Даже если в кухне неубрано, такой цветочек оживит любой интерьер. Главное, чтобы подоконник не был загружен посторонними предметами. Подоконник – это же полочка для растений. А растения в доме – это не только лишний кислород для легких. Это – кислород для глаз и души. Не забывайте!
Мне уже вчера звонили посторонние. Спрашивали, что я буду покупать жене на 8 Марта, чем собираюсь ее удивить? Удивить, конечно, можно. Но для этого нужно быть таким безнадежным, чтобы от тебя ничего хорошего или удивительного не ожидали. Попробуй удивить, когда ты стараешься соответствовать определению «нормальный и с чувством юмора»? Безделушки покупать? – Скучно. Цветы дарить? – Прекрасно, но не удивительно. Бочонок с растущей и цветущей розой домой принести? – Уже удивительнее, но тяжеловато. А подарки женщинам должны быть легкие и воздушные. Новый холодильник на 8 Марта не всякая женщина оценит, а девушка может и на порог с холодильником не пустить! Куда приятнее взять и путевочку на двоих в Шарм-эль-Шейх преподнести. Мол, вот тебе в подарок северо-африканское солнце, Красное море, я под боком и прочая экзотика. Тут уже больше неожиданного. Единственная проблема – заплатить за эти путевочки. И еще, хорошо бы предварительно разведать-разузнать, а свободна ли дама вашего сердца на эту неделю?
Если окажется, что на целую неделю она пропасть из дому (с работы) не может, не огорчайтесь. Значит, может пропасть на один вечер. Сотворите тогда праздник по полной европейской программе: сначала кафе – шампанское и мороженое. Потом, на второе – театр. И необязательно Ленком. Можно поддержать и отечественного производителя театрального искусства. Потом ресторанный ужин и под финал – в бар на коктейль. Что у вас будет после коктейля – не мое дело. Главное, такой вечер запомнится надолго. И обойдется даже дешевле, чем путевка в Египет на одного. Намного дешевле.
Ну а если вы одинокий и неповоротливый (или одинокая и неповоротливая), страдаете от мигрени и нуждаетесь в домашнем уходе и ласке? «Заболейте» вовремя, и пускай в праздник вас проведают с цветами, шампанским и конфетами прямо на дому.
Впрочем, я знаю женщин, ненавидящих Восьмое марта. Их, конечно, намного меньше, чем мужчин с такими же радикальными взглядами на Женский праздник. Так что, господа мужчины, не притворяйтесь, что вы целый год ждете этот весенний день, чтобы признаться в любви. Для признаний в любви в нормальном году насчитывается 365 дней. Если будете жить от одного 8 Марта до следующего – жизнь окажется очень короткой.
Март 2007
Пуща-водица
Самый звонкий звук из моего детства, сохранившийся в памяти, это летний звон лесного трамвая. Трамвай номер 12 ездил раньше с вокзала через Куреневку в Пущу-Водицу. Он еще звенит регулярно по Пущанскому лесу, хоть его маршрут давно стал короче. Но теперь он не кажется таким чудесным. А тогда, в начале шестидесятых, когда я учился читать и писать, сидя в беседке во дворе бабушкиного дома, этот трамвай казался единственной связью с «большой землей», с Киевом, куда мы почти не выезжали. Зато Киев и все остальные города съезжались в Пущу-Водицу и рассасывались по санаториям и пионерским лагерям. Тысячи отдыхающих купались в озерах, выстраивались в очереди перед кассами в кинотеатр «Барвинок», шли за товарами в местный универмаг на тринадцатой или четырнадцатой линии, и самые богатые отправлялись в ресторан «Волна» на 9-й линии недалеко от дамбы.
Я только недавно понял, как можно перевести это удивительное название – Пуща-Водица – на немецкий язык так, чтобы немцам все сразу стало понятно. Wald-Baden! Wald – по-немецки «дикий лес», Baden – «купаться». Город Баден-Баден на юге Германии знают многие. В Германии, Чехии, Австрии и Швейцарии вообще очень много Баденов и Бадов: Карлсбад, Лейкербад, Баденвайлер и т. д. Все это модные, дорогие и современные курорты с минеральными водами, озерами, гостиницами и пансионатами. Все, что дано этим городкам природою, есть и в Пуще-Водице, а вот мы, нынешние люди, Пуще-Водице не додали многого, чтобы она, как и в шестидесятые, жила веселой курортной жизнью, привлекая те же тысячи приезжих.
Нет, я не жалуюсь. Жаловаться должны другие. Я просто вспоминаю деревянные крашенные в яркие цвета, чаще в синий, домики Пущи-Водицы, украшенные резными наличниками. Мне повезло, меня первый раз в жизни без взрослых отпускали за хлебом и сахаром-рафинадом в самый красивый киевский гастроном – деревянный мини-дворец синего цвета, с высоким крытым порогом, со скрипевшими деревянными ступеньками. Этот гастроном стоял на углу 6-й линии. В нем и внутри все было из дерева. Он сгорел, когда мне исполнилось 8 или 9. И вместо него построили кирпичную коробочку, которая никогда не задержится в памяти и не украсит детства нынешних малышей.
Но у меня нет желания рассказывать вам о кирпичных или бетонных «коробочках», которыми застраивают пространства вокруг нас. В Пуще-Водице еще остались озера, остались песчаные холмы, заросшие соснами и так напоминающие Прибалтику, Карелию или Финляндию, остались десятки все еще красивых и необычных, но уже ветхих и теперь нежилых или почти не используемых деревянных зданий. И заброшенный парк культуры и отдыха, в котором стоят полурассыпавшиеся скульптурные изображения медведей и оленей, и качели-лодочки, приржавевшие намертво к своим платформам еще в советское время, – все это можно использовать как интересную киноплощадку. Впрочем, с киноиндустрией у нас в стране намного больше проблем, чем с остальными видами искусства. Поэтому про кино – отдельно и в другой раз. А сейчас вернемся к трамваю номер 12. Трамвайные рельсы блестят на летнем солнце так же, как и сорок лет назад. И гудеть они начинают за несколько минут до прихода трамвая. Без этого трамвая в моем детстве недоставало бы удивительных, сказочных звуков и образов. Поэтому прошу вас: возьмите ваших детей или внуков и сядьте на трамвай номер 12. Сделайте себе и им такой подарок, пока лето не закончилось. Вы ведь, наверно, никогда не слышали хор лесных птиц, врывающийся через открытые окна внутрь, в трамвайный салон!
Июль 2007
Дождливый курорт Витстэбл
Исключения часто интереснее правил. Большинство нормальных людей летом стремятся на юг, хотя в природе все организовано несколько иначе. Птицы на юг улетают осенью, чтобы переждать зиму. А весной – назад. Ясно, что природа человеку – не указ. Он от всего хочет самого лучшего – и от погоды, и от природы, и от начальства. Я вот тоже вместо того, чтобы лететь себе в Крым, оказался в Англии, в городке Витстэбл на юго-востоке страны, на берегу моря с видом на устье Темзы. Вода здесь мутно-коричневая, ветер холодный, дождь как из турбодуша. Но что странно – городок этот считается курортным. Здесь и маленькие гостинички, и частные домики в наем, и ресторанчики, и даже центр информации для туристов. А туристов, если присмотреться, не больше пяти десятков в день приезжает. Центральная улица длиной метров в восемьсот, маленькая гавань для рыбацких судов и тут же невзрачное деревянное зданьице в два этажа. На первом – рыбный рынок, на втором – рыбный ресторан. Таких городков вокруг устья Темзы – десятки. У каждого – свое лицо, тщательно подреставрированное местной властью, чтобы взгляд приезжего на нем задержался. Ведь в основном туризм здесь «транзитный». Люди едут вдоль побережья, заезжают в городки и села, осматриваются, выходят прогуляться и перекусить. Это мы тут «безлошадные». Сняли домик на берегу на неделю. Домик называется «Coastguard house», что можно перевести как «Домик берегового патруля». В нем есть чулан с окном и тоже с видом на море, метр на полтора. В нем стул прямо перед окошком. А на подоконнике – три пары биноклей. Один – серьезный, весом в два килограмма, остальные два – детские. Сидишь себе на стуле, поднес бинокль к глазам и за кораблями и лодками наблюдаешь. А если погода ясная, то виден городок Саусэнд на противоположном берегу устья. До него отсюда сорок километров. В домике есть камин и запас дров, чтобы чувствовать себя уютно во время дождливых дней. Мы уже два раза его разжигали. Всю прошлую ночь дул-гудел ураганный ветер, залетал в каминную трубу, завывал. А с утра через порванные ветром облака пытается светить солнце. А мы с детьми ждем, когда успокоится ветер, утихнут волны и начнется отлив. Отлив здесь серьезный, океанский. Море отступает метров на сто пятьдесят. И тогда мы отправляемся на поиски сокровищ. Подбираем со дна ракушки и кусочки старой посуды. Развлечение не только для детей! Уже нашли кусок старинной глиняной пивной бутылки, рыбацкие курительные трубки, донышко от старой чашки с печатью фабрики.
А сегодня, если с погодой повезет больше, чем вчера, то пойдем пешком вдоль моря до следующего городка Хэрн Бэй. Расстояние не большое – около пяти километров, а по дороге на холме над морем будка мороженщика с одним чугунным столиком и пятью стульями. Там дети обязательно захотят привал устроить. Вдоль прибрежной дорожки – деревянные скамейки на чугунных витых ножках. И на каждой скамейке – бронзовая табличка с выгравированной надписью. Все надписи начинаются со слов «В память о…». Больше всего мне нравится одна из них: «В память об Али Эльфи (1915–2005), дедушке, прадедушке, друге, буддисте, анархисте, пламенном болельщике футбольного клуба “Арсенал”».
Эта скамейка стоит всего в пятнадцати минут пешего хода от городка Витстэбл в сторону Хэрн Бэй. Вы тоже можете приехать сюда и посидеть на ней, посмотреть на море и вспомнить о своих дедушках и прадедушках, о всех, кто ушел. В этой традиции меньше пафоса, чем в роскошных памятниках Байкового кладбища. У нас традиционно только на кладбище человек думает о вечном, в Англии о вечном можно думать везде.
В ванной комнате домика, в котором мы сейчас отдыхаем по-английски, вода течет из кранов, сделанных в 1902 году. Сейчас такие краны тоже в моде. Мода только делает вид, что «смотрит в будущее», на самом деле она отталкивается от прошлого. Но, впрочем, меня мода не интересует. Главное, чтобы смеситель, сделанный в 1902 году, исправно работал в июне 2007-го. Главное, чтобы человек делал не то, что модно, а то, что хочется. Главное – чтобы каждый городок создавал или сохранял свое лицо в надежде заинтересовать им заезжего туриста. А может, даже и не это главное. Может, главного и нет вовсе?
Июнь 2007
Привет из Лейпцига
Импульсивная у нас страна получилась. Даже не сама страна, а те, кто ею руководят. То об одном вспомнят и указ подпишут, то о другом. Вот, помнится, в прошлом году президент добровольно, при полном отсутствии давления со стороны украинских читателей, назвал нынешний год, 2007-й, Годом украинской книги. Назвал, ну и ладно. Год ведь не корабль, тут правило – «как назвали – так и поплывет» – не действует. На этой неделе, то есть на исходе третьего месяца Года украинской книги, попросил президент премьер-министра проверить: как ей, украинской книге, живется. Даже не попросил, а сам ему подсказал, что, мол, умирает издательская отрасль. И действительно, нехорошо ведь, если украинская книга умрет в Год украинской книги. Некрасиво! А тут как раз Лейпцигская международная книжная ярмарка закончилась, на которой мне довелось побывать. Там, как и положено, конкурс на лучшую книгу (в полиграфическом смысле, конечно!). Отправился я книги-победители конкурса посмотреть. Тут тебе и китайское издательство, и вьетнамское, и далекая Колумбия, и даже близкая Белоруссия. А родной Украины нет! Спрашиваю у организаторов конкурса:
«А почему книг из Украины тут нет, они ведь не хуже! Сам видел!» – «А нам их на конкурс не представляли!» – отвечают они. Обиделся я за державу и пошел искать украинский стенд с нашими лучшими книгами. Искал-искал и не нашел. Оказалось, не было на ярмарке ни одного украинского издательства, не было и общего государственного стенда. Взгрустнул я, присел за столик у стенда Хорватии. Меня там и кофе угостили, и про новые книги хорватских писателей рассказали, и даже каталог на немецком языке дали с собой, указав, на какие книги надо внимание украинских издателей обратить. Отдохнул я у братьев-хорватов, прогулялся по международному залу ярмарки. Мимо двух огромных выставок прошел: справа – «КНИГИ РОССИИ» написано было, а слева – «КНИГИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА». Вот те на! На немецкой территории страна-соседка с собственным городом конкурирует. Стенд страны – выставка книг в сто квадратных метров – за бюджетные деньги поставлен, а стенд города (такого же размера) – за городские. Ну, думаю, если трудно Украине в Год украинской книги свои литературно-полиграфические достижения за рубежом представлять, то, может, надо бы свойственный нам пафос «приглушить» и в следующий раз привезти туда, в Лейпциг, маленькую выставочку книг под названием «Книги Киева». Ну а писателей, как обычно, иностранные издательства пригласят. На них можно и сэкономить. Вот и в этот раз братья-немцы за свой счет пригласили Сергея Жадана и Ирэну Карпу. Тут их любят и ценят. Тут, в Германии, интерес к украинской книге, как ни странно, растет. Наверно, потому, что никто отдельно взятый год Годом украинской книги не называл. Что такое год с точки зрения вечности или литературы? Одно мгновение! Вот и у нашего Года книги будет одно главное мгновение – Украина приглашена в качестве почетного гостя на Варшавскую международную ярмарку в конце мая. То есть почти завтра. Посмотрим, как она себя там покажет. А пока суд да время и выходные впереди, возьмите в руки какую-нибудь новую украинскую книжку! Чтение, в отличие от телевизора, успокаивает нервную систему.
Март 2007
Варшава
Со времен советских не видел я такого расслабленного и, в положительном смысле, мещанского народного гуляния, как в последние выходные в Варшаве. Город, отогретый майским солнцем, просто расцвел. Варшавяне разбрелись по паркам и скверам, и меня мой знакомый, польский писатель Веслав Романовский, повез в королевский парк Лаженки. Там тебе и архитектура XVIII–XIX веков, и озера с утками, и театр со сценой на воде, и фазаны с павлинами. И кафе под открытым небом, где мы не преминули посидеть и о наших странах побеседовать. Но о беседах чуть позже. В полдень в воскресенье на другой театральной площадке в том же парке перед огромным фонтаном играл на рояле американский пианист Дэвид Нортингтон. Играл вальсы Шопена, созданные в начале тридцатых годах XIX века. Спонсором регулярной «шопенианы» оказался нефтяной концерн «Орлен», а пианиста пригласило посольство США. Мы сидели на траве с Веславом и его четырехлетней дочуркой Евой и с удовольствием слушали музыку. Шопен только усиливал внешнее ощущение социального мира и спокойствия в Польше. Ничего не скажешь: Европа Европой. Вечером в гостинице решил перед сном телевизор посмотреть. А там такие политические страсти кипят! Партия двух близнецов подбрасывает журналистам досье на разных деятелей с информацией об их давнем сотрудничестве с польским КГБ, тележурналисты их отлавливают, просят в камеру прокомментировать. Те, бедные и давно не молодые, что-то в ответ лепечут. Общество за этим цирком наблюдает, молодежь вообще не понимает: к чему все это. Послушал я доводы разных политкомментаторов, посмотрел на «героев» и жертв политической борьбы в нынешней Польше и понял: братья мы навек! У них в политике дерутся, а народ по паркам гуляет. И у нас в политике дерутся, а народ идет в кино на «Шрека-3». Вот она, нормальная европейская жизнь.
Кстати, Украина в эти дни в Польше прозвучала. Прозвучала по-разному, но об украинских писателях, приехавших в качестве почетных гостей Варшавской Международной книжной выставки, писали больше, чем о не приехавших украинских политиках, И тут оказалось, что мы незаметно для себя Швейцарию обогнали. В прошлом году Швейцария была почетным гостем книжной выставки, но польская пресса Швейцарию своим вниманием не побаловала. Швейцария Польше не соседка и не родственник. А вот мы полякам не безразличны. Так что и к книгам украинским интерес был заметный, и к писателям. Приятно было видеть очередь к Тарасу Прохасько за автографом. Приятно было, когда польские журналисты вслух удивлялись: «Откуда это в Украине такое интересное поколение молодых писателей?» Ну что на это было ответить?
Конечно, писатели – не мох и от сырости не возникают. Чаще всего интересные писатели появляются в моменты исторических потрясений. В Польше вот тоже «трясет», но в литературе как-то спокойно. Значит, трясет не по-настоящему. Ну, а у нас «трясет» посильнее, но мы – народ к потрясениям привычный.
Закончилась Международная книжная выставка в Варшаве.
Май 2007
О пользе туризма
Киев постепенно становится центром политического туризма, что не так уж и плохо для страны. Внутренний туризм у нас не развит. Многие украинские южане никогда не бывали на севере страны, хотя многие с севера отдыхали на юге. Но отдых – это впереди. До лета надо еще потерпеть и дожди, и рукотворные неестественные катаклизмы. Хотя календарь – штука строгая. Придет пора садить картошку, и народ посмотрит себе под ноги и подумает о будущем. Не о том, которое в разные розовые оттенки описывают политики, а о зиме и о пище.
Если я не ошибаюсь, в 1855 году в Ирландии случился неурожай картошки. Местные помещики предчувствовали приближение картофельных бунтов и решили просто избавиться от голодных крестьян. Взяли и посоветовали им эмигрировать в Америку. Некоторые для этого даже корабли наняли. Так из 6 или 7 миллионов населения в далекую Америку уехала почти половина. Картофельных бунтов почти не было, зато Америка получила новый импульс к развитию. Ирландцы – народ трудолюбивый, веселый и находчивый. Нынешний Нью-Йорк во многом обязан той ирландской эмиграции. Я не думаю, что в то время была в ходу фраза «уехать на Запад», но в реальности так и случилось. Ирландцы ради лучшей жизни уехали на Запад. Так уж получается, что у каждой страны – свой Запад. Для ГДР Западом была ФРГ, для Польши – ГДР. И всегда, даже внутри страны, Восток и Запад отличаются и часто недолюбливают друг друга. Между восточными и западными немцами до сих пор возникают разногласия, да и на бытовом уровне в ходу клички «осси» (с Востока) и «весси» (с Запада). Ну точь-в-точь, как у нас: «захидняки» и «схидняки».
Я вот сижу и пишу эти строчки в швейцарской гостинице, в столице страны Берн. За окном просыпается город. Чистенький, ухоженный, небольшой. Никогда не скажешь, что это столица. К тому же и международного аэропорта здесь нет. Он в Цюрихе, а до Цюриха больше часа на поезде. Многие думают, что Цюрих и есть столица. Там и шума больше, и ночная жизнь кипит, и по ночам колесит по городу трамвай-ресторан с хорошей швейцарской кухней.
Я не знаю, чего не хватает Киеву. Иногда кажется, что здравого смысла, иногда не хватает туристов, иногда – просто трамвая-ресторана. Хотя, с другой стороны, в Киеве есть все. Киев притягивает и иногородних заробитчан, и приезжих карманников. И создает иллюзию богатой страны, потому что те иностранцы, которые приезжают только в Киев и никогда не попадают в Новоднестровск или в Енакиево, думают, что вся страна – как Киев. Современная, сытая и не скучная. А мне не хочется никого обманывать. И себя не хочется обманывать. Мы, украинцы, уже который год подряд садим все меньше картошки, едим все больше голландских яблок и все чаще уезжаем на Запад, чтобы укрепить экономику других стран. Я думаю, что у многих молодых политических туристов, наполнивших в эти дни город, витрины киевских магазинов могут вызывать и зависть, и раздражение, и злобу. Главное, чтобы эти чувства не стали проявлением «классового сознания». А вообще-то хорошо было бы, если б организаторы этих массовых экскурсий вставили в программу пребывания гостей города посещение и Лавры, и музеев, и других памятных мест. Из любой, даже политической акции, надо стараться извлекать пользу. Не только материальную, но и образовательную.
Апрель 2007
Нужны ли нам древние греки?
За окошком – хмурое море и хмурое небо. Накрапывает дождик. Мы с сыном написали записку неизвестному другу. На двух языках. Написали наш имэйл и попросили сообщить, куда дошла наша весточка. Потом сунули ее в пустую бутылку из-под пепси, и я забросил ее в море. Ветер, веющий с берега, сразу покатил ее через гребешки невысоких волн в сторону горизонта… Посмотрим, как работает морская почта. А пока собираем вещи и готовимся к завтрашнему отъезду. Лето еще не заканчивается, но наше время на Очаковском берегу вышло. Что мы успели? Сплавали на остров Березань. Проведали памятник лейтенанту Шмидту и трем его соратникам по казни. Памятник-стела уже осыпается. Сверху торчат куски арматуры, на который в другой стране в другое время был «посажен» бетон. Советское прошлое постепенно смешивается с древней антикой. Остров Березань когда-то был полуостровом, на котором древние греки в VI веке до нашей эры обосновали перевалочную базу по колонизации Северного Причерноморья. Там ни одного деревца, нет пресной воды, но студенты-археологи, живущие в палатках в спартанских условиях, выглядят довольными и счастливыми. Пока страна борется с временными трудностями, их руки вытаскивают из земли кусочки бессомненной исторической ценности. Руководитель экспедиции – молодой ученый из Петербурга раскладывает черепки древней керамики по векам. Пятый век до нашей эры в левую кучку, третий – в правую. Этих кучек там столько, что осколками амфор вымощена тропинка от берега к крепости, которую построили, чтобы проверять фортификационные качества бетона. Построили, а потом бомбили, обстреливали. В минуты затишья советские военные специалисты подходили к укреплениям с циркулем, его тонким жалом замеряли глубину дырок от пуль и различных снарядов. Сквозные отверстия замеряли, видимо, чем-то другим. Как тщетны были их исследования! Еще более тщетны, чем усилия древних греков. Они думали, что пришли надолго. Впрочем, в реальном времени им удалось ладить с местными племенами несколько веков, основать свои города. Построить Ольвию, где теперь вас встречает молодой охранник с автоматом Калашникова на груди и показывает, куда идти, чтобы купить входной билет на территорию. Билеты продаются конкретно в бухгалтерии, после чего тот же охранник сообщает, что идти можно только по коротком маршруту. Порадовало, что когда мы туда приехали, у ворот музея-заповедника «Ольвия» стояло три экскурсионных «Икаруса», а короткий маршрут был заполнен веселыми школьниками. А не порадовало, что за все годы украинской независимости археологи добавили к раскопанным прежде (начиная с середины XIX века) пяти процентам города едва ли еще один процент. Не нужны нам, видимо, древние греки с их историей, которая вклинилась случайно в историю нашей земли. Вот жителям Триполья – привилегии. Их, по-настоящему ничего о них не зная, будем раскапывать и поднимать. Избирательная археология ничем не лучше всего остального избирательного. Истории не бывает хорошей и плохой, она бывает объективная (редко) и подложенная под идеологию, под мифологию. Я спросил охранника: «Зачем в музее-заповеднике ходить с автоматом Калашникова? Ведь стрелять тут, наверно, нельзя!» Он терпеливо объяснил, что раньше сюда прилетали то один, то два вертолета с «черными» археологами и с ребятами в камуфляже и с автоматами. Копали до утра, потом грузили трофеи в крылатые машины и улетали. А теперь, мол, не прилетают. «Это все военные, – рассказывал охранник. – Больше здесь рядом ни у кого вертолетов нет!» Бог его знает, были ли это военные, но одна из пожилых научных сотрудниц музея-заповедника историю подтвердила. Но я, впрочем, не об этом. Представьте себе, на территории вашей страны лежит целый древнегреческий город, который можно раскопать, укрепить и восстановить некоторые постройки и показать всему миру. И тем самым поднять и дух, и экономику этого заповедного края. Собственно, там уже есть на что смотреть – и алтарь для жертвоприношений, и два отлично сохранившихся подкурганных склепа с захоронениями знатных горожан, и целый квартал из пяти домов, и складские постройки на самом берегу моря. Приезжайте и смотрите! Хотя бы для того, чтобы понять, что мы на нашей земле – не первые и не вторые и мы должны хоть иногда сравнивать наш собственный цивилизационно-культурный вклад с тем, что вложили в нашу землю древние греки.
Август 2008
Путешествие из Петербурга в Москву
Если ехать на старенькой «Ладе» по России, то и тебя никто не заметит и ты ничему особенно не удивишься. Ведь между автомобилем «Лада» и Россией – полная гармония. Другое дело, когда «въезжаешь» в Россию на новеньком ярко раскрашенном «мерседесе»! Я представляю себе это ощущение, хотя лично его и не пережил. Семьдесят «мерседесов» с собственным бензозаправщиком въехали в Россию без меня. На машину под номером 69 я садился уже в Петербурге после торжественной передачи ключей зажигания экипажами, ехавшими от Парижа до Питера, нам, экипажам, которые продолжат путь до Уральских гор и их столицы Екатеринбурга.
Весь маршрут пробега: Париж – Пекин, но от начала до конца ехали только работники службы технической поддержки, самый главный водитель и организатор пробега Йоханнес, президент отделения «Даймлер Крайслер» в Таиланде 70-летний немец Карл-Хайнц (ему от Пекина домой в Бангкок все-таки ближе, чем от Екатеринбурга) и еще пару человек. Остальные, в том числе и я, участвовали только в одном из пяти этапов пробега. Среди участников – представители 23 стран. Заметив в рекламных материалах украинский флаг, я тут же заинтересовался: а кто из Украины? – Как кто?! Ты! – ответили мне. А я думал, что в конкурсе, объявленном полгода назад фирмой «Даймлер Крайслер» в Интернете, принимали участие и мои соотечественники. Может, все-таки и принимали, но выиграли или нет – пока сказать не могу. Знаю только, что во втором этапе пробега я был единственным представителем Украины. Но меня пригласили в качестве писателя путевых заметок, так что я шел вне конкурса. А вот в Европе в конкурсе приняли участие больше 50 тысяч желавших поехать до Пекина. Посылали свои резюме, признания в любви к машинам «мерседес» и так далее. Потом из этих участников выбрали около 5 сотен и пригласили в Штутгарт, столицу «мерседеса». Там проходили собеседования, медосмотры, проверки водительских навыков. И наконец, в результате всех этих действий возник малый водительский интернационал. В нашем этапе участвовали один эстонец и один литовец (кстати, оба инженера), три поляка, один южноафриканец, четыре швейцарца, 6 американцев и так далее. Но больше всех – немцев. Был и российский экипаж – два молоденьких парня, регулярно позировавших с полотнищем российского триколора перед фотокамерами.
Питерский прием все запомнят надолго. Отель «Гранд Европа» на Невском. Ужин в мраморном дворце – здании музея Людвига. Получение экипировки – фирменных курток, перчаток, шапочек, рюкзаков с небьющимися термосами. Инструктаж, на котором после общего введения в курс происходящего «главный водитель» Johannes Reifenrath несколько раз предупредил всех: «Все! Европа закончилась! Будьте начеку! Плохие дороги, непредсказуемые водители, непредсказуемые гаишники». На его лице прочитывалось беспокойство о том, что не все машины могут доехать до Урала. В какой-то момент это беспокойство передалось и вновь прибывшим участникам. Все стали серьезнее и задумчивее. Словно внезапно поняли, что на какое-то время становятся космонавтами-исследователям незнакомой и опасной планеты.
А на следующее утро в 8-00 все уже были на Исаковской площади, откуда стартовал в сторону Москвы второй этап пробега. Я уже познакомился со своим напарником по машине – Оливером из Швейцарии. Вот-вот должен был появиться и третий член экипажа – житель Нью-Йорка Джо. Однако ехать с нами до Москвы ему было не суждено. Последний раз его видели в баре гостиницы в три часа утра. Его поиски не увенчались успехом, и мы, прождав полтора часа, поехали вдвоем, считая Джо первой жертвой мало изученной планеты Россия.
Когда Питер остался позади, серое небо неожиданно наклонилось и зависло над самой дорогой. Дорога заставила вспомнить вечерний инструктаж – сплошные выбоины и ямы. По обе стороны замелькали деревянные дома. И жилые, и заброшенные. Иногда заброшенных срубов было больше, чем жилых. Темное от сырости дерево фасадов навевало осенние мысли. Великая Питерская метрополия теперь казалась заграницей. Мы ехали по другой земле, по другой стране. По той Руси, которая вряд ли изменилась с 1917 года. Но и это впечатление не оказалось устойчивым, и мой попутчик из Цюриха Оливер то и дело крутил от удивления головой, видя европейского дизайна заправку в окружении покосившихся избушек с пустыми глазницами окон.
Придорожная торговля, такая привычная на Украине, здесь отличалась скромностью и простотой. С удивительной регулярностью мы проезжали мимо небольших самодельных столиков, на которых стояли огромные старорежимные самовары. Возле каждого из них дежурила женщина, укутанная в несколько слоев одежды, а оттого сама тоже выглядевшая, как самовар. Из трубы самовара шел темный угольный дым. Рядом на столе неприметно лежали несколько пирожков, как бы подчеркивая тот факт, что самое главное в российской дороге – это чай. Остальное – излишества. Правда, излишества продавались тоже, но отдельно и в трехлитровых банках. Слова «КЛЮКВА» и «БРУСНИКА» были написаны огромными буквами на картонках или фанерках, прибитых к дереву. А уже под вывесками на деревянных лавках стояли наполненные трехлитровки под присмотром хорошо укутанных в одежное тепло бабушек и женщин.
Дорога иногда становилась лучше, и, как это ни странно, бабушек с самоварами на этих участках дороги было меньше. Словно они понимали, что только на плохой дороге водитель легко и с удовольствием тормознет машину возле их самовара. На хорошей он будет лететь, как птица, пока из-за какого-нибудь куста не выскочит жизнерадостный гаишник с полосатой палкой и не прервет его полет. Кстати, штрафы за превышение скорости у водителей вызывали улыбку. Но это у тех, кто понимал русский язык. За превышение скорости на 25 км гаишники требовали всего «официальные» 100 рублей (около 3 евро). Те, кто русского не понимал, нервно отдавали не понимавшим ни английского, ни немецкого, ни других языков, кроме родного, гаишникам то 10, то 20 долларов США и, довольные, что дешево отделались, ехали дальше. Вскоре многие водители поняли «язык фар», используемый всеми мест ными водителями, и стали экономить на штрафах. В России, как и на Украине, водители предупреждают друг друга о засадах гаишников с радарами миганием фар дальнего света.
В километрах трехстах от Питера начались «рыбные» села. Над заборами и у калиток на больших кусках картона огромными буквами по-русски были написаны названия различных рыб, которые тут же, по-видимому, ловились, коптились и продавались.
Мы остановились в селе ЗАВИДОВО (от слова «завидовать») у одного из рыбных дворов. Женщина, увидев мой фотоаппарат, нацеленный на ее дом и на рекламное объявление, тут же запротестовала: «Нечего фотографировать, у меня не дворец!» Пришлось пройти двадцать метров до следующего импровизированного рыбного прилавка. Там хозяйка оказалась приветливее. Первым делом повела меня во двор, где под навесом на деревянной лавке лежали копченые рыбины, накрытые куском ткани. Она аккуратно подняла ткань. «Возьмите вот этого угря – всего 1500 рублей!» Цена рыбы явно зависела от марки машины, на которой приехал потенциальный покупатель. Когда она поняла, что по-русски я говорю без акцента, цена упала до 1000. Копченый угорь длиной около метра мне был не нужен, но из вежливости я купил у нее за 100 рублей копченую рыбку небольшого размера, а за это получил право бесплатно сфотографироваться с угрем, которым она явно гордилась.
Но рыба рыбой, а самое яркое впечатление на этой дороге на нас с Оливером произвели шедшие в сторону Питера православные паломники. Их было не так много, около десятка. Мужчины в монашеских рясах, женщины в простой одежде, на головах – платки. Один паломник нес хоругвь, другой – икону. Увидев нас, они остановились, и тот, кто нес икону, обратил ее ликом на нашу машину, словно она излучала особую духовную радиацию, изгоняющую бесов из иностранных машин, едущих по России. Эдакая духовная дезинфекция. Уже когда наше путешествие благополучно подошло к концу, я вспомнил эту икону и решил, что паломник просто благословил нас на безопасную дорогу. Но тогда эта группа паломников, бредущая среди луж по обочине шоссе, показалась мне недобрым предзнаменованием.
Москва началась внезапно, словно мы перескочили из одной эпохи в другую и на смену одноэтажным невзрачным домикам вдруг пришли многоэтажные спальные районы Москвы. Темный вечер остался позади. Над Москвой «светило» искусственное электрическое солнце, чтобы никто не мог потом сказать, что он не видел нового рассвета новой России. В этот момент возникло у меня в душе сожаление. Сожаление о том, что Москва – не торт, который можно было бы нарезать мелкими ломтиками и разнести по всей России, чтобы другая, деревянная, залуженная от осенних дождей и отсутствия канализации Россия тоже примерила на себя московские энергию, богатство и оптимизм.
Вечером участники автопробега разбрелись по Красной площади и по прилегающим маленьким улочкам. Я решил прогуляться по Варварке, одной из первых улочек Москвы тех времен, когда границы города проходили по границам нынешнего Кремля. Первый английский двор, боярские палаты XV века. А за ними под яркими лучами прожекторов сотни людей, работавших в три смены, занимались сносом бывшей самой большой и самой центральной гостиницы «Россия». Я останавливался в ней однажды в восьмидесятых годах. Мой номер, кажется, располагался на девятом этаже, и я помню, как шел до него минут пятнадцать по бесконечному коридору. Помню, как на следующее утро те же минут пятнадцать не мог найти свой зал для завтраков. Этим вечером девятый этаж бывшей главной гостиницы СССР уже был разобран. Архитектурная революция в Москве набирает темпы. Новые здания «наезжают» на старинные усадьбы. На каждой улице что-то строится или перестраивается.
Рано утром я отправился на Старый Арбат, и бродил по нему около часа, наблюдая, как пробуждается самая популярная улица Москвы. Первыми на ней появились таджики и узбеки. Они подметали, мыли Старый Арбат, вывозили из двориков и переулков торговые прилавки и картонные коробки с матрешками и прочими сувенирами. При этом негромко переговаривались между собой на таджикском или узбекском. Потом мимо меня прошло деловитой походкой несколько американцев и англичан. Русская речь послышалась на Арбате чуть позже. Москвичи спят дольше и живут намного лучше, чем мигранты, заполняющие непривлекательные для русских рабочие вакансии. Москву теперь подметают и обслуживают жители Средней Азии, а среди обеспеченных москвичей появилась мода на прислугу из Филиппин, Индонезии и Малайзии. Предпочтение отдается молодым, не говорящим по-русски женщинам. Получают они в среднем 600 долларов в месяц и из квартир, в которых работают, обычно не выходят из-за незнания русского языка и страха перед огромным городом. Недавно в Москве произошел курьезный случай – одна женщина объявила в розыск свою домработницу-филиппинку, которая после того, как хозяйка ее отчитала за мелкий недосмотр, убежал из дома в одном халатике. После двух часов поисков ее нашли в соседнем парадном. Оказалось, что не говорящая по-русски филиппинка решила, что хозяйка собирается ее убить. Обычный русский разговор «на повышенных тонах» для жителей Филиппин кажется крайней формой выражения ненависти, после которого может следовать только убийство того, кого так «ненавидят».
Октябрь 2005
От Казани на восток
Республика Татарстан может похвастаться и нефтью, и газом, и Казанским кремлем, на территории которого кроме православных церквей стоит недавно отстроенная самая большая мечеть на территории России. Там же находится памятник, где русский стоит рядом с татарином, и, как прочитывается на их лицах, они вот-вот будут строить общее государство. Тут надо знать всего лишь одну деталь – Россия захватила Казанское ханство в XVI веке и с тех пор эти земли были неотъемлемой частью Российской империи, которая сейчас называется Российская Федерация. Центр Казани своей яркостью и пешеходностью поразил даже американца Джо, догнавшего наш экипаж на самолете и от Москвы на восток ехавшего с нами. Казино, клубы, бутики и торговые центры, а в сердце всего этого – роскошный палас-отель «Шаляпин», в котором отдыхали перед продолжением дальней дороги участники автопробега. Пытаясь посмотреть на не-яркую Казань, я отошел на полкилометра в сторону сумрачных обычных улочек. Тут же заметил дежуривших у невзрачной пивной милиционеров, сжимавших в руках резиновые дубинки. Ясное дело, порядок надо охранять. Нескоро ведь «огни большого города» с центральной улицы Баумана переползут на недоосвещеную часть Казани. Так думал я, пока не набрел на доску объявлений, где одно из объявлений разбудило мое воображение. Кто-то очень хотел купить железнодорожную ветку вместе с землей. «Молодец! – одобрил я желание неизвестного покупателя. – Ветки надо покупать, особенно железнодорожные. Расстояния в России не уменьшатся и будут только дорожать!»
Ноги вывели меня на другую ярко освещенную улицу. Я зашел в кафе, взял себе горячего шоколада и, попивая его, слушал, как легко перескакивают молодые официанты с русского на татарский и обратно. Татарские девушки и женщины хиджабов здесь не носят, да и в самую большую в России мечеть меня впустили охотно, провели на балкон «для туристов и прессы». Именно так эта внутренняя терраса называется. Во время мусульманских праздников в эту мечеть приходит до 2500 человек, а для остальных ведется телетрансляция как раз с этого «балкона для туристов и прессы».
Утром следующего дня наш путь лежал на восток. Деревни по обе стороны дороги не особенно отличались от нижегородских, но заметно увеличилось количество кирпичных домов, да и заборы с воротами выглядели презентабельней. Мимо пронеслась заправка с пристроенной маленькой мечетью. Через километров пятьдесят – еще одна мечеть, в этот раз построенная на «обеденном» дворике среди нескольких придорожных кафе. На всем пути от Казани и до границы с Удмуртией удивляло количество татарских гаишников. Они с радостью тормозили «мерседесы», и было трудно понять, чего они хотят больше: пообщаться или выудить у заезжих иностранцев штрафы за быструю езду. «Какой русский не любит быстрой езды!» – писал когда-то великий украинец Гоголь. Так вот, наши швейцарцы, французы и немцы в этом смысле тоже оказались не хуже русских.
Так и не заметив признаков исламского фундаментализма и попрощавшись в мыслях с татарскими гаишниками, мы покинули земли Татарстана и въехали в Удмуртию. Прямо на границе республики нас уже ждали. Глава администрации приграничного района с помощниками и помощницами, стоявшими возле огромного самовара. Рядом на столах – национальные пирожки. А для украшения – самодеятельный ансамбль удмуртской песни и пляски. Настоящее русское гостеприимство оказалось удмуртским. Посреди снега, на бетонной площадке перед бетонным же символом новой республики, оказавшейся на нашем пути, русские удмурты устроили нам концерт и чаепитие. Яркие национальные костюмы на фоне заснеженной земли и дороги согревали настроение, чай согревал тело. Народный ансамбль решил «зажечь» гостей, и даже американец Джо, не очень общительный, и тот пустился в пляс.
Здесь, в Удмуртии, заканчивалась территория русской березы, густо росшей вдоль дороги на всем ее протяжении от самой Москвы. Начинались ели и сосны. Деревни встречались значительно реже, чем прежде. Зато дороги были отличные, хотя, несмотря на их качество, нам то и дело попадались грузовики и длинные трейлеры, слетевшие с шоссе в заснеженные кюветы. Ну и, само собой, кресты и условные могилы на местах аварий, встречавшиеся по обе стороны дороги с заметной регулярностью, то и дело заставляли водителей притормаживать и быть осторожнее. В России не любят правил вообще, а правил дорожного движения особенно. Поэтому просто быть осторожным и аккуратным на дороге – этого мало. Надо еще следить за другими машинами и пропускать вперед тех, кто очень спешит.
За сто с лишним километров до Екатеринбурга слева от дороги на холме стоит огромный пограничный столб из бетона, отмечающий границу между Европой и Азией. Хорошо, что в Брюсселе об этом столбе не знают. Если бы они там знали, где заканчивается Европа, то ночные кошмары им можно было бы гарантировать. Ведь большая часть географической Европы к «брюссельской» цивилизации никакого отношения не имеет.
Зато Екатеринбург с его 1 миллионом 300 тысячами населения оказался совершенно европейским городом.
В небольшом торговом центре находились сразу два бутика, в которых продавались мобильные телефоны «Вирту». Город богатый и спокойный, в отличие от богатой и беспокойной Москвы. Здесь, в подвале Дома Ипатьева, в 1918 году расстреляли царскую семью. Теперь на этом месте построен новый собор, который так и называется – Спаса-на крови. Под Екатеринбургом в селе Ганина Яма, там, где большевики сожгли останки членов царской семьи, уже 6 лет как строится огромный деревянный монастырь. Сейчас в нем насчитывается 9 церквей. Сюда привозят школьные экскурсии. Местные монахи исполняют роль гидов. Заводят детей в церкви, показывают чудодейственные иконы, а также чудом сохранившуюся икону, принадлежавшую царской семье. Деньги на постройку монастыря дал местный металлургический комбинат. В Екатеринбурге десятки больших заводов и комбинатов. Местную пивоварню купила фирма «Хайнекен». В английском пабе, куда я зашел под вечер, больше половины посетителей оказались англичанами, немцами и американцами, не имевшими никакого отношения к нашему автопробегу. Город растет, развивается, дорожает. В ресторане гостиницы «Атриум», где мы ночевали, средний ужин стоил 80 евро, а самая дешевая бутылка вина – 100 евро. Средняя зарплата местных жителей – 400–500 евро в месяц, что для России совсем неплохо.
В Екатеринбурге в местном цирке мы отдали ключи следующим экипажам. Им предстояло ехать до Алматы. Перед нами выступили цирковые слоны, верблюды, собаки и один клоун. Странное ощущение немного беспокоило душу – мои ожидания были немного обмануты. Все прошло гладко, никаких бурых медведей на улицах городов и никакой русской мафии, заманивающей новенькие «мерседесы» в ловушки на безлюдных участках дороги. И как-то слишком все цивилизованно, если учитывать расстояние между Москвой и Екатеринбургом. Так я думал вечером, решая: ложиться спать или нет. Ведь в четыре часа утра надо было ехать в аэропорт на прямой рейс во Франкфурт. Решил не ложиться.
Поделиться книгой: