Помоги проекту - поделись книгой:
Истинному самураю не нужен поединок, и даже разговор — чтобы узнать силу противника.
Однажды великий воитель Миямото Мусаси странствовал по дорогам Японии и встретил другого самурая. Еще издали, по осанке и походке он определил истинного мастера меча, а подойдя ближе, и оценив «духовную энергию» путника, решил, что это Ягю Дзюбей, глава прославленной школы Ягю. Путники встретились, и молча разошлись, обменявшись взглядами. Затем они одновременно оглянулись, и неизвестный спросил — простите, не вы ли будете Миямото Мусаси. Да — ответил тот — а вы, конечно, Яго Дзюбей? Кивнув друг другу, они направились в корчму, заказали по чашке чая, попросили принести принадлежности для го, стали играть. Стиль у каждого был свой, но перевеса никто не добился. Тогда мастера так же молча признали ничью, встали, раскланялись и разошлись. Им не понадобилось обнажать мечи, чтобы убедиться в равенстве друг друга.
Для чего нужна была эта встреча с русскими — личная, как в давние годы русской Смуты? Европеец бы сказал, навести мосты, которые могут пригодиться в будущем. Ну а японец, обеспечить незамутненность зеркала восприятия Японии в глазах русских. Может быть, все было напрасным — хотя как показалось, Лазарев понял.
Увидеть этого, самого таинственного адмирала русского флота — было второй целью встречи. Важно было оценить, с какой фигурой после придется иметь дело. Да, этот русский явно
Гайдзины никогда не могли понять Японию. Если эстетические образы, вроде знаменитого цветения сакуры, или сада тринадцати камней еще могли быть оценены любителями живописи — то Енаи не встречал пока еще ни одного европейца, которому не то чтобы нравился, а вообще был понятен театр Но! А объяснение простое — японцы в общении умеют даже без слов «снимать информацию друг с друга, читать между строк» (термины европейские — но иначе просто не сказать). Это пошло от мастеров меча — которые еще до начала поединка, взглянув на противника, на его стойку, положение рук, взгляд, едва заметные движения, могли безошибочно рассчитать, куда он направит удар, и в какой момент это произойдет. Вот отчего японские дуэли коротки — удар молнии, отбив, один труп. И вот почему актеры театра Но были весьма уважаемы среди истинных буси — как надо владеть собой, чтобы рассказать целую драму, легко читаемую такими же мастерами — при том, что гайдзин просто ничего бы не заметил, в представлении без действия и почти без слов.
Сродни театру Но древнее искусство каллиграфии, которым сегодня, к сожалению, владеют немногие. Когда не только общий рисунок иероглифа, но и малое отклонение штриха, сдвиг, или едва заметное продление, несут такую же нагрузку как суффиксы и приставки в языке гайдзинов — и одна и та же надпись, различия в которой не заметит европеец, поверхностно заучивший азбуку, скажет разное японцу. Это искусство уже было редкостью полвека назад, не выдержав перемен новой эпохи — смешения сословий, ускорения ритма жизни. Однако же владеть искусством Но профессиональный японский разведчик был обязан!
Да, Лазарев это буси, воин. Но в нем чувствовался, даже не страх, наверное он бы оскорбился, скажи ему это кто‑нибудь, а будь он самураем, вызвал бы на поединок! Не страх но отчаянная решимость идущего в атаку по мосту, горящему за спиной. Потребность непременно выиграть бой — потому что полупобеды или ничьей быть не может. А чего может бояться воин — уж точно, не врага! А прежде всего, неисполнения своего долга перед повелителем! Неужели это правда, что Вождь Сталин столь же безжалостен, как легендарный полководец Тоетоми Хидееси? Не выполнивший приказ — должен умереть. Лазарев одержал блистательную победу, истребив две эскадры Империи, завоевав господство на море — и его Повелителю, Сталину, этого мало?!
Нам не понять Россию, еще больше, чем гайдзинам, Японию! Сам Енаи, курируя разведку Флота, не однажды убеждался, что судить об СССР по рассказам эмигрантов, уехавших в революцию, нельзя, изменения были намного больше, чем страна Ямато до эпохи Мейдзи и после нее! Чтоб ты жил в эпоху перемен — в Китае, да и в Японии, перемены воспринимают как катаклизм, с которым надо смириться и как‑то пережить, если уж нельзя избежать. Это проклятие западных гайдзинов, жизнь как гонка — да, это иногда полезно, хотя бы в плане нового вооружения и методов войны, но мир, где постоянно меняются ориентиры, это подлинный ад! В сравнении с этим, природные катаклизмы переносятся намного легче, это уже давняя, привычная беда, не меняющая мировоззрение. А русские выглядят по — особому даже на этом фоне — страшно представить страну, где каждый новый правитель выбирает совершенно новый Путь и новую Веру, и принуждает к тому всех подданных под страхом смерти!
Это кажется невероятным для японца, привыкшего, что Вера одна — за Императора, Тэнно Хэнку Банзай! Бусидо, Кодекс самурая, неизменный уже много веков, во всех смутах, для всех воюющих сторон, требовал верности своему полководцу, дайме — но не включал в себя клятвы Императору и стране Ямато, это было ясно и так! Но Енаи, когда был в русской Сибири, представителем Японии при правительстве Колчака, видел сам, как поначалу полки прежней, Императорской России, отважно и успешно шли вперед, одними штыками разгоняя красную сволочь. Казалось, что уже близко триумфальное вступление в Москву и Петербург, и восстановление законной власти. Но если Белая Армия шла в бой из верности своим командирам, таким как сам Колчак, Каппель, Пепеляев, а эта верность уменьшалась с гибелью ветеранов, то красные растили Идею, заставляющую идти в бой, не жалея себя — в Японии такое могло бы быть, если бы монгольское вторжение состоялось, не уничтоженное Божественным Тайфуном. И красная Идея оказалась сильнее верности белым «дайме», фронт неудержимо покатился назад, целые полки переходили к красным, или поголовно дезертировали, в лесах возникали целые армии партизан. И напрасно Колчак приказывал сжигать целые деревни вместе с жителями, или ставить приговоренных к смерти ледяными верстовыми столбами, или приколачивать за руки и за ноги к шпалам и пускать поезд — жестокость вызывала не покорность, а ненависть и жажду мстить, потому что того, кто воюет за Идею, нельзя запугать, а можно лишь убить.
Теперешний же Правитель, Сталин, еще более суров, жесток и беспощаден. Ту веру, «за мировую революцию», ради которой его народ шел на смерть — успел объявить враждебной, наказуемой смертью же. А что будет, когда этот Вождь умрет? Русские удивляются, как можно жить в стране, которую регулярно трясет? А японцы не могут понять, как можно жить в стране, так же регулярно меняющей Идею — когда то, за вчера ты должен был идти умирать, завтра объявляют ложью. И теперь русские хотят и нас так же заставить жить? Да, победитель может заботиться о сытости побежденных, зачем ему морить голодом уже своих вассалов? Но ни один победитель не потерпит, чтобы его вассалы верили в иное, чем он.
Потому — выбор Японии ясен. Американские гайдзины — хотя бы более просты и понятны. Может быть этот выбор и ошибочен — но когда под ногами разверзается пропасть, надо не смотреть в нее, а делать то, что должно самураю. Мы подпишем Договор — а что будет лет через двадцать (вряд ли новая Великая Война придет раньше), это в руках богов! Которые держат в руках судьбу страны Ямато, и забирают к себе на небо всех достойных.
А если в это не верить — то не надо и жить!
Волею нашего короля Георга, и Объединенных Наций, мне было поручено принять капитуляцию Японии, положив наконец завершение этой слишком затянувшейся войне.
Видит господь, я не стремился к этой чести — мне хватало забот на своем посту. К июлю 1945, Индия и Бирма были полностью очищены от японцев, Сиам поспешил выйти из войны, объявив о своем «нейтралитете», фронт проходил по диким джунглям Малайи. Главными задачами было, взятие Сингапура, и восстановление порядка на освобожденных территориях. Причем второе отнимало даже больше сил и ресурсов — при том, что Британия, к сожалению, была далеко не та, что прежде. Мы могли рассчитывать на эффективную военно — промышленную базу лишь западных районов Индии, не затронутых японским вторжением. На остальной же территории, проблема была даже не в разрушении фабрик и железных дорог — восстановление порядка было большей трудностью.
При всем моем уважении к Уинни, этой, без преувеличения, великой фигуре, он не понимал, что Империя, строительству которой он посвятил жизнь, в той прежней форме стала нежизнеспособной и неэффективной. Как военному моряку, мне было больно видеть, как после прошлой Великой Войны Британия, бывшая одной из победительниц, принуждена была не только отказаться от прежнего стандарта, иметь флот равный совокупному флоту двух следующих за ней Держав, но и сократить флот имеющийся, не в силах его содержать — и причиной тому было, что огромные владения, над которыми никогда не заходит солнце, вместо наполнения казны стали для нее обузой. Стало ясно, что бремя белого человека, вести отсталые народы к цивилизации и прогрессу, должно быть более мягким и гуманным, не плеть надсмотрщика над спинами рабов, а мудрый голос учителя внимающим ученикам. Путь уже был виден, и Индия могла бы уже идти к счастью и процветанию, слушая наши советы. Если бы не война.
Я не расист — но ненавижу японцев, наверное больше, чем плантатор Саймон Легрю, чернокожих! Они вторглись в пределы Империи, ничего не созидая, а лишь грабя и убивая. Они убили очень многих людей из ИНК, с которыми Британия достигла полного понимания. Следствием этого было, что индусский компонент населения был сильно ослаблен в сравнении с мусульманским, намного более организованным, монолитным, агрессивным, и не склонным идти на компромис! И если еще до войны с трудом можно было сдержать фанатиков мусульманской Лиги, готовых убивать индусов — то что творилось теперь, когда уроженцы западных доминионов Пакистан и Большой Пенджаб, герои антияпонской войны, вошли в центральную Индию, где были и прояпонские настроения? Индусская община была большей численности — но расколота на несколько частей, питавших друг к другу также отнюдь не дружеские чувства. А если учесть, что подавляющую часть моих войск составляли поначалу солдаты — пенджабцы и пакистанцы, затем возрос процент и мобилизованных индусов — а собственно англичан, австралийцев и южноафриканцев было немного, и они были заняты на фронте — то легко понять, насколько ограничены были наши возможности силой предотвратить бойню! Что еще хуже, японское вторжение и временные трудности Британии весьма уронили в глазах индусов авторитет белого человека.
Одному господу известно, сколько усилий мне стоило сохранить хотя бы относительный порядок. Вместо единой Индии (ну может быть, в худшем случае, разделения на два государства, индусское и мусульманское) образовалось целых шесть (официально это будет утверждено в 1946, но по факту раздел существовал уже годом раньше). Уже упомянутый мной Пакистан. Союзная с ним республика Большой Пенджаб (без выхода к морю). Федеративная республика Индия (большая часть центральных провинций). Конституционная монархия Хайдарабад (плато Декан, выход к морю южнее Гоа). Мадрасская Конфедерация, с большим процентом тамильского населения. Союз княжеств Восточной Индии — Бутан, Сикким, Ассам и прочие. Несмотря на все наши миротворческие усилия, границы между государствами в значительной степени определились случайно, силовым путем, пролилось много крови. И эти границы не везде можно было назвать справедливыми — нередко случалось, что народность, тяготеющая к одному государству, оказывалась реально под властью другого. Что имело самые тяжкие последствия в дальнейшем.
А пока война еще не была закончена. Наши храбрые солдаты шли вперед, на юг, по тем же джунглям, где в январе сорок второго наступала армия Ямаситы, впереди был Сингапур! В последующие годы, наличие в Индии большого количества людей с боевым опытом, как и оружия на руках, окажет самое пагубное влияние на развитие событий. Но в те дни мы не думали об этом, мечтая о победе над общим врагом. Японцы оказывали ожесточенное сопротивление — хотя они безусловно, уступали нам числом и боевой техникой, но умели приспосабливаться к местности гораздо лучше большинства наших индийских войск. Горные джунгли с ограниченным числом дорог сильно мешали использованию танков, обилие рек, текущих к побережью, задерживало наступление, мосты как правило, были взорваны, а восстановленные даже в нашем тылу нередко взрывались повторно японскими диверсантами, нападавшими даже на войсковые колонны. Гораздо лучше показали себя «чиндиты», аналог знаменитого русского «осназа», слава которого докатилась даже до Индии — к сожалению, растяжение наших коммуникаций все больше заставляло нас применять этих бойцов, умеющих сражаться в лесу, для охраны штабов, складов, мостов и патрулирования дорог. Я рассказываю обо всем этом, чтобы вы поняли: освобождение Малайи вовсе не было легкой прогулкой, даже при нашем восьмикратном превосходстве в живой силе, двадцатикратном в танках и артиллерии, и абсолютном — в авиации! Театр военных действий абсолютно не способствовал глубоким танковым прорывам в стиле Гудериана, нам оставалось лишь выдавливать японцев массой, заполняя всю территорию. Но мы неудержимо шли вперед!
И воистину, нет ничего более дорогого, чем «бескорыстная» помощь американцев! Их разрушительная бомбежка Сингапура (к сожалению, по нашей просьбе) привела к тому, что японцам, при сдаче нам крепости и военно — морской базы, практически не пришлось ничего взрывать, все и так было обращено в руины! В которых засели японцы, полные решимости обороняться до последнего патрона — слава Господу, до необходимости штурма не дошло, самураи сдались сами, получив приказ из Токио. Осмотр показал, что Сингапур как полноценную базу флота можно будет использовать лишь после долгих и дорогостоящих восстановительных работ. Зато положительным результатом было, что открывался морской путь через Малаккский пролив, на соединение с союзниками.
5 июля флот объединенных европейских наций, которому надлежало войти в Токийский залив, проследовал мимо Сингапура на север.
Моему назначению Верховным Главнокомандующим Объединенными вооруженными силами на Дальнем Востоке предшествовали долгие дебаты в Стокгольме. Казалось очевидным, что этот пост принадлежит генералу Макартуру — но эта кандидатура встретила полное неприятие СССР. И в то же время был уже не 1918 год, когда Россию можно было просто исключить из рассмотрения столь значимого вопроса, как Сиам или Китай. Больше того, в Организации Объединенных Наций, учрежденной взамен довоенной Лиги, именно русские, наравне с нами и американцами, имели решающий голос. Что даже послужило поводом для карикатур во французских газетах, разошедшихся после по всей свободной (не захваченной коммунистами) Европе — Сталин, Рузвельт, и Джон Буль (наш новый премьер Эттли, сменивший скандалиста Уинни, еще не был легко узнаваем публикой) за закрытыми дверями делят глобус, а собравшаяся в зале толпа прочих делегатов ждет их решения.
Насколько мне известно, первым вопросом, вынесенным на голосование ООН (или все еще Стокгольмской мирной конферениции?) было, считать ли страны, бывшие членами Еврорейха — Францию, Бельгию, Данию, Норвегию и Голландию — жертвами агрессии, или виновными в ней? Если с последними двумя из перечисленных все было ясно, так как их законные монархи и правительства продолжали функционировать в эмиграции, пребывая в состоянии войны с Германией, а следовательно, никак не могли нести ответственность за преступления коллаборционистов, то по прочим развернулись ожесточенные дебаты. С прискорбием замечу, что если поначалу и правительство Эттли было полно решимости получить с французов полную компенсацию британских военных расходов (невероятно, но русские смотрели на это благосклонно), то затем под американским нажимом эта позиция была значительно смягчена — возмещение затрат Британии на собственно освобождение французской территории в 1944 году, и право доступа на рынки перечисленных стран английского капитала и товаров, «столь же свободно, как и США», было недопустимо малым призом за почти пять лет войны! Теперь же вся британская надежда на возмещение убытков от этой проклятой войны (где это видано, чтобы Англия, воюя, или даже не воюя сама, не получила в итоге прибыль?), была связана с условиями мира на дальневосточном театре.
Я держал флаг на линкоре «Энсон». В ордере еще шли линкор «Хоув», новейшие авианосцы «Колоссус» и «Видженс», крейсера «Кумберленд», «Диадем», «Блэк Принс», «Беллона», двадцать самых новых эсминцев типа «Кассандра», возглавляемых «Бафлером», кораблем принципиально нового типа «Бэттл». Французы были представлены крейсерами «Кольбер» и «Фош» под флагом контр — адмирала Мальгузу — этот галл, истинный аристократ по манерам, прославился тем, что возглавил восстание на французском флоте, во время морского сражения в Средиземном море, уведя свои корабли из‑под немецкого командования, он очень сокрушался, что в той битве «эти русские варвары» самым подлым образом захватили его флагман, линкор «Страсбург», и не желают возвращать!
— Простите, мсье, так вы там с русскими воевали? С нашим союзником?
— Мы сражались за честь и свободу нашей милой Франции, против германских поработителей! Которые заставляли нас воевать за свой проклятый Еврорейх — у меня на мостике был немецкий кригс — комиссар, с автоматчиками — эсэсовцами. Они убили бы любого, кто посмел не исполнить приказ!
— Насколько велик был ваш флот в том сражении?
— Все, что на тот момент имела Франция! Линкор «Страсбург», крейсера «Алжир», «Дюпле», «Фош», «Кольбер», восемь суперэсминцев «Ле Харди», десять эсминцев и миноносцев более старого типа. И немецкий линкор «Шарнхорст» под командой самого адмирала Кранке, заместителя великого Тиле!
— А какие силы были у русских?
— Один легкий крейсер, четыре эсминца. И Полярный Ужас внизу — но мы поняли это слишком поздно. Когда наши корабли стали взрываться и тонуть. В суматохе, нам удалось перебить немцев на борту, и взять курс на Бизерту. Но «Страсбург», получивший несколько торпедных попаданий, принужден был спустить флаг и был после утащен в Специю подошедшим русско — итальянским флотом. (
Француз сразу стал мне неинтересен — с его стороны было бестактностью напоминать о судьбе «Мэнксмена», захваченного немцами в Гибралтаре в мае сорок третьего. И что характерно, он умолчал об «Алжире», лучшем из крейсеров, которым заинтересовалось наше Адмиралтейство. Но представлял интерес его рассказ о «Полярном ужасе», русском подводном линкоре, способном в одиночку уничтожить целый флот. Хотя, если чисто гипотетически представить, к примеру, немецкую подводную лодку «тип IX», попавшую во времена испано — американской или русско — японской войны — а ведь этот проект (или что‑то сравнимое) вполне мог быть реализован на том уровне науки и техники? Так что можно быть уверенным, очень скоро эскадры таких суперподлодок появятся во флотах всех Держав.
Но вот здесь и сейчас… Лазарев, который по нашей информации был командиром «подводного ужаса», сейчас является командующим русским Тихоокеанским флотом, достигшим в сражениях возле Японии значительных успехов. И, как докладывают парни из СИС, он отчего‑то искренне ненавидит американцев! А его «моржиха», или ее систер — шип, по достаточно достоверным данным, приняла самое непосредственное участие в разгроме японцев возле Курильских островов. О нет, не стоит всерьез бояться, что этот русский вдруг объявит нам свою личную войну, сейчас все же не времена короля Ричарда — но зачем мировому сообществу нужно, когда две важные фигуры дипломатической процедуры готовы вцепиться друг другу в глотку, так что мое назначение было компромиссом, на котором настояли ООН, Президент Рузвельт, и британская королевская семья. В конце концов, публичный политик не может позволить себе личных чувств в ущерб делу?
Еще в эскадру входили, крейсер «Австралия», на борту представитель Австралии, генерал Блэми, и от Новой Зеландии, вице — маршал авиации Изитт. Крейсер «Якоб Ван Хеемсверк», представитель Нидерландов лейтенант — адмирал Хелфрихт. Китайских представителей (самого Чан Кай Ши с кем‑то) американцы обещали доставить сами.
10 июля мы пришли в Манилу. На рейде уже стоял огромный американский флот. Выделялся флагман, громадный новый линкор «Монтана», только что вошедший в строй, для него это был вообще, едва ли не первый выход в море — после я узнал, что корабль был по сути, небоеспособен, на нем не была налажена СУО, отсутствовали и некоторые другие системы. Его сопровождали новые линкоры «Миссури», «Висконсин», и старики «Калифорния» и «Вест Вирджиния», их включили в состав эскадры, чтобы показать японцам, погибшие в Перл — Харборе снова в строю! Еще были авианосцы «Шангри Ла», «Тикондерога», «Рэндольф», «Беннингтон», десяток крейсеров, наверное больше полусотни эсминцев, огромное число транспортов и вспомогательных судов. В Токийской бухте хватит места, чтобы все это разместить?
Дипломатическую часть опущу, поскольку она была короткой. Надо было выйти как можно скорее, чтобы успеть прибыть в Японию раньше русских! Уже вечером 11 июля флот вышел в море, шли двадцатиузловым ходом, оставляя «обоз» позади. Утром 16 июля мы входили в Токийский залив — к нашему удивлению, на лоцманских катерах, указывающих места якорных стоянок, были советские военно — морские флаги и смешанные экипажи из японских лоцманов и русских морпехов. Я представил, как бранится при виде этого Макартур!
А когда Великий Флот встал наконец в порту вражеской столицы — да, это выглядело зрелищнее военно — морского парада тридцать седьмого года, по случаю коронации нашего короля Георга! Русские с их единственным крейсером (немецкой постройки) и несколькими эсминцами (и то, четыре из них были американские «флетчеры») смотрелись откровенно убого, как нищий на паперти! Правда, очень может быть, что где‑то в океане рядом ходит «моржиха», но отчего же ее нет здесь? Или русские опасаются, что раз они все поставили на боевую мощь единственного уникального корабля, то у нас или американцев может возникнуть соблазн устроить несчастный случай, столкновение с кем‑то (сколько подлодок погибло так в мирное время, попав под таран своего же корабля на учениях)?
Лазарев произвел на меня впечатление — совершенно не аристократа! Если и месье Мальгузу общался со мной на безупречном английском языке, как принято среди моряков любой цивилизованной страны, то русский притащил с собой адъютанта — переводчика, и объяснялся исключительно через него! Хотя была информация, что службу он начинал вовсе не в советском флоте! А где тогда — чтобы проверить свою догадку, мой офицер из разведотдела внезапно обратился к Лазареву по — немецки. Самообладание русского поразительно, что вполне объяснимо для бывшего нелегала — но мне показалось, что его реакция, «нихт ферштейн», была явно показной. Неужели он и впрямь топил наши суда в Атлантике в сороковом?
Мы обсуждали чисто технические моменты. Среди которых, под конец Лазарев попросил — раз уж вы пришли с таким парадом, то позвольте и нам показать вам парад тех, кто обеспечили всем нам эту Победу. Завтра над Токио пролетит несколько эскадрилий русских самолетов, чтобы произвести на японцев впечатление, во избежание у них даже мыслей о сопротивлении и провокациях! Просьба показалась мне вполне справедливой, я дал свое согласие. И были отданы распоряжения по всему флоту — а то могли ведь принять за воздушную «банзай — атаку» самураев!
Это — несколько эскадрилий?! Больше тысячи бомбардировщиков, включая и четырехмоторные, прошли над Токио на малой высоте! Причем как выяснилось после, русские еще и сжульничали, часть их эскадрилий делала над Японией круг и снова заходила на цель! Удивляло большое количество истребителей эскорта — у русских есть аналоги «мустангов», с таким же радиусом действия? Японцы, надо думать, были впечатлены.
А мой друг «Дуг» Макартур буквально взбесился. По крайней мере, когда я совершил к нему визит, то не берусь передать приличной публике слова, которыми он охарактеризовал персонально Лазарева, и русских вообще! Оказывается, такое же действо было задумано американцами, в момент когда Сигэмицу будет подписывать от япошек Акт капитуляции — и в небе американская воздушная мощь, тоже на малой высоте! Но теперь это будет совсем другое впечатление — Макартур был полон решимости узнать, кто выдал Советам его секретный план, или в его собственном штабе засел русский шпион?
Затем, успокоившись, он попросил меня — вернее, поставил перед фактом, что американская делегация сможет присутствовать на процедуре не раньше, чем через двое суток. И я должен буду обосновать это перед прочими, под любым предлогом — раз уж позволил русскими провести свое шоу!
18 июля в 12.00 на палубе «Энсона» собралось светское общество. Каждый раз при вступлении на трап очередной высокой делегации корабельный оркестр играл соответствующий гимн. С учетом того, что помимо представителей были адъютанты, переводчики, а также фотографы и даже кинооператоры (от американцев и от русских), на юте линкора едва хватило места всем разместиться — ведь гости не обязаны стоять, как матросы почетного караула, для них были расставлены стулья и столы. В точно оговоренное время доставили японцев, их было двое, министр иностранных дел Сигэмитсу, представляющий Императора и гражданскую власть Японии, и генерал Умэдзу, начальник генерального Штаба, представляющий японские вооруженные силы. Которые, как было объявлено, вышли из под контроля законных гражданских властей и встали над государством — и теперь, союзные войска всего лишь помогают Микадо восстановить порядок, разоружив милитаристов. Юриспруденция имеет свои законы — если собравшиеся джентльмены пришли к соглашению и занесли его на бумагу, значит, так это и войдёт в анналы истории. А что при этом думали присутствующие, значения не имело.
Министр Сигэмицу поднимался по трапу с трудом, вместо одной ноги у него был протез. Разумеется, никто не пытался помочь проигравшему врагу — горе побежденным! И японская делегация была единственной, которую не приветствовал оркестр и не встречал строй почетного караула. Как сказал мне Макартур, была бы его воля, он бы привел палубу в неубранный вид, и приказал бы команде заниматься своими делами, будучи одетыми в рабочую форму (
Макартур нервно посматривал то на небо, то на часы. Наконец, вдали появилась точка, скоро уже можно было различить силуэт самолета, издавающего странный свистящий звук. Новейший американский истребитель Р-80, достойный соперник наших «метеоров» и «вампиров», которые также начали поступать у нас в Британии в строевые части, первые еще с прошлого лета, вторые совсем недавно. Мне эти самолеты необычного вида, без винта, пока были знакомы лишь по фотографиям. По авторитетному мнению британских пилотов и авиаконструкторов, именно за реактивными машинами будущее, поскольку они намного превосходят по скорости и скороподъемности даже лучшие из самолетов привычного типа, такие как «спитфайр» и «темпест».
— У нас в Штатах истребительные эскадрильи уже переходят на этих красавцев — громко сказал Макартур, глядя на русских — «Шутинг стар» превосходит любой истребитель мира настолько же, как «спитфайры» или «мессершмидты» сильнее довоенных фанерных бипланов. Даже жалко, что япошки так быстро сдались, не дав нам по — настоящему опробовать эти суперистребители в бою. Теперь неизвестно, в какой войне им суждено открыть свой боевой счет — в мире остались лишь три силы, Штаты, Англия и Россия. Но все мы ведь союзники, не так ли?
Офицеры — связисты уже вынесли на палубу ящик рации, микрофон, и зачем‑то динамик. Макартур, отстранив адъютанта от ВВС, лично отдавал команды на пилотаж. Затем реактивный истребитель пошел вниз, чуть уменьшил скорость, его маневры показались мне немного странными. И тут из репродуктора раздалось такое, что все присутствующие успели прийти в смятение — до того, как отключили связь. Самолет пролетел мимо нас совсем низко, так что все на палубе «Энсона» могли различить его опознавательные знаки, это вызвало удивление еще больше.
— Простите, Дуг, вы для демонстрации выбрали русского пилота? — спросил я — да еще, похоже, пьяного? И судя по обозначениям — чей же это самолет?
Макартур в ответ, не сдержавшись, разразился монологом, который я не позволю себе цитировать, поскольку такие слова джентльмену в приличном обществе совершенно не подобают.
18 июл
Су‑ка бля — ять — сказал Джимми, с тревогой глядя, как приближается водная поверхность — ну выходи, сво — лочь!
Он обращался в женском роде к свистящему и ревущему грозному самолету — потому что накрепко запомнил, что говорил инструктор, ему и остальным пилотам 412й авиагруппы, в Калифорнии на авиабазе Бэкерс — филд. Их было десять, лучших воздушных бойцов Воздушного Корпуса Армии США, все асы — ни у кого не было меньше пяти сбитых немецких или японских самолетов. Хотя на взгляд инструктора, испытателя с фирмы «Локхид», прежние навыки воздушного боя были скорее недостатком для полетов на «Шутинг старе».
— Ни в коем случае не дергайте ручку и газ резко. Может возникнуть срыв потока, и не на крыле, а на воздухозаборнике — что вызовет такую гадость, как помпаж движка. Попросту — или мотор просто остановится, а без него Р-80 летает не лучше топора, так что на вынужденную посадку не рассчитывайте, а запускать турбину в воздухе до того, как врежетесь в землю, это игра в русскую рулетку. А в худшем случае будет пожар двигателя — и тогда, молите бога, если скорость достаточно мала, чтобы выпрыгнуть. Экспериментально установлено, что при четырехсот пятидесяти милях выбраться из кабины невозможно, особенно при пикировании — а эта малышка в добром настроении разгоняется и до пятисот тридцати. Да, именно так — ведите себя с ней как с девчонкой, нежной и не терпящей грубости — может быть тогда вы не забудетесь и в воздушном бою, не станете шуровать ручкой как дубинкой в драке. И эту науку вам придется постигать здесь самостоятельно — двухместных учебных машин еще нет. А сейчас я расскажу вам, как на этой стервочке садиться — с непривычки это едва ли не сложнее воздушного боя.
Инструктор оказался прав — Джимми чуть не разбился тогда, в первом же полете. Хотя надо было всего лишь взлететь, сделать «коробочку» вокруг аэродрома, никакого пилотажа, лишь почувствовать, как реактивный себя в воздухе ведет, и сесть. Но одно дело услышать, что у этой стервы высокая посадочная скорость и очень пологая глиссада — и совсем другое, сидеть в кабине во время процесса! Как выдержать курс захода на посадку, если при низкой глиссаде полоса попросту не видна вдали? На медленный, плавный сброс газа, как учил инструктор, самолет сначала не отреагировал вовсе, а затем так же плавно и неудержимо пошел вниз, Джимми облился холодными потом и так же плавно прибавил турбине оборотов, прыгать с парашютом на такой высоте нечего было и мечтать! Но если «уорхок» буквально ходил за газом, лишь двинешь вперед, и уже ускорение вдавливает тебя в спинку, то у этой сволочи оказалась на редкость замедленная реакция, земля была совсем рядом, когда самолет наконец прыгнул вверх! И снова приходилось гасить скорость, молясь чтобы не упасть — в итоге плюхнулся с большим перелетом, хорошо что полоса была длинной, хоть на «сверхкрепости» садись! Страшно представить, окажись это обычный полевой аэродром!
— Верь не глазам а приборам — сказал после инструктор — заметь на подходе ориентиры, измерь по карте дистанцию от них до полосы, и посчитай, какая скорость и высота должна быть у тебя при их прохождении. Тогда — ничего страшного. Что любопытно, пилоты с бомберов к такому гораздо лучше привыкали.
Вдобавок, плохо работали закрылки, выпускаясь едва на четверть от положенного — что еще добавляло при посадке острых ощущений. А отвратительная приемистость движка была как дамоклов меч при виражах, чуть перетянешь ручку, потеряешь скорость, и срываешься в штопор — особенностью реактивного мотора было что он выдавал большую тягу, чем больше, а не чем меньше была скорость! После первых же учебных боев Джимми решил, что «собачья свалка» для «шутинг стара» категорически противопоказана — только «качели», бум — зум, удар с пикирования на скорости, и снова наверх. В этом случае машина вела себя просто великолепно — свободно выдавая пятьсот миль, не угонится никто! Да, это был лучший истребитель мира — раз мог легко сделать любого противника, любой страны. А «уорхок» был хорош — но ушло уже его время.
Ну вот и кончилась эта война. И его контракт. И четыре сбитых японца, в дополнении к шестнадцати гуннам. А ведь он всерьез подумывал о музыкальной карьере — после того выступления с Гленом Миллером во Франции в сорок четвертом, тот белый оказался истинным джентльменом, предложив сотрудничество, а тот факт, что Джимми, пилот- истребитель действующей армии, и имеет на счету больше десятка сбитых немцев, лишь добавляло к нему интерес публики. Тем более что какой‑то очень умный человек придумал аппаратуру звукозаписи на магнитную ленту, и не требовалось уже лететь в студию в Штаты, чтобы выпустить пластинку. Которую Джимми держал в руках, уже в мае, через две недели после капитуляции гуннов.
И все пошло прахом — кто же знал, что этот мерзавец, капитан Уокер, первый ведущий Джимми, обращающийся к нему не иначе как «эй, ниггер», и даже раздающий зуботычины при каждом удобном случае, не погиб тогда над Гавром, и не сдох в немецком плену? А вернувшись, вполне официально заявил, что это Джимми, а не немец, в том бою сбил его, Уокера, в хвост, отомстив за битую физиономию перед вылетом. Хорошо что в армии не только такие как этот подонок есть — генерал обвинение не поддержал. Но после вызвал к себе Джимми и сказал:
— Парень, я бы очень не советовал тебе сейчас мозолить глаза в Штатах. У этого гавнюка дядя, большая шишка в Вашингтоне. Если хочешь, я устрою тебе отправку туда, где ему до тебя дотянуться будет сложно. Ну а после, если вернешься живым, публика любит героев. А если погибнешь — на мой взгляд, это будет лучше, чем военная тюрьма Форт — Ливенуорт, где тебя забьют до смерти. Согласен — тогда подпиши здесь, рапорт на добровольный перевод в одну очень крутую эскадрилью. Удачи!
На войне в Европе сорок процентов потерь считались очень серьезными. Здесь же эскадрилья еще при обучении потеряла четверых — двое разбились, один насмерть, второму повезло отделаться переломанными ребрами и рукой. А еще двое подали рапорты об отчислении, с согласием на любые штрафные санкции, «это все лучше, чем летать на гробах». Найти замену им уже не удалось — и вскоре после Рождества шестеро пилотов (пятеро белых, один негр, и это он, Джимми!) отбыли на японский фронт. Разобранные самолеты затолкали на авиатранспорт, обычный пароход, приспособленный для перевозки авиатехники. И — Перл — Харбор, Иводзима (уже взятая у джапов, так что повоевать не пришлось), Филиппины. А вот там дело было серьезно!
Ходили разговоры, что там на стороне макак воюют и гунны, нацистские фанатики, для которых сдаться русским означало бы даже не пулю а петлю. Джимми был уверен в этом, увидев в небе над Лусоном хорошо знакомые ему силуэты «мессершмидтов» — лишь много позже он узнал, что это были очень похожие «супер — Тони», японские истребители Кавасаки Ки-61 Хиеи, с немецкими моторами Даймлер — Бенц 605, такими же как на Ме-109G. Правда, было японцев уже не слишком много, так что они предпочитали не затевать больших сражений в воздухе, а внезапно ударить и исчезнуть, самыми частыми целями для них были одиночные транспортные и связные самолеты, но также они легко могли свалиться со стороны солнца на зазевавшихся, или подстеречь при заходе на посадку, одна подлая внезапная атака, убийство и уход на полном газу. Причем такие «охотники» могли появиться и в районе, считавшемся глубоким тылом — японцы были просто виртуозами устраивать в джунглях отлично замаскированные площадки. Тяжелые японские самолеты, не истребители, появлялись в воздухе гораздо реже. Хотя первым японцем, кого Джимми тут сбил, были именно гидросамолет, громадная четырехмоторная летающая лодка — возможно, вез снабжение на какой‑то остров с тайным аэродромом? Вовсе не противник для реактивного истребителя — но пришлось заходить в атаку четыре раза, уж очень быстро получалось проскакивать мимо цели. Наконец горящий японец упал в море, ну а Джимми нарисовал на борту первый красный кружок в дополнение к черным крестам.
Затем у эскадрильи пошла полоса неудач. Разбился при посадке первый лейтенант Уолтон, остался жив, но сломал обе ноги, а самолет восстановлению не подлежал. Погиб майор Тэйт, опытный боец, имевший на счету тринадцать сбитых японцев — свалив соколиным ударом четырнадцатого, он отчего‑то не ушел на высоту, а погнался в азарте за уворачивающимися «Тони», на вираже потерял скорость и попал врагу в прицел. А капитан Чендлер просто пропал, отбившись от ведущего в густой облачности, Джонсон, бывший с ним в паре, вернулся, а его напарник так и сгинул, и следов не нашли, попался «охотникам», потеряв бдительность, или двигатель отказал над морем? (
Наверное, оттого что ему нравилось летать. И он твердо решил вернуться в Штаты героем. А белые парни были славными ребятами, вовсе не трусами, и отличными пилотами — но было в них и абсолютное нежелание погибать в этой, в общем‑то уже выигранной войне. К тому же, как показалось Джимми, никто из них так и не сумел изгнать из себя страх перед норовистой машиной — а потому, не считалось зазорным и отказаться от вылета, если находилась причина. Особенно когда их осталось всего трое — сам Джимми, еще капитан Ральф Уивер, и капитан Джошуа Джонсон. А главным был полковник Барнетт, но он сам не летал, а лишь исполнял административные функции — как во Франции был «мистер Стальной Шлем» (
А русское сейчас в моде. После того, как в этой, самой страшной войне, они, считай что в одиночку, одолели плохого парня Гитлера. Были уже на Одере, в сорока милях от Берлина — когда мы наконец высадились в Гавре. До того была еще Португалия — когда гунны наконец стали там воевать всерьез, то окончательно не сбросили нас в Атлантический океан лишь потому, что русские форсировали Вислу — это вовсе не «красная» пропаганда, а разговоры наших же офицеров, прошедших через португальский ад, когда пал Лиссабон на юге, то никто не сомневался, что Порту на севере продержится максимум пару недель. И так было бы — если бы не русское наступление. Так что русские, безусловно, это хорошие парни, ну а что коммунисты, так у себя дома каждый право имеет устроить такой порядок, какой сам хочет, окей? Да и что нам делить, из‑за чего ссориться, ну где СССР и где Штаты — причем и те, и другие, за свободу, колонии никому не нужны! Не то что чопорным англичанам — которые еще тридцать лет назад считали нас, американцев, провинциалами… хотя по правде, тогда мы еще такими и были, в сравнении с Империей на половину мира! И где теперь та Империя — из Индии своей япошек вышвырнули с трудом, теперь им еще надо остальные разбежавшиеся колонии собрать. О прочих же нациях и говорить не стоило — гуннов и макаронников те же русские себе на воспитание забрали. И Франция тоже в счет не идет.
Был Джимми в Париже, «столице моды и культуры», как его белые называют. Видел, как парижане на уличном рынке униженно протягивали ордена своих отцов, с той Великой Войны — купите, мистер, недорого! А парижанки продавали самих себя, за банку тушенки, или пару пачек сигарет, или шелковые чулки. И не в публичном заведении, а в обычной квартире, причем парень, что дверь открывает, оказывается вовсе не сутенер, а муж — но, «ай лайв ю, мсье американский офицер, десять долларов, плиз» — так, что после не знаешь, то ли деньги честно отдать, то ли боксом в морду обоим. Это при том, что в Штатах негра, обвиненного в том, что он был с белой, толпа на первом же дереве вздергивала, до полицейского участка не доводя! Слава господу, что Америку никто завоевать не сможет (не мексиканцев же бояться?), да и у русских как‑то выходило, что кто их пытался покорить, тот сам после едва ноги уносил — оказывается, Гитлер был не первым! Капитан Джонсон рассказывал, а он до армии успел в университете обучиться. Был Наполеон, так же до того покоривший всю Европу — а кончилось тем, что русские в Париж вошли. Были поляки, шведы, турки — и все они в итоге, жестоко битые русскими, переставали быть Державами. А это, черт побери, заслуживало уважения — ведь мир, если подумать, еще более жесток, чем окраины Чикаго: в нем нет полицейских, стоящих над всеми, и каждый стоит ровно столько насколько может за себя постоять!
Потому Джимми, как только представился случай достать краску и нашлось время, старательно разрисовал свой Р-80 в уже проверенный «счастливый» камуфляж. Летчики, это такой же суеверный народ, как и моряки. «Русская» окраска, темно — зеленый с черным верх, синий низ, красные пятиконечные звезды на киле и асимметрично на крыльях (чуть меньшего размера, чем положенные опознавательные знаки, чтобы порядок не нарушать). И оскаленная морда зверя — по замыслу, это должен быть медведь, но вышло что‑то похожее на собаку. Вообще, это было обычным делом на войне — чего только не красовалось на самолетах ВВС США: ведьмы, скелеты, паровозы, самые разные звери, герои комиксов, ноты, карточные масти, и конечно, красотки в разной степени одетости. Командование обычно смотрело на это сквозь пальцы — хотя ветераны могли вспомнить пару кампаний по запрету «смертельной» символики, как подрывающей боевой дух, и отчего‑то, карточной — но как правило, эти попытки успехов не имели, по завершению или вдали от начальства все очень быстро возвращалось на круги своя. Так что полковник Барнетт, увидев во что превратился еще вчера серебристый «шутинг стар», лишь ухмыльнулся, но ничего не сказал. А Ральф сам поспешил намалевать на киле своего истребителя черный пиратский череп со скрещенными костями. Джошуа же рисовать не умел, и потому попросил Ральфа изобразить на борту портрет своей девушки с фотографии, вышло очень похоже. За обещание капитана Джонсона после капитуляции япошек оплатить всем обед в лучшем ресторане Токио, если таковой найдется.
А еще Джимми пел. Чтоб не отвыкнуть, когда кончится война — ведь тот белый, Глен Миллер, пообещал, что еще сделает из него, Джимми, звезду эстрады. И оставил свои координаты, взяв с Джимми обещание немедленно связаться, как только тот будет в Штатах после войны. Это должно быть скоро — ведь вряд ли Япония еще долго продержится? Особенно когда русские тоже вступили — и как радио передает, бьют япошек в Маньчжурии так, что только кровь в стороны летит. А мы на Филиппинах застряли, хотя генерал Макартур уже в Манилу торжественно вступил — но из этих проклятых джунглей, с сотен и тысяч островков, еще до конца века можно самураев выковыривать, пока они там от старости все не перемрут! Хотя армейским можно посочувствовать — сколько их тут полегло? Рассказывали про бой возле Багио, когда несколько замаскированных у дороги «пантер» три дня сдерживали наступление едва ли не целой дивизии, перебив из засады полсотни танков, бронетранспортеров и грузовиков. (
Затем была Окинава. Как сказал Барнетт, а ему сообщили из штаба, у японцев там оказались «фокке — вульфы», в воздухе идут жестокие бои, палубники несут потери — так что, поможем водоплавающим! Надо, значит надо — причем была идея, добираться по воздуху, расчеты показали, что на пределе, но должно дальности хватить, если взять подвесные баки. Но все же штаб не разрешил, посчитав, что есть все же риск нарваться на «фоккеров» в конце перелета, имея горючего в обрез, крейсерская скорость Р-80 не превосходила максимальную для поршневых самолетов, а прибавив газ были все шансы упасть в море, не дотянув до полосы. Однако же, как оказалось, в штабе про эту идею и расчеты не забыли.
Ну а пока — добирались на палубе эскортного авианосца «Блок Айленд». Погода портилась, еще не тайфун, но приятного мало. Приплыли, разгрузились — к этому времени работы в воздухе уже не нашлось, русские говорят, что самое лучшее ПВО, это свои танки на вражеском аэродроме, ну а здесь оказалось, что несколько сотен бомбардировщиков над аэродромом (включая «сверхкрепости» с Иводзимы) будут ничем не хуже. Но и для Р-80 нашлась работа, один раз они летали с бомбами, второй — Джош сбил японский скоростной разведчик «Дина», Ки-46, прилетевший с северо — востока. А вот Ральфу не повезло — при посадке на его истребителе не сработала гидравлика, закрылки вышли несимметрично, и самолет свалился на крыло, чиркнул по земле, и закрутился «блинчиком» на брюхе, просто чудо, что не скапотировал и не загорелся. И Ральф, компанейский веселый парень двадцати шести лет, остался жив, но сломал себе позвоночник — и как сказали в госпитале, жить будет, но только в коляске, как наш президент.
— Это тоже война, сынки — сказал полковник Барнетт — мы тут не только ради сбитых нами япошек. А прежде всего, чтобы конструкторы фирмы «Локхид» узнали слабые места этого великолепного самолета, и сумели сделать его лучше. Мы рискуем — ради тех, кто будет летать на нем после нас. Чтобы никто не мог бросить Америке вызов!
Вечером дождь усилился, небеса разверзлись так, словно начался Великий Потоп, исключив возможность передвигаться даже по земле, не то что по воздуху. Джимми и Джош сидели в баре (а как вы думаете, чтобы воинская часть США и подобного заведения не было?), вместе с летчиками из морской пехоты.
— …вы еще на «корсарах» не летали — говорил кто‑то — я еще самые первые их модели застал. Вот это действительно был цирковой номер — на посадке прямо перед собой и вниз вообще ничего не видно. А потому, глиссада была на вираже, чтобы полосу видеть сбоку — надо было еще рассчитать, чтобы по курсу вписаться. А еще эта сволочь на уменьшенной скорости по — страшному валилась на крыло, потому что реактивный момент от винта был очень мощный, и так сделали, чтобы в полете все было в равновесии, а на посадке кренит, не удержать. Ну и вдобавок, садиться надо было очень аккуратно, шасси слабовато для такого веса. Ох и намучались мы с ним, сколько ребят побилось! Зато на высоте «корсар» разгонялся до четырехсот тридцати миль, а в бум — зуме ему равных не было, в бою мы были спокойны, что любого сделаем, или удерем. А на посадке, да, было страшно! Это уже с конца сорок третьего улучшенная модель пошла, кабину подняли, шасси усилили, крыло улучшили, что валиться перестал — с тем, что раньше было, как день и ночь! И из ваших птичек думаю, настоящие орлы вырастут. Кстати интересно, а они с палубы взлететь могут? Если уж однажды В-25 смогли?
Эскадрильи Корпуса Морской Пехоты, формально числясь за флотом, и имея ту же технику, теоретически должны были, по необходимости, работать и с авианосцев. И даже проходили в Штатах соответствующую подготовку — но в практике реальных боевых действий обычно к такому не привлекались. Да и не уступили бы летчики палубной авиации свою привилегию, включающую повышенную оплату, ускоренную выслугу в чине, и конечно, почет. Это лишь у англичан одни и те же эскадрильи могли действовать в равной мере и с палубы, и с берега — ну так у кузенов и настоящих авианосцев мало. Зато в морской пехоте служить было весело: это ведь не просто род войск, а те, кого Президент может послать в бой своим единоличным решением, без санкции Конгресса и формального объявления войны. Так мы ведь и не воюем, а наводим порядок — именно благодаря нам все что южнее Флориды считается «наш задний двор», как еще Тедди Рузвельт сказал, и попробуй там против Америки кто‑то что‑то хоть пикни, мы придем и вразумим!
— Ну а поскольку серьезного врага в мире больше не остается, не с русскими же воевать, зато вон сколько в мире бесхозного образовалось, ведь и Британия не та уже. То мы еще набегаемся повсюду, как пожарная команда — защищать интересы Штатов. Будет ведь теперь в мире век спокойствия, как был уже от Наполеона до прошлой Великой войны. Войнушки в колониях — а кому почет и ордена: нам, героям!
— И зачем вам тогда реактивные с палуб — спросил Джош — ниггеров в джунглях можно с чего угодно бомбить. Ох, Джим, прости, это я исключительно про тех, кто там в Африке или какой‑нибудь Малайе. Парни, знайте, за нашего Джима я кому угодно морду расшибу! Он у нас не кто‑то а звезда эстрады, пластинка уже есть, и по радио с самим оркестром Миллера выступал!
Как водится, в угоду тем, кто не слышал — нашлась гитара, и героя уговорили на выступление. Джимми не нашел причин отказываться — нельзя сказать, что он был в ударе, но парням понравилось. Лишь спросили после, что за непонятные слова и целые фразы он вставляет? Хотя что‑то похожее мы по радио слышали, русские песни, так ты по — русски говоришь? Джимми честно ответил что русского не знает, но есть у него друг (не по чину конечно пилоту механика за ровню считать — плевать, сам он кто?), который понимал и переводил. Ну а он, Джимми, помня о чем, уже досочинял по смыслу. Нет, вдвоем против восьмерых он сам не дрался, а вот вдесятером против двадцати было, под Гавром. Ну а «я — истребитель», это прямо про нас сочинили, и «по пять вылетов в сутки» у нас тоже однажды случалось, ведь «черную» эскадрилью пихали в любую дыру. И что «самолет необъезженный», это круче любого родео, только не поднимешься после, если упадешь. И вообще, если в бою не терпеть, зубы стиснув, а орать, ругательства или песню, то легче, уж привык так. С русскими говорить не приходилось — но вот какие‑то фразы запомнил.
Японцев добивали. Еще рассказывали о фанатичном сопротивлении, снайперах — смертниках, и сумасшедших, бросающихся под гусеницы танков — но в воздухе уже не встречались их самолеты, может что‑то и было припрятано, но не осталось уже ни бензина, ни бомб, ни обученного персонала; если же кто‑то и появлялся, то это было сродни одинокому голубю в стае голодных ястребов, так много было над Окинавой американских самолетов, и все желали увеличить боевой счет. К общему удивлению, русские, морскую мощь которых тут, на Тихом Океане, никто не принимал всерьез, устроили японскому флоту две бойни подряд, а до того стерли в порошок миллионную Квантунскую армию, всего за пару недель — никто не ждал, что макаки выстоят на суше против против победителей Рейха, но чтобы так быстро? Советские войска входили в Китай, и Джимми слышал, что кто‑то высоких Чинов вроде обеспокоен, как будем после делить трофеи, «надеемся, по справедливости, а не так как в Европе»? Но простые парни с погонами полегче, истинные труженики войны, предпочитали в большинстве о том не думать — мы же союзники, окей, как‑нибудь договоримся? Да и не войну же нам объявлять Сталину из‑за какого‑то Чан Кай Ши? Что из того, что у красных есть Мао, ну будет после привычное дело, в туземной стране мы поддерживаем одну макаку, они другую — если бы в каждом таком случае белые люди объявляли войну друг другу, то жить стало бы очень неуютно? Да и прав тот парень из морской пехоты, сейчас по всей планете будет достаточно бесхозных территорий, чтобы Державы поделили сферы влияния, не наступая на чужие мозоли!
Микадо заявил о капитуляции, уже второй раз. А здесь, на Окинаве, стреляли! Американской была южная, относительно ровная часть острова, вместе с городами Наха, и Сюри — когда‑то бывшей столицей здешних королей (
4 июля, в День Независимости Америки, было объявлено, что наконец, японцы сдаются — их представители сами прилетали к Макартуру и предложили мир. А русские взяли Порт — Артур, где желтомордые точно так же отказывались капитулировать — и ходили слухи, что Макартур после выразил свое неудовольствие Бакнеру, отчего Окинава еще не взята? Однако это было большой политикой — простые же американские парни с нетерпением ждали возвращения в Штаты. А 16 июля Джимми и Джоша вызвал к себе Барнетт, еще присутствовали мистер Хатчисон, глава прикомандированных к эскадрилье инженеров от фирмы «Локхид», и какой‑то моряк.
— Для вас две новости, парни, одна хорошая, вторая плохая, с какой начать? — спросил полковник — ладно, для поднятия духа начну с хорошей. Вам выпала высокая честь поучаствовать в процедуре подписания японской капитуляции в Токио — для демонстрации американской воздушной мощи, показать лучшие в мире истребители. И конкретно для вас, Америка этого не забудет, так что повышение в звании, и самые лучшие перспективы для карьеры Армия США вам гарантирует. Теперь новость плохая: вам предстоит для этого взлететь с авианосца «Хенкок». Спокойно, парни, я не собираюсь отправлять вас на гибель! Я знаю, что вам требуется для взлета минимум тысяча двести футов, а палуба всего восемьсот тридцать. Но есть и факторы, которые вам помогут. Катапульта разгонит вас до девяноста миль, полный ход авианосца добавит еще тридцать четыре (
— Ваш риск будет оплачен по повышенной ставке пилотов — испытателей — добавил Хатчисон — то есть за один полет вы получите почти годовое теперешнее жалование. И в дальнейшем, в случае вашего увольнения из Армии, фирма «Локхид» обещает помочь с трудоустройством — нам нужны хорошие летчики. И конечно, о вашем подвиге узнает вся Америка! Еще вопросы есть?
Сборы были недолгими. Буквально через пару часов оба самолета были погружены на «Хенкок», который немедленно снялся с якоря. В ангаре, оборудованном под мастерскую, целая толпа инженеров и техников возилась вокруг машин. А Джимми с Дошем сидели в корабельном баре.
— Только бы не как Ральф — сказал Джошуа — я ведь жениться хотел, как только вернусь. Но Клэр не будет ухаживать за калекой, всю жизнь, я ведь не наследник миллионов. Господи, за что мне это? Одно хорошо, если это и случится, то быстро, я даже не успею ничего понять. А ты боишься, Джим?
Джимми пожал плечами. Он привык драться за свою жизнь, еще в мальчишеских бандах с окраин Чикаго. И одно из правил, усвоенных им тогда, гласило — не думай о том, что завтра тебя убьют. Потому что это лишает тебя сил — и увеличивает шанс, что ты и в самом деле умрешь. А Стив сказал, что и у русских есть такое — «чему быть, того не миновать».
— Я говорил с полковником, уже после — продолжил Джош — он сказал, что уверенности нет. Он солгал нам про расчеты, вернее, они есть, но там все на грани, может выйдет, может нет. И как раз еще и потому важен эксперимент — удастся, получим какие‑то политические очки перед союзниками и уверенность в новых возможностях палубной авиации, за такое не жалко и облагодетельствовать двух героев. А не удастся — потеряем всего лишь двух неудачников, и два самолета «нолевой» серии, уже почти выработавшие ресурс. Взлет будет вне видимости берега, чтобы при провале никто не узнал — нас просто вычеркнут из списка, забудут, и только! Все в руках божьих, как при русской рулетке — и неизвестно, сколько в барабане пустых гнезд, и есть ли они там вообще!
Джимми промолчал. А разве не в этом вся суть американского образа жизни? Постоянно принимать «челлендж», вызов судьбы — выиграешь, и ты на коне, проиграешь, тебя похоронят под забором как собаку. Главное было, не ошибиться с размером ставки, ну и конечно, если решился, не подвести самому. И если Джошу, белому парню из хорошей семьи, было что терять — то у него, Джимми, это был уникальный шанс вернуться в Штаты, наплевав на того гавнюка Уокера: мир любит героев, и в этом его справедливость. Ну а если не повезет, что ж, он сделал все, что мог. Но если господь до сих пор помогал ему, то отчего же он не выручит и в этот раз?
— Я после нашел и этого фирмача — говорил Джош — и потребовал деньги вперед. Чтоб если я и погибну, получили мои старики, и сестра Мэри. И Клэр узнает, что я умер за Америку, героем. Хатчисон, крыса, пытался спорить, что плата лишь после, за сделанную работу. А я ответил, что пусть тогда он тут, на «Хенкоке», найдет другого, кто завтра сел бы в кабину. И что я буду рисковать не деньгами, а головой. Ему нечем был крыть, и он выписал чек. Я тут же пошел к корабельному финансисту и договорился о переводе в Штаты. Советую и тебе сделать так, Джим — мы ведь сейчас диктуем условия, ну где «Локхид» или кто‑то там наверху найдет двух других дураков, вместо нас?
Джимми печально усмехнулся. Ему некуда и некому было посылать — отец умер еще в Депрессию, мать пятью годами позже, после был приют, приработок где попало и чем попало (который вполне мог кончиться тюрьмой, будь полиция расторопнее), и наконец работа подручным на заводе — авиационном заводе, был тридцать девятый год, в Европе уже пахло войной, и ожидались выгодные заказы. И так вышло, что на смышленого чернокожего паренька обратил внимание один хороший человек, ищущий курсантов в летную школу Таксиги. А завтра будет еще одна ступенька к тому, чтобы к тебе обращались «мистер», а не «эй, ниггер». Или же — Джимми вспомнил еще одну поговорку Стива, «или грудь в крестах, или голова в кустах». На Медаль Конгресса рассчитывать смешно — но может, хоть Летный Крест повесят!
Напиваться не хотелось, и Джимми пошел в ангар, застал там техников, заканчивающих счищать краску с его птички. Попробовал возмутиться, и получил в ответ лекцию о порче аэродинамики шероховатостью поверхности при кустарной окраске — «слушай, по уму надо было твою красотку лаком покрыть и отполировать, если тебе нужна ее летучесть до последней крохи».
— А опознавательные знаки вижу, вы оставляете?
— А тебе нужно, чтобы тебя по ошибке сбили наши же?
— Я всего лишь думаю, что если они не портят вашу аэродинамику, то не испортит и моя счастливая эмблема!
Краска нашлась. И Джимми старательно выводил на киле и под кабиной свой фирменный знак, русскую пятиконечную звезду. А чтобы не спутали с японским кругом, нарисовал лучи подлиней, а центр поменьше. Удовлетворенный работой, пошел спать.
Следующий день запомнился лишь тем, что к вечеру выглянуло солнце. Авианосец шел на север полным ходом, за кормой осталась серая стена муссонных туч. По палубе было трудно перемещаться из‑за слишком сильного встречного ветра, и Джимми спустился в «ready room», помещение для отдыха дежурных экипажей (и по общему мнению, самое комфортное место на авианосце). Там скучали с десяток пилотов из штатной авиагруппы «Хенкока», при виде Джимми они оживились.
— Коллеги, кто разъяснит мне небольшую логическую задачу? — громко сказал один — если принять исходным постулатом, что небелые это такие же люди как мы. Поскольку Америка, это свободная страна, то любой ее достойный гражданин способен баллотироваться на сколь угодно высокий пост. Следовательно, негр может быть судьей, губернатором, и даже, теоретически, Президентом Соединенных Штатов. Что есть абсурд. Следовательно — исходный постулат неверен.
— Причина в том, что как утверждают ученые, люди черной расы могут быть храбры, сильны, ловки, но в их духовном мире в сравнению с нашим гораздо больше доля бессознательного и меньше сознательного — ответил второй — таким образом, животные инстинкты в их поведении играют намного большую роль. То есть, они вполне способны выполнять работу низших общественных классов, но непригодны там, где требуется высшая интеллектуальная и духовная деятельность.
— Однако же и в этом качестве они могут быть полезны людям — заметил третий — как в том комиксе про полет на Луну, как сначала пускали ракету с обезьянами. Что неразумно: выгоднее запустить существо, которое по возвращении (если вернется) может внятно рассказать, что видело. Чтобы людям после было меньше риска. И кажется, это мы сейчас и наблюдаем — первым взлетит лабораторный объект, и если удачно, то можно попробовать и человеку.
Джимми усмехнулся. Он уже успел отвыкнуть от такого отношения — но Флот всегда был намного консервативнее Армии, а палубная авиация считалась элитой среди флотских. И эти белые очень хотели бы, в лучших традициях драки в баре, вышвырнуть его вон, намяв бока — но ведь он, Джимми, был не просто прикомандированным, а важным участником завтрашнего дела, ради которого авианосец и совершает этот поход — а потому, если потасовку начнут они, то взыскания виновным последуют обязательно. А вот если он первым вспылит, оскорбит кого‑то или ударит — то десяток свидетелей с чистой совестью будут говорить, что всего лишь усмиряли обнаглевшего ниггера. Но спускать обиду молча тоже было никак нельзя!
— Простите, господин майор — разглядев погоны, Джимми обратился к тому, кто заговорил первым, очевидно, заводиле компании — а сколько у вас воздушных побед над японцами?
— Одиннадцать — гордо сказал тот — я более чем дважды ас, черный. Одиннадцать раз я смотрел в лицо смерти — но так выходило, что они все отправлялись в ад, а я пока что живой.
— А у меня, двадцать — ответил Джимми — полковник соврать не даст, спросите у него. Шестнадцать — джерри, четверо — японцы. И еще неизвестно, кто хуже — у джерри самолеты сильнее, зато дух слабже, как получат по зубам, так из боя выходят, даже если их больше нас. Я в Португалии был, на суше, как раз тогда, когда немцы на нас напирали, вас, водоплавающих, ждали на помощь. Там счет свой и открыл — целая эскадрилья нас была, таких же, как я. И только четверо нас из Португалии вернулись.
Поделиться книгой: