Странствующий по миру рыцарь. К 400-летию со дня смерти Сервантеса

Странствующий по миру рыцарь. К 400-летию со дня смерти Сервантеса

Ирина Ершова

Пути славы хитроумного идальго

Памятные торжества в честь Сервантеса, проходящие по всему миру в год 400-летней годовщины его смерти, не только отдают дань величайшему из испанцев, но и заставляют вновь задаться вопросом истоков и причин подлинного величия как самого писателя, так и созданного им героя — Мигеля де Сервантеса и его Дон Кихота. Самое удивительное, что почти ничего нового — в фактическом плане — и о том и о другом сказать уже невозможно, однако, по-видимому, жизненные и литературные перипетии их судеб стали своего рода сюжетом-архетипом для истории литературной мысли. В случае же с испанской словесностью эта архитипичность многократно возрастает; обращение к Сервантесу — это и творческая мастерская, и связь или разрыв с традицией, и — удивительным образом — доказательство современности и актуальности любой литературной, эстетической и даже общественной мысли.

Мы и впрямь не найдем ни одного мало-мальски значимого писателя ни в Испании, ни за ее пределами, кто обошел бы вниманием главный роман человечества и его автора. Однако насколько полемичен и сложен для интерпретации роман «Дон Кихот», настолько же цельными оказываются в восприятии фигура и нрав самого Сервантеса. Причем эта цельность в любую эпоху не исключает и невольного отождествления автора с его героем — бедный идальго, начитавшийся книг и решившийся на невиданное доселе деяние. Для современников таким деянием стало написание романа в духе устаревающих уже «книг о рыцарстве» и претензии его автора на славу и почет, а для постромантической эпохи — беспримерный подвиг жизни и писательства, предчувствие и зарождение путей развития главного жанра литературы Нового времени и всей той величайшей коллизии бытия и сознания человека, которая будет питать современную творческую мысль.

Наш гид предлагает читателям журнала вспомнить и оживить образ Мигеля де Сервантеса (и его творения) в его собственных словах, в отзывах современников и в восприятии тех, кто никогда не переставал рассуждать об уроках писателя, делая его не только предметом анализа, но и фундаментом собственных творческих поисков и новаций. Эпоха Сервантеса, достаточно обильная на документальные свидетельства разного рода, в том числе и по эпистолярной части, в его случае оставила нам совсем мало документов, выходящих за границы литературного творчества. Сохранилось всего пять писем Сервантеса, одно из которых, графу Лемосскому, написанное за три дня до смерти, общеизвестно и обычно печатается вместе с романом «Странствия Персилеса и Сихизмунды» (для него и было переведено Н. Любимовым). Четыре других письма переведены впервые; одно — послание из Алжира с ранними стихами Сервантеса, обращенными к его итальянскому собрату по перу и плену, поэту Антонио Венециано, по поводу поэтического сборника итальянца; а три других — о поиске должности и обстоятельствах налоговой службы — вновь заставляют вспомнить о трудностях служебной карьеры Сервантеса. При всей своей скудости, этот эпистолярий в полной мере демонстрирует обе составляющие постоянных забот писателя на протяжении всей его жизни — литературное творчество и заработки. Ради последних приходилось браться за любое дело — интендант, сборщик налогов, должности малопочетные и малоприбыльные и весьма далекие от занятий, которые пристали человеку родовитому, более того подвизавшемуся на ниве интеллектуального труда. Во многом благодаря им Сервантес для литературного сообщества XVII века остается фигурой странной, чужеродной и маргинальной, почти оскорбляющей вкус; по словам библиографа и эрудита Томаса Тамайо де Варгаса, он являл собой «ум невежественный», хотя, несмотря на это, «самый праздничный в Испании»[1]. Талант Сервантеса не заметить было нельзя, герой его главной книги стал известен буквально в считанные дни после выхода первой книги романа в 1605 году, но раздражение, ревность писательской среды носят почти повальный характер — очень показательны в этом смысле замечательные и едкие вирши блистательного современника и соседа Сервантеса по «писательскому кварталу» в Мадриде — Франсиско де Кеведо. Характерно, что в них писатель, как объект насмешек и хулы, уже почти сливается со своим причудливым героем — такой нерасторжимой парой они и пойдут в века.

По единодушному мнению, современники Сервантеса, вполне отдав дань дарованию писателя и признавая невиданную популярность «Дон Кихота» (только в 1605 году — 5 изданий), «не разглядели», «не сумели постичь» глубины смыслов и художественных новаций романа. Для знатоков эпохи — это совсем не парадокс, а закономерность. Не разглядели, потому что и не должны были разглядеть. Еще слишком на слуху были как сами рыцарские романы и всякие там Амадисы, Пальмерины и Эспландианы, так и эпигонские продолжения всех мастей, а потому книга Сервантеса для первых читателей — прежде всего смешная, забавная, комическая история-пародия; да и смерть героя во многом выглядит не как печальный закат рыцарства и героического века, а как защита от подражателей, тем более что один из них умудрился присвоить героя прямо на глазах его создателя. Восемнадцатый век, перечитывая заново обе книги о Дон Кихоте, уже признает роман классикой; девятнадцатый вывернет смешное наизнанку, всячески героизируя бедного полоумного идальго и возвеличивая его безудержную фантазию под «горький» смех Сервантеса.

По-настоящему в бездонные глубины смыслов погрузился предыдущий век — двадцатый. Все великие — от Т. Манна и Т. С. Элиота через М. де Унамуно, Х. Ортегу-и-Гассета и Х. Л. Борхеса к В. Набокову — оставили свой след в сервантистике. Их слова известны, многократно цитируемы, в чем-то традиционны, в чем-то парадоксальны. Так или иначе постоянное обращение к Сервантесу и его роману стало обязательным атрибутом разговоров о культуре и литературе. Предлагаемые нами материалы эту традицию дополняют и уточняют; уточняют, прежде всего, в ее «испанской перспективе», для которой наследие Сервантеса всегда было еще и рассуждением об Испании, о ее связи с европейской и мировой культурой, об истоках взлетов и завоеваний современной испаноязычной прозы. Разные по жанру — речь на вручении премии и речь к юбилею (Антонио Мачадо и Алехо Карпентьер), исследования о романе и эпохе (Гомес де ла Серна, Сальвадор де Мадариага, Хулиан Мариас, Марио Варгас Льоса), — предлагаемые статьи, эссе и фрагменты книг едины своей побудительной причиной: понять и осмыслить величие и современность Сервантеса для себя, для Испании, для европейской культуры и литературы, для современной истории романа. Четверо из авторов — крупнейшие испанские и латиноамериканские писатели-классики, чей авторитет и статус в литературном мире не нуждается в пояснении, и тем интереснее их оценки — ведь, по сути, каждый из них примеряет идеи Сервантеса на себя, на свое творчество, на свой собственный вклад в испаноязычную литературную историю.

А вот о двух других персонажах нашего гида следует сказать отдельно. Историк культуры, журналист, психолог С. де Мадариага и историк, философ Х. Мариас пересекаются, по крайней мере, в одной точке — это Х. Ортега-и-Гассет и его знаменитая книга о герое Сервантеса, написанная в споре и дискуссии с М. де Унамуно. Сальвадор де Мадариага, блестящий дипломат, оксфордский профессор, был товарищем и единомышленником испанского философа; и его «Путеводитель для читателя ‘Дон Кихота’» — плод тех же попыток постичь Испанию как изнутри, так и в европейской перспективе, что и всех интеллектуалов «поколения 98-го года». Его эссе-эпилог о «европейском Дон Кихоте» — своего рода связующая нить от рассуждений о «национальной специфике и самобытной душе» к современному общеевропейскому измерению испанской культуры. Хулиан Мариас, писатель, эссеист, ученик и продолжатель идей Ортеги-и-Гассета, конечно, не мог уйти от главных тем своего учителя, но мог взглянуть на них иначе; отправная точка его размышлений не Дон Кихот, а создавший его гениальный писатель — не случайно книга Х. Мариаса называется «Сервантес — ключ к Испании». Действительно, все, кто сегодня в Испании продолжают разговор о Сервантесе и Дон Кихоте, почти неминуемо вовлекаются в круг идей «поколения 98-го года», размышляя об Испании и национальной истории, о месте и роли национальной культуры внутри европейской и даже мировой цивилизации, другими словами, о самых важных и наболевших современных проблемах; и испанская точка зрения лишь ярче высвечивает универсальность фигур великого испанца и его героя.

Мигель де Сервантес Сааведра

Письма

Перевод М. Смирнова, Н. Любимов

Письмо Антонио Венециано[2]

Дорогой мой сеньор!

Как добрый христианин, заверяю Вашу Милость, что лишь превеликое множество замыслов, осаждающих меня, помешало мне довести до желаемого совершенства эти стихи, кои Вам посылаю в знак моей готовности служить Вам: ведь именно она побудила меня столь поспешно обнаружить перед Вами огрехи моего ума в надежде, что изощренный ум Вашей Милости примет мои извинения и приободрит меня, дабы в часы, более покойные, я не преминул должным образом воздать хвалу небу[3], которое посылает Вам столько страданий на этой земле, и да призовет всех нас отсюда Господь, а Вам — да укажет путь туда, где обитает Ваша Селия.

I

Когда аркан, огонь, и дрот, и лёд, Что душит, пепелит, разит и студит нежнейшую из душ, вам небо шлёт, — ведь вы в плену, в огне, вас холод губит, — какой же узел, пламень, снег иль гнёт теснит и жжёт, морозит, ранит, будит боль в сердце, мой Антонио, откройте, иль другу спеть в стихах о том дозвольте.

II

Дивится небо вашему уму, завидует и требует к участью, и Селию на землю шлёт саму, она лишь возвести способна к счастью. Дано вам зреть такую красоту, что всяк невольно зависти причастен. Блажен же тот, кто, сколько ни страдает, лишь зависть к своим мукам вызывает.

III

Слова, что росчерк вашего пера из недр души отправил на бумагу, твердят: вы — гость небесного Двора, и нет уже нужды в земной отваге. Амор там держит вас — его пора сказать: жив в смерти, кто увидел Благо, душа, что не землёю рождена, навек лишь Селии и небу отдана.

IV

Сколь странно, что небесная краса, В себе все муки ада заключает. В союзе с ее мощью небеса: На боль и скорбь вас дружно обрекают; Вам путь туда, где хóров голоса, предвидя ваш удел, я различаю ту душу, что, на небо воспаряя, земле земное счастье оставляет.

V

Коль, принимая благосклонный вид, за человеком небо наблюдает, оно тайком добро тому творит, кто зло в себе нещадно истребляет; но если взгляд суровый устремит, тогда раздор и беды насылает, так поступает ваше Небо с вами: мир и войну несёт вам, лёд и пламя.

VI

На небе ясном, строгом и спокойном, где звёзды совершенные сияют, все ж нет таких светил достойных, что добродетель Сельи украшают; песчинок стольких нет в пустынях знойных, что под лучами Ливии сверкают, сколько похвал мой стих смиренный знает той, что вас губит, той, что вас спасает.

VII

Вам жарко в Скифии, в Аравии — хлад мучит, такого мир не видывал доселе; в везенье — слабы, а в беде — могучи; слепой, вы видите не хуже зверя, безумье — разуму у вас попутчик, и вот душа в плену, а ум растерян, вражду такую породила та, кто ваше Небо, солнце и звезда.

VIII

Коль Небо было б хаосом, одной материей, никто б не удивлялся, что глас души, охваченной тоской, до этой высоты не докричался; но то не хаос — гармоничный строй, что из частей предвечных составлялся, и Небесам таким нет оправданья, раз глухи они к плачу и стенаньям.

IX

Когда молить дозволено за друга, Который в плен опасный угодил, Вам протянуть готов свою я руку, Стараться стану, не жалея сил. И коль удача будет мне подругой, Увидите, я труд свой завершил, Не попрошу награды за удачу — Слова из ваших уст поболе значат.

X

Скажу я: «Селия, в твоей небесной власти и жизнь, и смерть, и боль, и к звёздам взлёт пленённого тобой раба, ему за счастье хранить твой образ в череде невзгод; так обрати ж свой милый лик с участьем к нему, тобой поверженному влёт: узришь ты тело в мрачном заточенье души, тобой похищенной в мгновенье.

XI

Ведь и сердца, что мужества твердыня, Порой не устоят в вопросах чести, так пусть твоё, жестокое, отныне откажется от столь жестокой мести. Твой шаг второй — смири свою гордыню, то будет уже подвига предвестье: с Небес твоих ты дух освободи, чтоб тело бедное могло за ним уйти.

XII

Душой — на небе, телом — на земле влюблённый, что томится и страдает из-за тебя, о Селья, ведь в тебе небес пречистый светоч оживает. Жестокость не польстит твоей красе, а равнодушья хлад — лишь отвращает: яви хоть толику любви, не будь врагиней тому, кому ты — Небо и Богиня» [4].

Писано в Алжире, шестого ноября 1579 года.

Ваш преданный друг и слуга, Мигель де Сервантес.

Письмо Антонио де Эрасо[5]

Сиятельный сеньор!

Секретарь Вальмаседа[6] отнесся ко мне, благодаря рекомендации Вашей Милости, как я того и ожидал. Однако ни его ходатайство, ни мое усердие не могут противостоять злосчастной судьбе: на сей раз оказалось, что должность, которую я испрашиваю, не находится в ведении его Величества, а потому необходимо дождаться вестового судна, дабы узнать, не освободилось ли какое-нибудь место, ибо все вакансии, что там были, уже заняты — так мне сказал сеньор Вальмаседа, который, как мне доподлинно известно, пытался разведать, нет ли чего-нибудь для меня подходящего. Очень прошу Вашу Милость лично засвидетельствовать перед ним мою признательность за его добрые намерения, дабы он, по крайней мере, не счел меня неблагодарным. В последнее время я занят тем, что пестую свою Галатею[7] — книгу, которую, как я уже говорил Вашей Милости, пишу. Когда она немного подрастет, то явится к Вам, дабы припасть к Вашим рукам и получить исправления и наставления, коих я сам не смог ей дать. Да ниспошлет Господь Всемогущий Вашей сиятельной Милости защиту и процветание.

Из Мадрида, 17 февраля 1582 г.

Дражайший сеньор, Ваши руки целует преданный слуга Вашей Милости,

Мигель де Сервантес.

Письмо королю Испании Филиппу II, август 1594 г.

Наимогущественнейший сеньор!

Я, Мигель де Сервантес Сааведра, свидетельствую, что Ваше Величество милостиво поручило мне собрать два миллиона и еще пятьсот с лишком мараведи[8], каковую сумму задолжали Вашему Величеству землевладения в королевстве Гранада. Во исполнение сего я уплатил залог в четыре тысячи дукатов[9], которые Ваше Величество изволило видеть и принять, однако казначей Энрике де Араис требует с меня большего залога, дабы я мог собирать указанные подати. Нижайше прошу Ваше [Величество] принять во внимание, что более не имею средств на заклад и что четырех тысяч дукатов вполне достаточно, а также что я человек, пользующийся доверием, и вступил в брак в здешних местах[10]. Пусть Ваше Величество прикажет ему удовольствоваться [внесенным залогом] и позволить мне отбыть [на службу], что будет для меня великой Милостью.

Мигель де Сервантес Сааведра.

Письмо королю Испании Филиппу II, ноябрь 1594 г.

Наимогущественнейший сеньор!

Некоторое время назад я писал Вашему Величеству о податях с владений, о терциях и алькабале[11], которые собрал по приказу Вашего Величества в некоторых поселениях королевства Гранада, и уведомлял, что с двух округов[12], порученных мне, а именно с монетного двора Гранады, а также с Мортиля, Салобреньи и Альмуньекара, взыскать [налоги] не удалось, ибо они уже были уплачены ранее. С других мест, к коим относятся Баса, Гуадикс, Агуэла-де-Гранада и Лоха, я деньги взыскал и отослал, за вычетом двух тысяч реалов, ко Двору в виде распоряжений о выплате по векселю, переданных Алонсо Пересу де Тапье, слуге лиценциата Лагуны. Далее я находился в Велес-Малаге, и, поскольку земли обнищали и сборщики не могли взыскать с арендаторов, я удовольствовался получением переводного векселя на Севилью, с коей получу деньги через восемь дней. Мне остается лишь собрать налоги с округа Ронда, каковые составляют 400 тыс. мараведи. Срок, отпущенный мне, истек. Не соблаговолит ли Ваше Величество споспешествовать, дабы мне предоставили еще 20 дней. За это время я закончу все дела и буду готов вручить деньги в любом месте, где мне прикажут. О своем решении можете сообщить мне в Малагу, где я пребываю в ожидании оного.

Ноябрь, 17.

Мигель де Сервантес Сааведра.

Перевод Маргариты Смирновой

Письмо Дону Педро Фернандесу де Кастро от 19 апреля 1616[13]

Дону Педро Фернандесу де Кастро, графу Лемосскому, Андрадскому и Вильяльбскому, маркизу Саррийскому, камергеру его Величества, председателю Высшего совета Италии, командору командорства Сарсийского ордена Алькантары.

Не хотел бы я, чтобы те старинные строфы, которые в свое время таким успехом пользовались и которые начинаются словами: «Уже я ногу в стремя заношу», — вполне пришлись к месту в этом моем послании, однако я могу начать его почти так же:

Уже я ногу в стремя заношу, Охваченный предсмертною тоскою, И эти строки Вам, сеньор, пишу.

Вчера меня соборовали, а сегодня я пишу эти строки; время бежит, силы слабеют, надежды убывают, а между тем желание жить остается самым сильным моим желанием, и не хотелось бы мне скончать свои дни, прежде чем я не облобызаю стопы Вашего сиятельства, ибо столь счастлив был бы я видеть Ваше сиятельство благоденствующим в Испании, что это могло бы вдохнуть в меня жизнь. Но если уж мне положено умереть, то да исполнится воля небес, Вы же, Ваше сиятельство, по крайней мере будете знать об этом моем желании, равно как и о том, что Вы имели во мне преданнейшего слугу, готового пойти больше чем на смерть, дабы доказать Вам свое рвение. Со всем тем я заранее радуюсь прибытию Вашего сиятельства, ликую, представляя себе, какими рукоплесканиями будете Вы встречены, и торжествую при мысли о том, что надежды мои, внушенные мне славой о доброте Вашего сиятельства, оказались не напрасными. В душе моей все еще живут дорогие образы и призраки «Недель в саду» и достославного «Бернардо»[14]. Если ж, на мое счастье, выпадет мне столь великая удача, что небо продлит мне жизнь, — впрочем, это будет уже не просто удача, но чудо, — то Вы их увидите, а с ними и конец «Галатеи», которая Вашей светлости пришлась по вкусу. Да почиет же благодать Господня на этих моих будущих трудах, равно как и на Вашем сиятельстве.

Писано в Мадриде, тысяча шестьсот шестнадцатого года апреля девятнадцатого дня.

Слуга Вашего сиятельства

Мигель де Сервантес.

Перевод Н. Любимова

Франсиско де Кеведо

Завещание Дон Кихота

Перевод М. Корнеев

       Мука из костей и плоти, Что камни и палки смололи, — Лежит Дон Кихот из Ламанчи, Великой терзаясь болью.        Щит ему служит ложем, Другой — ему вместо покрова: Подобен он черепахе, Из панциря голову тянет.        Жалобно, голосом слабым, Писаря рядом приметив, Молвит он, шепеляво, сквозь зубы, те, что остались:        «Ты запиши, славный рыцарь, Пусть Бог тебе будет защитой, Моё завещанье, что станет Волей моею последней.        Вместо ‘В уме моём здравом’, Вместо ‘И в памяти твёрдой’, Ты укажи ‘в полуздравом’: Ведь нет ни твердыни, ни здравья!        Земле завещаю я тело, Съест его, думаю, скоро — Что там, помилуй, осталось, Лишь на зубок — и не боле.        Гробом же пусть станут ножны, Те, в коих шпага лежала, В них, как клинок, соскользну я, Им и под стать мои мощи.        После ж бальзама и церкви, На камне моём надгробном Высечь я завещаю Эти слова простые:        ‘Здесь Дон Кихот похоронен, Который в разных пределах Кривду и Одноглазье Бил и крушил вслепую’.        Острова завещаю я Санчо, Они мне с боями достались, В богатстве жить он не будет, Так пусть хоть покой познает.        Засим, моему Росинанту Поля и луга завещаю, Что Бог взрастил для прокорма Всякой невинной твари;        Хочу ему жизнь без приюта, И скорбной старости с нею, Чтоб думал скорей о болячках, Чем о сене насущном;        А мавр, колдовское виденье, Нанесший мне оскорбленье, На том дворе постоялом, Чтоб сам тумаков тех отведал.        Велю, чтоб погонщикам мулов Вернулись все их побои — Сие облегчило б сторицей Спину мою и совесть.        А палки, что мне, всё ж, достались, Должны в сто вязанок сложиться, И милой моей Дульсинее Помочь скоротать эту зиму.        Я шпагу гвоздю завещаю: Храни её, гвоздь, обнажённой, Пусть ржавчина лишь и посмеет С годами её коснуться.        Копьё пусть послужит метлою: Когда потолок в паутине, Разить пауков будет славно — Примером — Святой Георгий.        Доспехи мои: шлем, кирасу, Коль будет нужда в них и дале, Наследнику я завещаю — Кихоту, что явится следом.        Иное ж добро, что я нажил И в этом мире оставлю, Пусть делу послужит благому — Спасенью принцесс от драконов.        А вместо молитвы и мессы, Пусть мне посвятят турниры, Ристалища славные, битвы, Они мне милее мессы.        Пусть душеприказчиком станет Дон Бельянис, что из греков, Иль славный сын Амадисов, Иль сиятельный рыцарь Феба».        Вступает теперь Санчо Панса, Его, право, стоит послушать, Молвит он внятно и ясно, Раздумно и неторопливо:        «Добрый вы господин мой, Коль на ответ и на суд свой Вас призывает Создатель, Негоже нести ахинею!        Это ведь я, Санчо Панса, Тот, что у вашего ложа Слёзы льёт, горем убитый, Как водопад над скалою.        Пусть душеприказчиком станет Тот пастырь, что вас исповедал, Иль козопас Хиль Пансуэка, Иль член городского совета.        И бог с ними, с Фебом и греком, Что столько тревог причинили, Пусть вам священник поможет, В этом последнем сраженье».        «Верно речёшь, друг мой Санчо, — Сказал Дон Кихот негромко, — Пусть явится Бельтенеброс, Пустынник с Бедной Стремнины».        Уж Смерть на пороге встала — И, в стихаре, со свечою, Монах подошёл к изголовью… Рыцарь, его лишь заметив,        Понял — явился кудесник, Околдовавший Никею!.. Дабы с ним объясниться, Он голову поднял и… рухнул.        Видя, что рыцарь пред ними Лишён уже воли и слуха, Зренья и, собственно, жизни — Монах и писец удалились.

Рубен Дарио

Д. К. Из книги «Фантастические рассказы»

Перевод М. Смирнова

Мы стояли гарнизоном рядом с Сантьяго-де-Куба. Прошел дождь. Жара, тем не менее, была нестерпимой. Ожидалось прибытие роты из Испании — свежих сил, которые позволили бы нам покинуть место, где мы, бездействуя, полные гнева и отчаяния, умирали от голода. Подкрепление, согласно полученному уведомлению, должно было поступить этой самой ночью.

Поскольку жара усиливалась, а сон не приходил, я вышел из палатки подышать. Дождь перестал, небо слегка расчистилось, и в черной бездне засверкало несколько звезд. Я дал волю мрачным мыслям, что роились в моей голове. Стал думать обо всем любимом, оставшемся там, далеко; о собачьей доле, шедшей за нами по пятам; о том, что Господь мог бы иначе взмахнуть бичом своим, и мы ступили бы на другой путь — путь быстрого реванша. О чем только я не думал… Сколько времени прошло? Звезды, как я заметил, стали бледнеть; свежий ветерок задул со стороны зари, она тронула край неба, и вот труба побудки брызнула своим утренним сигналом, коснувшимся моего слуха, сам не знаю почему, нотами, полными грусти.

Вскоре объявили, что рота уже близко. В самом деле, она не заставила себя ждать, и приветствия прибывших товарищей смешались с нашими в первых лучах нового дня.

И вот мы уже разговорились. Нам привезли вести с Родины. Товарищи знали о печальном исходе последних боев. Как и мы, они были в отчаянии, но полны жгучей решимости сражаться, ринуться в яростную пучину мести, сделать невозможное, лишь бы сокрушить врага. Все они были молоды и горячи — все, кроме одного; все были рады перекинуться словом — все, кроме одного. Они привезли нам еду, которую мы тут же поделили. Когда пришло время завтрака, все набросились на скудный паек — все, кроме одного.

Было ему около пятидесяти, хотя, кто его знает, может, и все триста. Его скорбный взгляд проникал в самые глубины наших душ, словно желая поведать нам мудрость веков. В те редкие моменты, когда к нему обращались, он почти не отвечал — лишь слабо улыбался; он держался особняком, искал уединения и все время смотрел куда-то в глубь горизонта, в сторону моря.

Был он знаменщиком. Как его звали? Имени я не слышал ни разу.

Два дня спустя капеллан сказал мне:

— Думаю, мы нескоро получим приказ выступать. Люди устали ждать боя. У нас несколько больных. Когда же, наконец, наше бедное святое знамя покроется славой? Кстати, вы видели знаменщика? Он не покладая рук ухаживает за больными. Не ест: отдает свой паек другим. Я с ним говорил. Человек он удивительный и странный. С отважным и благородным сердцем, думаю я. Он поведал мне о своих нелепых мечтах. Надеется, что вскоре мы войдем в Вашингтон, и он водрузит знамя на Капитолии, как того пожелал епископ в своем напутствии. Наши последние поражения огорчили его, но он верит в нечто неведомое, что должно защитить нас, верит в святого Иакова, в благородство нашей расы, в правоту нашего дела. Остальные дразнят его, смеются над ним. Говорят, что под мундиром он носит старую кирасу. Он же на них не обращает никакого внимания. Беседуя со мной, он тяжело вздыхал и смотрел то на небо, то на океан. По сути своей он человек хороший, кстати, мой земляк, из Ла-Манчи. Почитает Господа и вообще праведник. Немного поэт. Говорят, по ночам сочиняет редондильи и тихонько их читает. Его поклонение знамени граничит с суеверием. Судачат, что он совсем не спит — по крайней мере, спящим его не видел никто. Ну как, согласны, что знаменщик — человек необычный?

— Да, сеньор капеллан, я и сам подмечал нечто странное в этом знаменщике, к тому же мне кажется, что я его уже где-то видел, вот только не вспомню где. Как его зовут?

— Не знаю, — ответил священник. — Мне не пришло в голову посмотреть его имя в списке, но его вещевой мешок помечен двумя буквами: «Д. К.».

Рядом с нашим лагерем находилась пропасть. В ее скалистой пасти не было видно ничего, кроме мрака. Брошенный камень летел, ударяясь о стены, но, кажется, так и не достигал дна.

Стоял чудный день. Тропическое солнце плавило воздух. Мы получили приказ приготовиться к выступлению, и, возможно, еще до вечера нам предстояло снова встретиться с янки. Все лица, позолоченные неистовым огнем раскаленного неба, светились жаждой крови и победы. Каждому не терпелось тронуться в путь, горн прочертил в воздухе золотой знак. Мы уже выступали, когда из-за поворота на полном скаку вылетел офицер. Он подозвал нашего командира и с таинственным видом что-то сообщил ему.

Как передать вам, что это было? Падал ли на вас когда-нибудь купол храма, возведенного вашей надеждой? Видели ли вы, как прямо у вас на глазах убивают вашу мать? Это было самое страшное отчаяние. Это была «новость». Мы пропали, окончательно и бесповоротно. Больше нам не сражаться. Мы должны сдаться в плен, на милость победителя. Сервера[15] — во власти янки. Эскадру поглотил океан, ее в клочья разнесли североамериканские пушки. В мире, открытом Испанией, от нее больше ничего не осталось.

Мы должны были сложить оружие, отдать торжествующему врагу все. И враг явился в облике белокурого дьявола с прилизанными волосами и козлиной бородкой — офицер Соединенных Штатов в сопровождении эскорта голубоглазых стрелков.

И началось страшное. Посыпались шпаги, затем ружья… Одни солдаты чертыхались, другие, с мокрыми от слез глазами, бледнели, готовые взорваться от негодования и стыда.

А знамя…

Когда настал черед знамени, случилось нечто, повергшее всех в блаженный ужас, какой способно вызвать лишь нежданное чудо. Тот странный человек, чьи глаза были полны глубины и мудрости веков, сжав желто-красный стяг, окинул нас горестным прощальным взглядом, сделал несколько шагов к пропасти и, прежде чем кто-либо решился остановить его, бросился в нее. Каменные уступы черной бездны откликнулись металлическим грохотом, словно в нее падали доспехи.

Некоторое время спустя, капеллан задумчиво произнес:

— Д. К…

Внезапно у меня блеснула догадка. Конечно же, то лицо было мне знакомо.

— Д. К., — сказал я ему, — описан в одной старой книге. Послушайте: «Возраст нашего идальго приближался к пятидесяти годам; был он крепкого сложения, телом сухопар, лицом худощав, любитель вставать спозаранку и заядлый охотник. Иные утверждают, что он носил фамилию Кихада, иные — Кесада. В сем случае авторы, писавшие о нем, расходятся; однако ж у нас есть все основания полагать, что фамилия его была Кехана»[16].