Где-то под Ачинском
Сосна да пихта. Лес да лес, да на опушке горсть домишек, а поезд в гору лез да лез, разгромыхав лесные тиши. А поезд мерно — лязг да лязг — все лез, да лез, да резал кручи, с тишайшим лесом поделясь железной песней — самой лучшей. Сосна да пихта. Шесть утра. В красноармейском эшелоне еще горнист не шел играть — будить бойцов и эти лона. Был эшелон как эшелон: сем сотен красной молодежи, которой солнце бить челом неслось небесным бездорожьем; которой след горячих дней был по ноге, костюм — по росту и так же шел, суровый, к ней, как горным высям чистый воздух; которой путь сиял таков, что мерять пафос брали версты… Был эшелон семьсот штыков: семьсот штыков — одно упорство. Сосна да пихта. Сонь да тишь, да в этой тиши горсть домишек, таких, что сразу не найти, таких, что даже тиши тише. И вдруг — горнист. И вдруг — рожок. И вдруг, — как пламя на пожаре, басок дневального обжег: — Вставай, вставай, вставай, товарищ! Евгений Нежинцев
Из лирической тетради
1. Опять нет писем Висят кувшины на заборе. Рябина плещет на ветру, И ягод огненное море Ведет веселую игру. На опустевшие балконы Ложатся сумерки и тьма, И ходят мимо почтальоны, И нет по-прежнему письма. Как будто ты забыла имя, И номер дома и число, Как будто листьями сухими Дорогу к сердцу занесло… 1939
2. Последний день в ЦПКО Свежеет ветер, все сильней Раскосый парус надувая. И руки тонкие ветвей Подолгу машут, с ним прощаясь. Под птиц печальный пересвист Идем, счастливые, с тобою, На солнце пожелтевший лист Летит, мелькая над водою. Прохладой осени дыша, В последний раз теплом порадуй! И в шубах дремлют сторожа, Склонясь у обнаженных статуй. 1939
Николай Отрада
Осень
(Отрывок)
Сентябрьский ветер стучит в окно, Прозябшие сосны бросает в дрожь. Закат над полем погас давно. И вот наступает седая ночь. И я надеваю свой желтый плащ, Центрального боя беру ружье. Я вышел. Над избами гуси вплавь Спешат и горнистом трубят в рожок. Мне хочется выстрелить в них сплеча, В летящих косым косяком гусей, Но пульс начинает в висках стучать. «Не трогай!» — мне слышится из ветвей. И я понимаю, что им далеко, Гостям перелетным, лететь, лететь. Ты, осень, нарушила их покой, Отняла болота, отбила степь, Предвестница холода и дождя, Мороза — по лужам стеклянный скрип. Тебя узнаю я, как новый день, Как уток на юг отлетающих крик… Евгений Панфилов
Весенняя ночь
Вечер сутолоки на исходе, Тишина, теплынь и легкий дождь. Майской ночью по такой погоде Молодо по улице идешь. Тусклы Исаакия колонны, Парапета призрачен гранит. За Невой, как поезд отдаленный, Дождь над парком Ленина шумит. Вот грохочет ливень, нарастая, Возле, рядом, падает стеной, Я иду, и струи, расступаясь, Как друзья, торопятся за мной. Хорошо! Ужель мне с гаком тридцать? Честный паспорт, ты, пожалуй, врешь! Продолжай звенеть и серебриться, Ленинградский полуночный дождь! «Осеннее пальто и теплая рубаха…»
Осеннее пальто и теплая рубаха Не согревают утром в сентябре; На сопках снег лежит как сахар, И снег на улице и на дворе. Днем, перед солнцем расступясь немного, Заголубела облаков гряда; Грязным-грязна вихлястая дорога, И на базарной площади вода. Звенят капели, хлопотливо птаха Клюет овес, разбрасывая грязь. На сопках снег блестит как сахар, На сопках снег лежит не шевелясь. И я хотел пуститься в рассужденья, Что, мол, и ты, боец, наперекор Беспомощной сумятице осенней, Сияй, как снег дальневосточных гор. Но, зная, что звучит все это слишком громко, Что людям надоела трескотня, Я вскинул на плечо походную котомку, И рифмы отскочили от меня. Василий Резвов
Рига
Она стояла в стороне от дома, Она была в пруду отражена, Была покрыта аржаной соломой И садом и плетнем защищена. Зимою в ней всегда пищали мыши И грызли корм, а в мартовскую стыдь Отец раскроет половину крыши, — Корову надо чем-нибудь кормить! И рига — наподобие скелета; Меж ребер-слег носился ветра вой. Мы перед нею посредине лета Сушили сено — пахло муравой. И с радости отец напьется водки И приготовит новые цепы, А у ворот, как мужики на сходке, Толпилися широкие снопы… Но теплою осеннею порою Под мелкий дождик и отец и мать Ее покроют шалью золотою — И нашу ригу снова не узнать. Плач Ярославны
На стене в Путивле рано, Бросив отдых и покой, Молодая Ярославна Горько плачет над рекой: «За сосновый бор зеленый Полечу одна стремглав. Омочу в реке студеной Я бобровый свой рукав. Перед ним явлюсь, предстану, Как, бывало, в терему, И в слезах обмою рану Другу сердца своему». На стене в Путивле рано, Бросив отдых и покой, Молодая Ярославна Горько плачет над рекой: «Ветер буйный, ветер славный, Понапрасну ты не вей! Мало ль гор твоим забавам? Мало ль в море кораблей? Мало ль нив под солнцем юга? Гни и сосны и камыш. А зачем на войско друга Стрелы ханские ты мчишь?» На стене в Путивле рано, Бросив отдых и покой, Молодая Ярославна Горько плачет над рекой: «Ой ты, Днепр широкий, гордый! Ты служил нам в старину, Ты прошел сквозь камни, горы В половецкую страну. И теперь чрез все преграды — Через всю степную даль, Ой, примчи мою ты радость И развей мою печаль». Иван Рогов
У памятника Чкалову
Вот перед ним лежит река, Которая ему, бывало, Еще в мальчишестве певала, Потом звала издалека. Вот перед ним идет народ, Кто вместе с ним над океаном Глядел во тьму, летел вперед И ледяным дышал туманом. И неба тающий простор Над ним все тот — Все тот, в котором Его поющие моторы Нам слышатся и до сих пор. «Теперь мне рассказать вам надо…»
Теперь мне рассказать вам надо О жизни нашего отряда. Вы вряд ли знаете, как можно Увидеть ночью то, что днем Другим не видно; как в тревожном, Коварном шорохе лесном Определить, чье сердце бьется И кто там ходит вдалеке. Все это подвигом зовется На вашем мирном языке. Я ничего от вас не скрою. Подробно расскажу о том, Как, бредя тенью и водою, Мы, молчаливые, идем. И сил уж, кажется, не стало. В колючих солнечных лучах Ни ветерка. И перестала Соль выделяться на плечах. А мы все теми же шагами, Нагнувши головы, идем. Все расскажу я вам. Потом, Как вы хотели, перед вами Предстанут спутники мои. Устроим встречу, посидим С моими новыми друзьями, — Чтобы потом вам долго пелось О них И думалось о них, И чтобы каждому хотелось Иметь товарищей таких. «Враг перешел границу…»
Враг перешел границу В темный дремотный час. Пуля, скользнув меж листьев, Над сердцем ему пришлась. Светало. Редели сосны, Кустарник в тумане плыл. Его принесли к заставе. Лежал он и воду пил. А рядом с ним положили Все, что нашли при нем. Стояли мы и курили. Дымились травы кругом. Деревья порозовели, Слышался скрип арбы. Мокрыми гимнастерками Мы вытирали лбы. Ни разу не повернувшись И виду не показав, В сторону говоривших Он поводил глаза. Он знал, что еще нам нужно, Что жизнь мы ему вернем И опрашивать будем. Он слушал, Что говорят о нем. Мы сели. И вдруг заныло В ногах. И вспомнили мы — Ведь позади осталась Среди бездорожной тьмы Бессонная ночь в тревоге. А нам не хотелось спать. Нам хорошо усталым Было тот день встречать. Огонь
Как говорит преданье, В тумане далеких дней На счастье и радость людям Принес его Прометей. С тех пор к нему мы привыкли, Живет он в каждом дому. Кто же из нас, товарищи, Не радовался ему? Кто же из нас, уставши, Не ждал его на пути? — Огонь, — говорил твой спутник, — И легче было идти. Ты у огня садился, Мурлыкал над ним. Огонь Брал ты в свою прозябшую, Негнущуюся ладонь. И вот вы сидите дома, А где-то там за окном Ноябрьская ночь затаилась, Постукивает дождем. Прильнет она к светлым окнам, Бойко пройдет в сенях. А вам хорошо сидится У маленького огня. Огонь. И теперь — встаешь ли, Идешь ли, ложишься спать, Старинное это слово Слышится нам опять. На землях и океанах, За далью моей страны, Сумрачный и тяжелый Бушует огонь войны. И под его багровым, Огромным его крылом Покоя не зная ночью, Солнца не видя днем, Все потеряв, чем жили, Люди бегут скорей Туда, где темней, где только Нет никаких огней. И города Европы В черном лежат дыму. Те, кто любил и жил с ним, Проклятия шлют ему, Закованному в железо, В свистящую сталь и бронь, Летающему над миром, — Проклятье тебе, огонь! Старинное мирное слово. Выйди сюда, взгляни: В синих просторах родины Тихо плывут огни. Белые, голубые, Полуночных звезд светлей И над родной землею Не будет других огней. Но нам для другого дела Нужен огонь другой. Может, и нам придется Расквитаться с войной. Нам нужен огонь, железо, Буря огня, картечь. Работой своей, всей жизнью Готовить его, беречь! Пусть он пока прохладный Мерцает в твоем окне, Пусть он лежит на складах И ждет меня в тишине. Над утренними полями В мирный летит полет, В ладонях бойцов зажатый, Спокойно приказа ждет. — Огонь! — командиры скажут, И я разожму ладонь. Он, терпеливо ждавший, Грозный, большой огонь, Вылетит, Всей накопленной Бурею засверкав, Путь расчищая жизни, Смертию смерть поправ! Парень двадцати двух лет
Там, в туманах, в тишине, в кустах, На краю земли, в таких местах, Где кругом огня родного нет, — Там стоит он, двадцати двух лет. Ночь идет — он не смыкает глаз, День идет — он думает о вас, Думает и ночи он и дни, Будто в мире только вы одни. Все дожди в Волынской стороне Побывали на его спине. И пески от треснувшей земли Ветры прямо на него вели, — Но стоит он, смуглый и прямой. Если выпадет стране родной Час тревоги, Вспомните: Никогда, нигде Никакой беде К вам, товарищи, проходу нет, Там, где парень двадцати двух лет. Сергей Спирт
Абхазия
Если ты не видал рассвета, Отраженного горной рекой У извилистого парапета, Перевитого синевой; Если около звонкой Бзыби Ты опять посмотрел с высоты, Как блестят чешуею рыбьей Разноцветные брызги воды; Если вновь, проходя по ущелью, Ты забыл оглянуться назад И не видел скользкой форели, Проплывающей водопад, То тогда, чтоб не даром лазить, Прикрывая рукою глаза, По петляющим тропам Абхазии, Улетающим в небеса, — Не забудь на поляне открытой, У замшелой и древней стены Покоряющей пляски джигита В однозвучной оправе зурны. И над берегом дымной Мшовны На досуге припомни потом Эти горы с надвинутым словно До бровей снеговым башлыком; Где какой-то особенный воздух, Сквозь который навесом густым Виноградными гроздьями звезды Созревают над пляжем ночным; Где преданьями жив каждый камень, Только тронь — и начнется рассказ. И над морем закатное пламя Провожает рыбачий баркас. Вадим Стрельченко
Человек
Мне этот человек знаком? Знаком. А как же! Часто сходимся вдвоем У радиотрубы, в дверях трамвая. Он часто молод, а порою сед. Порой в пальто, порой в шинель одет. Он все опешит, меня не замечая. Мы утром у киоска ждем газет: — Ну, как в Мадриде? Жертв сегодня нет? А что китайцы — подошли к Шанхаю? А как В Полтаве ясли для детей? — (О, этот семьянин и грамотей На всю планету смотрит… Я-то знаю!) Куда ни повернешься — всюду он! Его в Туркмению везет вагон, Его несет на Север в самолете. Пусть снизу океан ломает лед… Он соль достанет, примус разведет,— Как дома, приготовится, к работе. Он обживется всюду и всегда. Сожженный солнцем камень, глыба льда — Все для него квартира неплохая. Где б ни был он, там вспыхнет свет. Где бы ни был он, там Сталина портрет. И хлеб, и чертежи, и кружка чая. А как поет он песни! Все о том, Кто водит караваны, любит дом И в облаках плывет. Сидит в Советах. Так на рояле, в хоре, на трубе Он распевает песни о себе И улыбается, как на портретах. Он толст и тонок, холост и женат, Родился сорок, двадцать лет назад. Родился в Минске, в Харькове, в Тюмени. Вот он идет по улице, гляди: Порою орден на его груди, Порою только веточка сирени. Он любит толпы людных площадей, Стакан вина и голоса друзей, Такой уж он общительный мужчина… Над буквами газетного столбца И в зеркале моем — Черты лица Знакомого мне с детства гражданина. 1939
Дом в Тортосе
Сотня птиц на каждой сосне, Сотня маленьких крикунов… И на миг захотелось мне Сбросить груз моих башмаков, И когда б не люди кругом, Я бы обнял руками ствол, — Будто в детстве, ползком-ползком До вершины сосны дошел. Я качался бы налегке, Я вбирал бы солнечный свет… Если б я не держал в руке Исполинских листьев-газет: Вот на снимке испанский дом, Над которым шел бомбовоз.. Дом с проваленным потолком, Дом — для ветра, жилище гроз. Всё — на улице: стол, и стул, И кровать, подружка любви, И тележка… Но старый мул Не везет, а лежит в крови. … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … Дом в Тортосе. Жилище гроз. Дом для ветра… А кто в нем рос, Стал мужчиной, женился там? Граждане! За этой стеной Пели женщины по утрам, Стекла мыли, мели метлой. Братья! Дым выходил из труб: Это двигали сковороду, Так любовно солили суп, Будто благословляли еду. Я свидетельствую, что тут, Где была этажерка, там, Где стояла кровать, — Ревут — Ветры мокрые по утрам. Разрушитель! Плати за дом Рыжей хитрою головой. Я настаиваю на том, Что жильцы не спят под землей, Что зажжется лампа в окне. …Я стою с газетным листом, И припоминается мне Дом в Одессе, Дом в голубом. (Голубой воды — не стакан! Море плещется широко. К шелковице прильнул платан… Южно-южно, легко-легко.) В доме комната есть одна. Ни мимоз, ни ландышей в ней. И коврами не убрана. И вином не манит гостей. Но когда бы звонок дверной Ни нажал я, Всегда в ответ Зашуршат шаги за стеной, Двери скрипнут, зажжется свет, Выйдет, женщина… Мать. Привет! Я горжусь, что сквозь жизнь пронес Сердце цепкое, что хребет Мне не выгнул туберкулез, Что и пальцы мои крепки, Что в ответ на обиду, мать, Я сумею их в кулаки — Как и все — на винтовке сжать. 1939
Слава
Славить будем всех, на чьих гербах — Ни орлов, ни филинов, ни псов, — Только колос, срезанный в полях, Только серп и молот их отцов! Наберем пшеницы спелой горсть И прославим пахаря труды! Он прошел за плугом столько верст, Что дошел бы даже до звезды! Столько на земле собрал плодов, Что не хватит на земле столов. Над зерном не вейся, птичий свист! Розы — пекарю, его труду. Хлеб его да будет свеж и чист, Как разрезанное яблоко в саду! Эй, сапожнику желаем сил: Сапоги такие пригони, чтобы путь меня не устрашил, Чтоб лениво я не лег в тени! Железнодорожник! Столько стран Ты прошел чрез горы и ручьи! Так шагает только великан. Подари мне сапога свои! Авиатор милый! Стало сном, Что ходить тебя учила мать. Что гонялся ты за мотыльком И за птицей — и не мог догнать… Музыкант! Вооружись трубой. Легче бы давалась мне борьба, Если б с детства пела надо мной Уводящая вперед труба. Слесарю — румянец и любовь. Пусть не ест его железа ржа, — Чтобы враг порезал руки в кровь, Тронув даже рукоять ножа! Прославляю всех, на чьих гербах — Ни орлов, ни воронов, ни львов, — Только колос, срезанный в полях, Серп и молот испокон веков! 1936
Люди СССР
С ними я живу на улице одной, Где на вывесках, в дыму трубы высокой Знанье жизни видно, ум веселый мужской. Эти люди кормили меня, одевали, В своем доме железную дали кровать, Научили меня железа и стали Не бояться, Как глину, в руках держать. Эти люди будят меня чуть свет! Их дыханье всюду проходит, как ветер! На деревьях, на камнях я вижу след. Грудью вскормленный и привыкший к труду Ваш товарищ, Куда я без вас пойду? Наша кровь слилась! На коло променяю — На сосну бессловесную? На звезду? Мы, трудясь, на землю имеем права! Мы на голой земле пальцем укажем, Где вырастет какая трава. Мы идем, мы шумим над крышами мира. И по нашим следам прорастут стеной Рожь для силы И виноград для пира. (А колючий репейник посажен не мной!) И оставим мы на земле своей Не кучки золы, не опавшие листья, — Яркий свет, на море дым кораблей, Деревья, с которых плоды упадут, Даже в трубы трубить о себе не станем. Пусть над нами сами они запоют! Родине
(Надпись на книге)
Трижды яблоки поспевали. И пока я искал слова, Трижды жатву с полей собирали И четвертая всходит Трава. Но не только сапог каблуками Я к земле прикасался И жил Не с бумагами да пузырьками Черных, синих и красных чернил! Но, певец твой, я хлеба и крова Добивался всегда не стихом, И умру я в бою Не от слова, Материнским клянусь молоком! Да пройду я веселым шагом, Ненавистный лжецам и скрягам, Славя яблоко над землей, Тонкой красной материи флагом Защищенный, как толстой стеной. 1936
Георгий Суворов[5]
«Вперед, на Запад!..»
Вперед, на Запад! — Цену этих слов Мы поняли, когда в горячем пыле Мы штурмовали стены городов Ценой нечеловеческих усилий. Вперед, на Запад! — Дерзкая мечта… Я знаю, нас никто не остановит. Целуют землю русскую уста, Отбитую ценой солдатской крови. Пускай мы не прошли и полпути, Пускай звезда уходит в ночь устало. Теперь на Запад будем мы идти, Вперед идти — во что бы то ни стало. Тропа войны
Я исходил немало горных троп Высокого и строгого Саяна. Шел по ущельям хмурым Абакана, Был постоянным спутником ветров. Мое ружье — железный верный друг. О, мне ли привыкать теперь к винтовке! Оно гремело — падали кедровки И фейерверк пера носился на ветру. Не раз обвалам каменным в ответ Оно зеленый воздух сотрясало, И падала тогда звезда устало, И зверь шарахался, теряя свет. А я и мой лохматый черный пес — Мы шли вперед развилкой троп над бездной, Где темная струя руды железной Врезалась в накренившийся утес. Не сосчитать, как много торных троп Измерил я среди сырых ущелий. Не раз стрелку увесистые ели Даря приют, склонялись на сугроб. Но вот тропа. Не сразу понял я Ее опасные места, ее изгибы: Нет, не бросается она на глыбы Полночных скал, уступами звеня. И я… я, исходивший сотни троп, Я слово дал идти тропой сражений, Платя ценою крови и лишений За каждый шаг. Да, я на все готов. И если мне среди голубизны Хакасских дебрей вновь сверкнули тропы, — Я не покину своего окопа. Нет, не сверну с крутой тропы войны. И, лишь достигнув в долгожданный миг Ее конца в седой ночи Европы, Я вновь приду к моим таежным тропам И выберу труднейшую из них. Первый снег
Веет, веет и кружится, Словно сон лебедей, Вяжет белое кружево Над воронкой моей. Улетает и молнией Окрыляет, слепит… Может, милая вспомнила, Может, тоже не спит. Может, смотрит сквозь кружево На равнину полей, Где летает и кружится Белый сон лебедей. «Пришел и рухнул, словно камень…»
Пришел и рухнул, словно камень, Без сновидений и без слов, Пока багряными лучами Не вспыхнули зубцы лесов, Покамест новая тревога Не прогремела надо мной. Дорога, дымная дорога, — Из боя в бой, из боя в бой… «Есть в русском офицере обаянье…»
Полковнику Путилову
Есть в русском офицере обаянье. Увидишься — и ты готов за ним На самое большое испытанье Идти сквозь бурю, сквозь огонь и дым. Он как отец, — и нет для нас дороже Людей на этом боевом пути.. Он потому нам дорог, что он может, Ведя на смерть, от смерти увести. «Над лесом взмыла красная ракета…»
Полковнику Подлуцкому
Над лесом взмыла красная ракета, И дрогнуло седое море мглы. Приблизили багровый час рассвета Орудий вороненые стволы. От грохота раскалывались тучи, То опускаясь, то вздымаясь вверх, Через Неву летел огонь гремучий — И за Невою черной смертью мерк. И так всю ночь, не ведая покоя, Мы не гасили грозного огня. И так всю ночь за русскою Невою Земля горела, плавилась броня. И так всю ночь гремели батареи, Ломая доты за рекой во рву, — Чтоб без потерь, стремительней, дружнее, Пехота перешла через Неву. Чтобы скорее в схватке рукопашной Очистить дорогие берега, Чтоб, растопив навеки день вчерашний, Встал новый день над трупами врага. «Хотя бы минуту на роздых…»
Подполковнику Кузнецову
Хотя бы минуту на роздых За окаянных три дня. Но снова уносится в воздух: — Дайте огонь на меня! И снова взлетают с землею Разорванные тела. Метится пламенем боя Насквозь прожженная мгла. И в этих метельных звездах Твердое, как броня, Режет прогоркший воздух: — Дайте огонь на меня! И рухнули наземь звезды, И парень, гранату подняв, С кровью выхаркнул в воздух: — Огонь, огонь на меня!.. «Метет, метет… И нет конца метели…»
Метет, метет… И нет конца метели, Конца тяжелым, белым хлопьям нет. Метет, метет… И заметает след К моей солдатской полумерзлой щели. Метет, метет… И не увидишь света И не увидишь друга в двух шагах. Вот через этот безответный мрак Я двинусь в путь, лишь тьму прорвет ракета. «Когда-нибудь, уйдя в ночное…»
Когда-нибудь, уйдя в ночное С гривастым табуном коней, Я вспомню время боевое Бездомной юности моей. Вот так же рдели ночь за ночью, Кочуя с берегов Невы, Костры привалов, словно очи В ночи блуждающей совы. Я вспомню миг, когда впервые, Как миру светлые дары, Летучим роем золотые За Нарву перешли костры. И мы тогда сказали: слава Неугасима на века. Я вспомню эти дни по праву С суровостью сибиряка. «Еще утрами черный дым клубится…»
Еще утрами черный дым клубится Над развороченным твоим жильем. И падает обугленная птица, Настигнутая бешеным огнем. Еще ночами белыми нам снятся, Как вестники потерянной любви, Живые горы голубых акаций И в них восторженные соловьи. Еще война. Но мы упрямо верим, Что будет день, — мы выпьем боль до дна. Широкий мир нам вновь раскроет двери С рассветом новым встанет тишина. Последний враг. Последний меткий выстрел. И первый проблеск утра, как стекло. Мой милый друг, а все-таки как быстро, Как быстро наше время протекло!.. В воспоминаньях мы тужить не будем, Зачем туманить грустью ясность дней? Свой добрый век мы прожили как люди — И для людей. Михаил Троицкий
Шестнадцатое апреля
На площади, ряды смыкая, Толпа росла, как темнота, — Она и цветом не такая, И песня в ней звучит не та. Француженка! Ей были странны Полуславянские азы И наш раскатистый, гортанный, Для боя созданный язык. В казармах или на заводе, На фабрике и в мастерской, Могучей тронувшись рекой, Она вдруг стала в переводе И для французов не такой. Она гремела над полками, И грозный в ней призыв окреп, — То улиц вывернутый камень И труженика черствый хлеб. И вслед за русской «Марсельезой», Качаясь, вышел строй штыков, И двинулся, гудя железом, Зеленый ряд броневиков. И словно заново рожденный, Вождя встречая своего, Шагал народ освобожденный При кликах имени его. Оно летело зовом струнным И как пароль неслось в ответ Устам, и старческим и юным, И тем, кто мал, и тем, кто сед, — Оно гремело без трибуны, Оно известно без газет. Все ждал народ. И вот уж скоро… И вот, заветный день узнав, К нему пошел рабочий город Со всех заводов и застав. К нему, чье имя издалека Дошло, стирая грань племен, Призывом мощно и широко Для всех народов и времен. Ряды заводских и фабричных… Ряды платочков, шапок, плеч… Здесь тысячи и самых личных И самых лучших в жизни встреч. Всех воедино их связала В апрельский вечер, в поздний час, Вот эта встреча у вокзала,— Одна для всех сердец и глаз. И как дышать и как смотреть им? Тут все — истории глава… Уже идут, как по столетьям, Живые Ленина слова. Они войдут и в гул восстаний, В призыв знамен и крик бойца, В сокровища воспоминаний, В людские жаркие сердца. За каждым словом к очевидцам Мы ходим, чтоб навек сберечь… По старым роемся страницам, Чтобы собрать хоть по крупицам Ту незаписанную речь. И если б мы родились снова И встретить вновь его могли, Не позабыли бы ни слова, Векам подарок оберегли. Но то мечта. А мне хоть проще, Обычай новый не ввожу, Но каждый год на эту площадь В апрельский вечер прихожу. Иду как будто с кем-то в ногу, Как будто встреча впереди, И кажется мне всю дорогу, Как что-то ширится в груди. Ответ моряку
Алексею Лебедеву
Не спорить, отвечать я стану, Чтоб ты, моряк, гордиться мог, Коль я перед тобой предстану И как поэт и как стрелок. Я о стрелках скажу, но прежде Тебя я другом назову. Твоим стихам, твоей одежде Скажу два слова в похвалу. Бушлат, в стихах твоих воспетый Сам рифмовал бы без конца, Я чую под одеждой этой Друзей бесстрашные сердца. И многое припомнить рад, Рифмуя: брат, бушлат, Марат. А тельник, форменка и брюки — Все ныне радует и нас, Но что бойцу вверяют в руки Как бы любовно… В жизни раз! Зовут на сбор, на подготовку, Вручат и скажут: береги! И мы, гордясь, берем винтовку, Не брякнув, ставим у ноги. Она, подруга, просит ласки, Мы паклю чистую берем И жир и масло долгой смазки, Как слезы, бережно утрем. Рукой умелой без упора Как надо повернем курок, Уложим семь частей затвора Мы на разостланный платок. Все вытрем, смажем аккуратно, И в ствол мы поглядим не раз, Чтоб не могли ни грязь, ни пятна Лежать на совести у нас. Но чу! Запели. То-то славно! Чтоб песня веселей была, С протиркой шомпол ходит плавно, И засиял канал ствола! Сверкай мой штык, граненый, дольный, Синейте небом все места — От мушки до коробки ствольной, Упора винт и винт хвоста… И от затыльника приклада До пресловутого мулька. Еще владеть оружьем надо, Беречь, хранить его пока, Но ты и гордость и отрада, Подруга верная стрелка… О неудачах и обидах — Все мелкое забуду я, Коль вижу дружно в пирамидах Винтовок строится семья. Как шаг в строю, как песня хором, Их вид мне близок и знаком, — Стоят с отведенным затвором, Налево свернутым курком. Я прославляю наши роты И как стрелок и как поэт. Моряк! У нас отважны флоты, Сильны орудья, самолеты, И конница, и пулеметы, А людям — и преграды нет. От имени родной пехоты Я шлю товарищу привет. 1939
Грузинскому поэту
Прекрасный край изображая. За строем слов твоих слежу И что поет строфа чужая Неясным шепотом твержу. Как будто я не слышал бури, И шума торных светлых вод, И как певец на ачьянгури Аккорды тихие берет. Но трудно мне чужого слова Значенье полное обнять, Оно и просто и сурово В моей душе должно звучать. Оно передо мной, как пятна, Как тени солнца на снегу: Его волненье мне понятно, Но передать я не могу. Оно должно поэту сниться И в пробуждении опять Работой сладостной явиться, Вздохнуть, ожить и зазвучать. Чтоб даже мыслью бессловесной Я дрогнул и явился в нем, Как мой товарищ неизвестный Живет в речении своем. Но, повторяя эти строки, И я их чувствую уже Все тем же отзвуком широким, Не умирающим в душе. Ведь это ленинское слово Уста народа говорят. Его любовно и сурово Произносил далекий брат. 1937
Свирская долина
Мы на крутом остановились спуске, Там, где упрям дороги поворот, А склоны скользки и тропинки узки. Невольно медлит робкий пешеход. Спускается, за столбики хватаясь, То вслух бранясь, то втайне усмехаясь, Он еле подвигается вперед. Он вдруг долину взором обведет И замолчит. И хорошо вздохнет. А перед ним отчетливей и шире И неба край, синеющий вдали, И дальние леса, и снежный берег Свири. Там, в бороздах чернеющей земли, Несется вьюга белыми клоками Вдоль рельсовых путей и от костра к костру. Оттуда шум работ машинными гудками То долетит, то смолкнет на ветру. Там бревна как рассыпанные спички, Там дым как пух из птичьего гнезда, И в шуме трудовом, как в братской перекличке, К обрывам подбегают поезда. Дымки паровиков белеют, отлетая, Как будто тая, отлетает звук, И темной насыпи черта крутая У берега очерчивает круг. А за рекой просторно и отлого Поднялся склон. О зимняя краса! — Синеющая санная дорога И сизые прозрачные леса. Я был бы рад и зимнему туману, Когда метель и паровозов дым Покроют реку облаком густым, Но думалось: и сам таким же стану, Как эта даль, и ясным и простым. Все отдаленное мне представлялось рядом, И как отчетливо! Открыто. На виду. Хотел бы я таким же чистым взглядом Глядеть на все, что на земле найду. Родимый Север мой! Не кинем мы друг друга. И свежесть бодрую мы понесем с собой И к морю запада, и на предгорья юга, В спокойный труд, и в беззаветный бой. Кидай в лицо горстями снега, вьюга, Шуми, метель, и наши песни пой! И ты, река, родная мне, как Волга, Как половецкий Днепр, петровская Нева, Твоя под снегом дремлет синева… Хотел бы я остаться тут надолго, — Тут, как степной ковыль, былинная трава, Вся бурая, дрожит на косогоре, И галька сыплется со снегом пополам, И пыль морозная дымится по холмам… О русская краса! На всем земном просторе Милей всего, всего желанней нам Затейница в недорогом уборе, Подруга верная и в радости и в горе. И кто с тобой не весел и не боек, Кто в деле не удал и в горести не стоек? Или не знали наши небеса И косарей на зорьке голоса, И глухари заливистые троек, И строгие леса заветных наших строек, И наших заповедников леса. 1941
Никифор Тихомиров
Братья
Мы с тобой родные братья, Я — рабочий, ты — мужик, Наши крепкие объятья — Смерть и гибель для владык. Я кую, ты пашешь поле, Оба мы трудом живем, Оба рвемся к светлой воле, С бою каждый шаг берем. Я сверлю земные недра, Добываю сталь и медь. Награжу тебя я щедро За твои труды и снедь. Наши руки мощью дышат, Наши груди крепче лат, Наши очи местью пышут, Постоим за брата брат. Мы с тобой родные братья, Я — рабочий, ты — мужик, Наши крепкие объятья — Смерть и гибель для владык. Андрей Угаров
Донская казачья
(Песня)
Когда заиграют походные горны — Предвестники грозных атак, Глубокою ночью, тревожной и черной, Коня оседлает казак. Эгей, эй!.. Коня оседлает казак. Товарищ потуже подтянет подпругу, Серебряной саблей звеня. Сначала казак поцелует подругу, Потом приголубит коня. Эгей, эй!.. Потом приголубит коня. И низко пройдут облака над станицей, И соком нальются плоды. — Казак, дай коню вороному напиться Речной и студеной воды! Эгей, эй!.. Речной и студеной воды! По дальнему шляху он звякнет подковой, Стальные рванет мундштуки. И Тихому Дону поклонятся снова Родные орлы-казаки. Эгей, эй!.. Родные орлы-казаки. И низко пройдут облака над станицей, И трубы сильней зазвучат, — Донцов на защиту советской границы Горячие кони помчат. Эгей, эй!.. Горячие кони помчат. Иосиф Уткин
Комсомольская песня
