Мальчишка был убит в Иркутске. Ему семнадцать лет всего. Как жемчуга на чистом блюдце, Блестели зубы У него. Над ним неделю измывался Японский офицер в тюрьме, А он все время улыбался: Мол, «ничего не понимэ». К нему водили мать из дому. Водили раз, Водили пять. А он: — Мы вовсе незнакомы!.. — И улыбается опять. Ему японская «микада» Грозит, кричит: — Признайся сам!.. — И били мальчика прикладом По знаменитым жемчугам. Но комсомольцы На допросе Не трусят И не говорят. Недаром красный орден носят Они пятнадцать лет подряд. …Когда смолкает город сонный И на дела выходит вор, В одной рубашке и в кальсонах Его внесли в тюремный двор. Но коммунисты На расстреле Не опускают в землю глаз! Недаром люди песни пели И детям говорят про нас. И он погиб, судьбу приемля, Как подобает молодым: Лицом вперед, Обнявши землю, Которой мы не отдадим! 1934
Сестра
Когда, упав на поле боя — И не в стихах, а наяву, — Я вдруг увидел над собою Живого взгляда синеву, Когда склонилась надо мною Страданья моего сестра, — Боль сразу стала не такою: Не так сильна, не так остра. Меня как будто оросили Живой и мертвою водой, Как будто надо мной Россия Склонилась русой головой!.. 1942
Пейзаж
Полей предвечерняя небыль, Похода раз меренный шаг; Пыля, пробирается в небо Войны бесконечный большак. Белеет старинная церковь Над тихой и мирной рекой, На куполе медленно меркнет Степного заката покой. Но с мирной природою в споре, Как грозного времени тень, Чернеет народное горе Спаленных войной деревень. Чернеет и оправа и слева… И слышно, как там, впереди, Огонь орудийного гнева Гудит у России в груди! 1943
Русская песня
Не звали нас и не просили, Мы сами встали и пошли. Судьбу свою в судьбе России Глазами сердца мы прочли. Мы будем жить, как наши предки, К добру и подвигу спеша: Свободно жить! Неволи, клетки Не терпит русская душа. Над нами ясность небосвода. Могуч народ и коренаст. Дубрава, степь… Сама природа Солдатской чести учит нас! Мы на свои леса и воды Как на своих друзей глядим. И благородных чувств природы, Как дружбы, мы не предадим… Не рвемся мы в чужие страны, Но сердцем чистым и простым Родной земли живые раны Мы не забудем, не простим. Недаром так упрямы ноги, Недаром люди так сильны, Недаром люди и дороги На запад так устремлены! 1943
Послушай меня
Послушай меня, я оттуда приехал, Где, кажется, люди тверды, как гранит, Где гневной России громовое эхо, Вперед продвигаясь, над миром гремит, Где слева окопы, а оправа — болота, Где люди в соседстве воды и гранат Короткие письма и скромные фото, Как копии счастья, в планшетах хранят. Здесь громкие речи, товарищ, не в моде, Крикливые песни совсем не в ходу, Любимую песню здесь люди заводят — Бывает — у смерти самой на виду! И если тебя у костра попросили Прочесть, как здесь принято, что-то свое — Прочти им, без крика, стихи о России, О чувствах России к солдатам ее. Как любят их дети, как помнят их жены… И станут тебе моментально слышны И снег и деревья — весь слух напряженный Овеянной стужей лесной тишины. И как бы при звуках родной им трехрядка, Словам твоей правды поверив не вдруг, Веселый огонь молодой переглядки, Искрясь, облетит их внимательный круг. И кто-то дровец, оживляясь, подбросит, И кто-то смущенно оправит ружье, И кто-то любимую песню запросит, И кто-то тотчас же затянет ее… В холодных порядках серебряной чащи Осыплется пепел с верхушек седых: Как будто простое, солдатское счастье Горячим дыханьем коснется и их. А русская песня, что с кривдой не в мире, Пойдет между тем замирать на лету… Потом, разрастаясь все шире и шире, Как храбрый разведчик, уйдет в темноту. 1944
Затишье
Он душу младую
В объятиях нес…
М. Лермонтов Над землянкой в синей бездне И покой и тишина. Орденами всех созвездий Ночь бойца награждена. Голосок на левом фланге. То ли девушка поет, То ли лермонтовский ангел Продолжает свой полет… Вслед за песней выстрел треснет — Звук оборванной струны. Это выстрелят по песне С той, с немецкой стороны. Голосок на левом фланге Оборвется, смолкнет вдруг… Будто лермонтовский ангел Душу выронил из рук… 1942
Проводы
Удаляясь быстро-быстро, Опускался поезд вниз, Отставая, дым и искры Вслед за поездом гнались. Песня слышалась недолго, И она в конце концов За шлагбаумом умолкла Вместе с гомоном бойцов… Тихо стало на перроне, Только слух и только взгляд: Люди слова не проронят, Только вдаль тепло глядят. Так тепло глядят и строго (С теплотой глядишь и ты), Что бойцам на всю дорогу Хватит этой теплоты. 1942
Ты пишешь мне письмо
На улице полночь. Свеча догорает. Высокие звезды видны. Ты пишешь письмо мне, моя дорогая, В пылающий адрес войны. Как долго ты пишешь его, дорогая, Окончишь и примешься вновь. Зато я уверен: к переднему краю Прорвется такая любовь! …Давно мы из дома. Огни наших комнат За дымом войны не видны. Но тот, кого любят, Но тот, кого помнят, Как дома и в дыме войны! Теплее на фронте от ласковых писем. Читая, за каждой строкой Любимую видишь И родину слышишь, Как голос за тонкой стеной… Мы скоро вернемся. Я знаю. Я верю, Что время такое придет: Останутся грусть и разлука за дверью, А в дом только радость войдет. И как-нибудь вечером вместе с тобою, К плечу прижимаясь плечом, Мы сядем и письма, как летопись боя, Как хронику чувств, перечтем… 1942
Если будешь ранен, милый, на войне
…Если будешь ранен, милый, на войне, Напиши об этом непременно мне. Я тебе отвечу В тот же самый вечер. Это будет теплый, ласковый ответ: Мол, проходят раны Поздно или рано, А любовь, мой милый, не проходит, нет! Может быть, изменишь, встретишься с другой — И об этом пишут в письмах, дорогой! — Напиши… Отвечу… Ну, не в тот же вечер… Только будь уверен, что ответ придет: Мол, и эта рана Поздно или рано, Погрущу, поплачу… все-таки пройдет. Но в письме не вздумай заикнуться мне О другой измене — клятве на войне. Ни в какой я вечер Трусу не отвечу. У меня для труса есть один ответ: Все проходят раны Поздно или рано, Но презренье к трусу не проходит, нет! 1941
«Лампы неуверенное пламя…»
Лампы неуверенное пламя, Непогодь играет на трубе… Ласковыми, нежными руками Память прикасается к тебе. К изголовью тихому постели Сердце направляет свой полет. Фронтовая музыка метели О тебе мне, милая, поет. Ничего любовь не позабыла, Прежнему по-прежнему верна: Ранила ее, но не убила И не искалечила война. Помню все: и голос твой, и руки, Каждый звук минувших помню дней! В мягком свете грусти и разлуки Прошлое дороже и видней. За войну мы только стали ближе. Ласковей. Прямей. И оттого Сквозь метель войны, мой друг, я вижу Встречи нашей нежной торжество. Оттого и лампы этой пламя Для меня так ласково горит, И метель знакомыми словами О любви так нежно говорит. 1944
Если я не вернусь, дорогая…
Если я не вернусь, дорогая, Нежным письмам твоим не внемля, Не подумай, что это — другая, Это значит — сырая земля. Это значит — дубы-нелюдимы Надю мною грустят в тишине, А такую разлуку с любимой Ты простишь вместе с родиной мне. Только сам я всем сердцем и внемлю. Только вами я счастлив и был: Лишь тебя и родимую землю Я всем сердцем, ты знаешь, любил. И доколе дубы-нелюдимы Надо мной не склонятся, дремля, Только ты мне и будешь любимой, Только ты да родная земля! 1942
Георгий Ушков
Другу
Четвертую ночь к нам совсем не приходит луна. И ветер морской за порогом без умолку бьется. Давай в темноте хорошо погрустим у окна: Быть может, вдвоем нам вторично грустить не придется. Давай же, дружище, менять эту ночь на стихи; Пройдем нашу юность, пройдем нашу дружбу сначала, — Пока еще ночи бакинские очень тихи, Пока полевая теплушка меня не умчала. «У нас уже с деревьев на ветру…»
У нас уже с деревьев на ветру Ковром шушинским пала позолота, И голубой порошей поутру Затягивает желтые болота. Я гость здесь в этой хмурой стороне, Но, солнечный товарищ мой далекий, Мне с каждым днем становятся родней И эти непроезжие дороги, И трупы сломанных войной берез, И боль еще дымящихся развалин, И дети в них, печальные до слез, И деревень старинные названья. Товарищ мой, рассвет еще далек, Кусочек неба звездами украшен, В немецкой фляжке тлеет фитилек, И жадно спят бойцы, устав на марше. Еще немало дней нам глину мять, Шинелей не снимать в походе длинном, — Чтоб в стороне чужой чужая мать Меня, прижав к груди, назвала сыном. Западный фронт,
1 октября 1943 г.
Иван Федоров
Родной берег
Река торопливая, тальник, Деревья и луг заливной, Вечерняя дума о дальних Дорогах, изведанных мной. И чем этот берег дороже Другого — едва ли пойму. Он был моим детством… И кто же, Старея, прощает ему Те ранние наши печали, Те странствия наши в тоске, Те скорби, тот крохотный ялик, Забытый на мокром песке? Не скоро, наверно, устану Вот так вспоминать у реки Белесый простор Казахстана И мглу Уссурийской тайги — Те дали, где шел я, ведомый Такой перекатной волной, Которая засветло к дому Приводит на берег родной. Конница
Был воздух чище влаги родниковой (Два-три в году — так редки эти дни) — Шла конница, притуплены подковы Об острые карельские кремни. Когда прошли по-боевому споро Два скорбных, неоседланных коня, Я шапку снял, — почтил бойцов, которым Не довелось прожить такого дня. 1940
Память о детстве
Когда Папанин в океане Ледовом вырос, как гора, Дворы покрыла ропаками И айсбергами детвора. Кто: те ли, эти ли любимей? Равно имели мы в виду И тех, дрейфующих на льдине, И этих, зябнущих на льду. Нам дорог берег, обретенный Отцами в схватках боевых. Котовский, Щорс, Чапай, Буденный — Герои сверстников моих. Есть, не в пример наукам хитрым, Совсем нехитрая одна: Распознавать по детским играм, Чем озабочена страна. Юрий Черкасский
Письмо в ячейку
Земля еще не остыла, еще солона от крови, В углах еще не проветрен пятнадцатилетний дым, Стены щербаты от боя, заплаты видны на кровлях, И клонятся к братским могилам еще молодые сады. На этой меченой почве, ячейка, меня ты растила, Учила простым приемам слесарного ремесла, Учила глядеть в горизонты, помнить седые могилы, Учила не оступаться — и вместе со мной росла. Испытывала — походом, скупым комсомольским уставом, Водою и хлебам ржавым, широкой постелью из трав, Мечтою необычайной в часы, когда душные травы — Чабрец, и полынь, и мята отравнее всех отрав. Учила сквозь окна, сквозь двери и замкнутые заборы В самое сердце глядеться и видеть друзей и врагов, Насыпала полные горсти мозолей крутых и отборных, Чтоб я не боялся осколков, выступов и углов. Ты так меня проводила, — земля остынет не скоро, Но скоро тяжелой походкой пройдет настоящий дым, Бери же у старых зрелость, а их обучай задору И силу храни сухою, как порох сухим. Иди!.. Крутых и отборных мозолей насыпала полные горсти, Открыла мне семафоры, и я тебе говорю: Через дороги и версты, через поселки и версты, Через бескрайние версты короткое — благодарю. 1934
Жажда
На повороте худых дорог Ветер поднялся, и ясень продрог… Стало заметно течение птах По небу. Стало заметно, Как по яругам в росе и цветах Травы бегут за ветром. Около сердца шатается дым — Синяя горечь походов… Около ног по суглинкам гнедым Движутся длинные воды. И по движению солнца в полях, Через озера и горы Я узнаю твой полет, земля, — Нашу предельную скорость. Солнце идет через всю страну, Кровь погустела. И вот я Теплые руки свои протяну К скатам и поворотам, Тянет испить ото всех криниц, Гудом гудет у станций, Тянет — витыми путями птиц С летчиком скитаться, Видеть высокие облака, И за геологом смуглым В залежах известняка и песка Бурый отыскивать уголь… Что ж я стою?.. Перевозчик поет, Жадно цветет повилика… Вот я шагну, огибая жилье, Движимый жаждой великой, Глушь бездорожья и ярость потерь, Легкие радуги мая, Хитрости и откровенья путей, — Все на себя принимая. 1934
Земля
В раннем ожиданье и тревоге Эта предвесенняя земля — Мартовские черные дороги, Степи и худые тополя. Я ее тревогой заболею… Снова — в юность, вновь — через яры Потянусь к суровым горам глея, К голосам шахтерской детворы. Там, как в сказке, сильными руками Достают огонь из глубины, Терриконы синими дымками, Как преданьями, окружены, Там взлетают клети с долгим пеньем, Словно из-за тысячи веков, И проносят люди нетерпенье Открывателей и смельчаков. Там я стукну — и откроет двери Женщина, похожая на мать, Даст напиться, все, что ей доверю, Будет с полуслова понимать, Сапоги просушит и положит Ласковую руку на плечо… — Ну иди. Тебя земля тревожит, Ждет она и дышит горячо. И она тебя не успокоит, Истомит и будет снова звать — Все, что недостроено, — достроить, Все, что недосказано, — сказать… Лишь на миг застыну над разбегом Влажных изворотливых путей, Дальним ветром тянет, талым снегом, Теплой гарью юности моей. 1937
Город
Квартал горел — там шел смертельный бой, И дом наш бомбой вражеской расколот, Но все же, — как нас тянет этот город, Где мы впервые встретились с тобой! Там почернели худенькие клены, Что мы растили, помнишь, у пруда, И заросли и опустели склоны, — Но все же, — как мы тянемся туда! Пусть он в обломках, темен и изранен, У нас в сердцах он песнею живет, Всегда такой, как той весенней ранью, Очищенный от мелочных забот. Он связан с нами сотнями примет, Нагорным парком, улицей Артема, Грозой врасплох, когда померкнет свет, И небо сразу вздрагивает громом. И, обрывая цвет на васильках, Веселые, шальные ливни хлещут, Когда деревья под дождем трепещут Диковинными птицами в силках. А после гроз от голоса грачей. От брызгов солнца праздничны дороги, Они с бугров бросаются под ноги — Одна другой просторней и звучней. Какую выбрать? Нет, не выбирай, На каждой встретишь дружбу и участье… Теперь стервятник рвет его на части — Мой гордый край, мой непокорный край. На тех дорогах падают друзья, Кто с пулей в сердце, кто с петлей на горле… Пришли враги, названья улиц стерли. Но выжечь их из памяти нельзя! Дыши одним законом — кровь за кровь, Готовь расплату гордо и сурово, Сквозь все заслоны гневная любовь Нас приведет к разрушенному крову. Сквозь все преграды мы туда придем В землянках жить и строить новый дом, Работать от рассвета до рассвета, Растить другие клены над прудом И славить город песней недопетой. И встанет он в проспектах и дворцах, Очищенным от горечи и дыма, Зеленым, ясным, шумным, ощутимым, Таким, как мы храним его в сердцах. 1941
Владимир Чугунов
Жажда
В тайге жара. Глубокий лог Гнилой испариной дымится. Идешь вперед — и нет дорог, И нет ручья, чтобы напиться. Все кажется — журчит ручей, Раздвинув корень древней ели, Иголки низовых ветвей, Склонясь к ручью, оцепенели. Над ним порхает мотылек, Букашки ползают по илу. Живой воды один глоток Вливает в тело жизнь и силу. Я так ищу любви твоей, Как ищут ключ у корня ели, Где иглы низовых ветвей, Склонясь к ручью, оцепенели. Кукушка
Над головою пуля просвистела; Шальная иль придельная она? Но, как струна натянутая, пела, Пронизанная ею тишина. Меня сегодня пуля миновала, Сердцебиенье успокоив мне, И тот же час в лесу закуковала Веселая кукушка на сосне. Хорошая народная примета: Нам жить столетья, пополам деля Всю ярость бурь и солнечного света, Все, чем богата русская земля. 15 апреля 1943 г.
После боя
Хорошо, товарищ, после боя, Выдыхая дым пороховой, Посмотреть на небо голубое — Облака плывут над головой… И в затихшем орудийном гуле, Что в ушах моих еще звенит, Вся страна в почетном карауле Над убитым воином стоит. 10 мая 1943 г.
Перед атакой
Если я на поле ратном, Испустив предсмертный стон, Упаду в огне закатном Вражьей пулею сражен; Если ворон, словно в песне, Надо мною круг замкнет, — Я хочу, чтоб мой ровесник Через труп шагнул вперед. Пусть ускорит он походку Среди выжженной травы, Пропотевшую пилотку Не снимая с головы. И, зажав винтовку твердо, Отомстит за смерть мою, За страдания народа И за родину свою! Леонид Шершер
В день победы
Да будет веселым день нашей победы! Мы снова сойдемся в круг — Друг налево и друг направо, и прямо напротив друг. Когда этот час неизбежный настанет, я встану, подняв стакан: — Не все здесь с нами. Одни убиты, лечат других от ран. Но я от имени всех живущих и тех, кто погиб в бою, В слове простом, и взволнованном слове прославляю страну мою. Что я скажу, как сумею найти я лучшие в мире слова! Я даже не крикну, а тихо скажу вам: — Да здравствует наша Москва! Мы в окна посмотрим — увидим: снова звезды горят на Кремле, Весна начинается, пахнет весною по всей молодой земле, Вот они, школы, где мы учились, сквер, куда шли гулять. Вокзалы, с которых мы провожали, зовут нас теперь встречать! А если мне суждено в сраженье погибнуть до этого дня — Ты тогда поднимись со стаканом и это скажи за меня. Сделайте все, что я не успею сделать в моей стране. А любимую пусть никто не целует, пусть помнит она обо мне! Сны
Я не знаю, надо иль не надо Сны свои рассказывать в стихах. Только возле города Гренады Я сегодня ночевал в горах. Я видал, как проходили грозы, Слышал, топали издалека, Проплывали верхом бомбовозы, Низом проплывали облака. После снов тяжелых, после боя, После гулких вздохов батарей Небо над Испанией такое, Как весной над родиной моей. Я хожу по улицам суровый, Сплю под дребезжанье гроз. В комнате моей шестиметровой Запах пороха мадридского и роз Из садов распахнутых Гренады, Не увядших на крутых ветрах… Я не знаю, надо иль не надо Сны свои рассказывать в стихах. Если звездными ночами снится, Как расходятся во тьму пути, Значит сердцу дома не сидится, Значит сердцу хочется уйти. Но оно не скажет мне ни слова, Я пойму его по стуку сам — К опаленным подступам Кордовы, К астурийским рослым горнякам Рвется сердце. Сквозь дожди и ветры Путь его протянется, как нить… …На пространстве в шесть квадратных метров Разве можно сердце уместить? Пусть выходит сердце, как победа, Как луна к раскрытому окну, К черноглазым девушкам Овьедо, Отстоявшим пулями весну. И они, уверенны и ловки, Проходя сквозь орудийный дым, Зарядят тяжелые винтовки Сердцем сокрушающим моим. Ветер от винта
Как давно нам уже довелось фронтовые петлицы Неумелой рукой к гимнастерке своей пришивать, Золотые, привыкшие к синему, птицы По защитному небу легко научились летать. Хоть клянусь не забыть — может, все позабуду на свете, Когда час вспоминать мне о прожитых днях подойдет, Не смогу лишь забыть я крутой и взволнованный ветер От винта самолета, готового в дальний полет. Не сумею забыть этот ветер тревожной дороги, Как летит он, взрываясь над самой моей головой, Как в испуге ложится трава молодая под ноги, И деревья со злостью качают зеленой листвой. Фронтовая судьба! Что есть чище и выше на свете! Ты живешь, ощущая всегда, как тебя обдает Бескорыстный, прямой, удивительной ясности ветер От винта самолета, готового в дальний полет. Тот, кто раз ощущал его сердцем своим и душою, Тот бескрылым не сможет ходить никогда по земле, Тот весь век называет своею счастливой звездою Пятикрылые звезды на синем, как небо, крыле. И куда б ни пошел ты — он всюду проникнет и встретит, Он могучей рукою тебя до конца поведет — Беспощадный, упрямый в своем наступлении ветер От винта самолета, готового в дальний полет. Ты поверь мне, что это не просто красивая фраза, Ты поверь, что я жить бы, пожалуй, на свете не мог, Если б знал, что сумею забыть до последнего часа Ветер юности нашей, тревожных и дальних дорог. А когда я умру и меня повезут на лафете, Как при жизни, мне волосы грубой рукой шевельнет Ненавидящий слезы и смерть презирающий ветер От винта самолета, идущего в дальний полет. Валентин Шульчев
«Чем запомнилась мне ты?..»
Чем запомнилась мне ты? Дремучей травой по низинам — Той травой, где скользить и шуршать непривычной ноге, Сладковатым дымкам голубого, как ветер, бензина От ангаров, укрытых в глухой приамурской тайге, И веселыми зорями, что лежат по утрам на озерах, И ветрами, что ходят, дубы пригибая, буяня, крича и грубя, И ночами, густыми ночами, когда в потаенных дозорах Неподкупная пуля да порох берегут до рассвета тебя, И зелеными падями, где стоят по лесному ранжиру Тополя и деревья иных разнородных пород… Ты вошла в мою память, делящая мир на два мира, Тем, что, в память войдя, никогда из нее не уйдет: Самой лучшей на свете, самой прочной и слаженной дружбой Тех людей, что тебя охраняют, смелы и сильны, И большой, боевой, нерушимой испытанной службой, Верной службой во славу великой страны. В час, когда росой одеты травы…
В час, когда росой одеты травы И просторы вверены луне, Снятся мне мосты и переправы В заповедной дальней стороне. Только я глаза закрою — снится: На широких реках плеск весла, Посвист пули… Это ты, граница, Неотступно в сны мои вошла. Это ты. По всем твоим низинам, В буйных травах, где шуршать ноге, Бродит запах синего бензина, Танки громыхают по тайге. Пронеся стремительные грозы, Молнии, зарницы и грома, Сеном загрузив дворы колхозов, Затопив пшеницей закрома, По дорогам, выцветшим от зноя, Здесь от вод Хасана до Читы Проплывает лето золотое, Пышно разодетое в цветы. Здесь шумят невиданные травы, И бежит гремучая вода, Это ты, хранимая по праву, Родина свободы и труда. Здесь на сопках и на всех озерах — Летних зорь червонное литье. Сталь в ночи. Отважные дозоры. Штык и пуля. Верный глаз и порох Берегут спокойствие твое. 1940
Партизанская
(Песня)
Немецкими танками смяты посевы. Свинцовая хлещет пурга. Но грозное пламя народного гнева Бушует в тылу у врага. Мсти врагу беспощадно и смело! Мать-отчизна, мы слышим твой зов! В бой выходят за правое дело Партизаны орловских лесов. Враг злобствует в бешеном страхе и дрожи, Но родина нам дорога. Ряды партизанские ширя и множа, Народ наш встает на врага. На воздух мосты, эшелоны и склады! Берись за топор и за нож! Свинцом и гранатой, штыком и прикладом Фашистских собак уничтожь! Мсти врагу беспощадно и смело! Мать-отчизна, мы слышим твой зов! В бой выходят за правое дело Партизаны орловских лесов. Дорога на Запад
Над просторной рекой убегала дорога, Мимо зарев и рваной трепещущей мглы. И над нею маячили хмуро я строго Переломанных сосен кривые стволы. Там валялись разбитые, смятые танки. Пушки немо, как бревна, лежали вразброс. И над талой землей громоздились останки Обгорелых лафетов, цепей и колес. И над сталью, над башен косыми углами, Над деревьями, сбитыми в тесный завал, Умирало тяжелое мутное пламя, И, чадя, раскаленный металл остывал. Дым качался и падал в окопы и щели И по выжженным рощам стелился, космат И в далекое небо сурово глядели Неподвижные лица немецких солдат. Так вершится итог и кончаются сроки, И разбитое судно садится на мель, И просторной могилой земля на Востоке Обернулась любителям новых земель. Так приходит расплата за кровь и за слезы… Шла пехота вперед, приминая снега. И на Запад советские шли бомбовозы, И советские танки теснили врага. И уже на шоссе, на лесные поляны, Покидая овраги, болота, кусты, Выходили из дымных лесов партизаны И над ними знамен загорались цветы. … … … … … … … … … … … Александр Ясный
Осень
(Отрывок)
Всю ночь гудели провода И рельсами тряслись вагоны По насыпям и по мостам, По этим и потусторонним. И ветер был, Хлестал и выл, И грохали колеса. И дождь. И за дождем без сил Брела за поездами осень. …И снова, маленький и мудрый, Я буду слушать стук колес. И ветер-друг завьет мне в кудри Чубатый клюк моих волос. И, может, щедрою рукой. Подруга осень кинет счастье, И за весну, под барабанный бой, Паду с раздробленною головой Я где-нибудь на Фридрихштрассе. 1923
На взятие Таганрога
Еще не раз салюту загреметь, — И знаем мы, что после Таганрогских Дивизиям мы будем славу петь — Полтавским, Брянским и Днепропетровским. Москва в огнях. Торжественный венец Ракетных звезд героям салютует. И враг дрожит: он чует свой конец. Беда врагам, когда Москва ликует! 1943
