Кама с утрА. Картинки к Фрейду

Мне было жалко эту странную женщину с фигурой подростка. Я даже погладила её по голове. Но, когда она, обрадовавшись моему порыву, схватила мои руки и стала их целовать, я почувствовала к ней неприязнь, граничащую с отвращением. В этот момент я уже вся была в мыслях о Москве. Меня волновало то, как мы впишемся в новую реальность. Ведь за эти годы, что нас не было в стране, произошли большие перемены. Мы возвращались на пустое место. И именно это занимало мою голову. А не Жанна.

Жанна

1.

Солнце било в глаза, резало так, будто кто-то засыпал их песком. Как назло, я забыла тёмные очки. Машина неслась по автобану на скорости сто шестьдесят. Я привыкла к такому темпу, хотя не раз попадала под глаз аппарата и получала квиточки из полиции за превышение скорости. Но снова и снова меня несло. Особенно после пары бутылок Мартини.

Приехав в Германию, я впервые попробовала этот почти бесцветный напиток и полюбила его. Дитер приучил меня пить его с зелёными оливками. Солёные ягоды в сочетании со сладким вином казались извращением. Но я привыкла к этому сочетанию и теперь получала удовольствие от него. Как и от многого другого, что раньше посчитала бы извращением…

Извращением была по большому счёту вся моя жизнь. И в прошлом, и в настоящем. Извращением было моё детство, извращением была моя молодость. Извращением было и моё замужество. Я извращённо одевалась, извращённо ела, извращённо любила. А может, всё это нормально? Может, так живут все… просто они об этом не говорят, скрывают… Ведь мы не знаем, как живут другие. Мы видим только то, что на поверхности. То, что нам показывают. А показывать принято только хорошее, правильное, то, что принято считать нормальным. Что происходит за дверью квартиры, в спальне этих чинных людей, не знает никто…

– Рита уехала, – думала я, глотая слёзы. – А я осталась. Что теперь будет? Как жить дальше? Как жить без неё?

Последнее время мы с Ритой почти не виделись, но мысль о том, что я всегда могу к ней приехать, в любой момент, стоит только захотеть, могу поцеловать, растворившись в ней… сама эта мысль давала успокоение. Иногда мы не виделись с Ритой по несколько недель… но стоило набрать её номер телефона, стоило сказать: «Это я, привет!», как она отзывалась своим бархатным грудным голоском: «Привет, роднуля!» и по телу рассыпалась зябь от возбуждения. Рита была не первой моей женщиной. И не последней.

В моей жизни только две женщины занимали место в сердце, в душе, в памяти. Рита и Вероника. Но если Вероника была другом тяжёлого периода времена, когда единение тел было скорее утешением, а не радостью, то Рита… Рита стала любовницей ради удовольствия, ради блаженного удовлетворения плоти, когда мне больше было нечем себя занять, когда не надо было думать о хлебе насущном. Но обе они стали для меня самыми важными женщинами моей жизни. Другие мелькали лишь как яркие картинки калейдоскопа. Появлялись и исчезали. Большинство из них я не помнила уже на следующий день. А эти – Рита и Вероника -мелькнули, но не исчезли. Застряв во мне навсегда. Навсегда ли? Встречусь ли я с ними когда-нибудь? Или они останутся сладкой болью только в воспоминаниях?

2.

Я выросла в Иваново, в большой деревне с женским генофондом. Как известно, там на десять девчонок приходится девять ребят. На самом деле это придумал поэт. Наверное, рифма ему нужна была такая. А в жизни ребят у нас вообще не было. Ну, или почти не было… Во всяком случае, в моём классе на девятнадцать девочек приходилось шесть мальчиков. Но даже среди тех, кто носил штаны, мало кого можно было назвать мужской половиной. Наши будущие мужья с самого детства выглядели жалкими огрызками общества, вялыми и замызганными. Но с возрастом и эти замухрышки куда-то девались. Почему-то мамаши моих одноклассников почти все были разведёнками. Я нередко задавалась вопросом – от кого они все нас нарожали? И куда подевались папаши?

Моя мама работала на ткацкой фабрике, на которой единственным мужчиной был Иван Петрович Гришин, старый и лысый директор. Возможно, был ещё и сторож, и грузчики, но в этих индивидах с трудом проглядывался пол. Моя мама родила меня без мужа, что в те времена было явлением постыдным и осуждаемым, хотя и нередким. Нет, не то чтобы факт внебрачного рождения ребёнка осуждался на собрании. Но бабки у подъезда шушукались, чуть не тыча в такую девушку пальцем.

В моей метрике в графе «отец» стоял жирный прочерк. Я ненавидела этот прочерк, он бил меня прямо под дых и словно вычёркивал меня из жизни. Хотя, впрочем, вычёркивал он из моей жизни не меня, а моего отца. Но, думаю, ему как раз этот факт был по барабану. Если он вообще знал о моём существовании. Меня же этот прочерк здорово подкосил, когда в первом классе «добрая» учительница, перечитывая список учеников, называла всех по имени и фамилии, затем проговаривала имена родителей, как бы сверяя правильность. На мне она споткнулась. Назвав имя и отчество матери, она сделала паузу и произнесла: «в графе „отец“ прочерк». И тяжело вздохнув, будто на похоронах, перешла к следующему ученику.

Эти громкие слова – «прочерк в графе отец», слившись в единый длинный слоган, и реализовавшись в конкретную плётку… стегнул меня по душе, оставив ровный, но глубокий порез. В этих словах сосредоточился стыд за мать, которая «нагуляла» меня. И стыд этот передался мне, засев в голове навсегда. Пусть у половины класса родители были в разводе, и при чтении учительница об этом говорила, но ведь у них были отцы… пусть не жили с ними. Пусть кто-то из них находился в местах отдалённых и не очень. Но они были!

Тогда я поняла, что обязана выйти замуж. Только в замужестве женщина может считаться полноценной, порядочной, уважаемой. Брак стал для меня первоочередной жизненной задачей. Но я не хотела я и такого благоверного, какой был у матери моей подруги Зойки, к пятому классу, пожалуй, оставшейся единственной, у кого был отец. Никто не видел его в собранном состоянии. Зойкин папаша «не просыхал», как говорила моя маманя, с рождения. С его рождения.

Моя мать знала дядьку Васю с самого детства, строя когда-то песочные дворцы в одной с ним песочнице. В те годы они дружили. Став взрослой, она ненавидела его всеми фибрами своей души. Иногда, сводя концы с концами в её рассказах, я предполагала, что ненависть её неспроста, и родила она меня именно от него. Хотя Васька и был законченным пропойцем в третьем поколении, но, судя по школьным снимкам, в пору своей не пропитой еще юности парнем был привлекательным на фоне остального серо-тщедушного коллектива.

Похоже, моя мать ждала именно Ваську из армии, видимо, перед мобилизацией давший ей авансы на будущее… но, рассчитавшись с долгом Родине, едва вернувшись в отчий дом, он женился не на ней, а на Зойкиной матери. Собственно, она тогда ещё не была ничьей матерью, а ходила в невестах, но быстро с помощью бравого солдата выскочила в дамки. Не знаю, что там уж у них вышло, но «наш пострел везде поспел» и моя мать успела получить порцию Васькиной спермы, забеременев почти одновременно с законной Васькиной женой.

Могу предполагать, что моя маман стала предъявлять предъяву о выброшенных на ветер двух годах драгоценной молодости, которые посвятила ему, коротая вечера в написании любовных писем… возможно, устраивала истерики – с неё станется. И чтобы утешить неутешную несостоявшуюся невесту Василий и вступил с той в связь, чтобы она, обласканная, не трепала ему нервы. Скорее всего, он говорил, что Зойкина мать окрутила его, неопытного. И что он, конечно, не любит её и не спит с ней. Но пока не может развестись, потому что она беременна. Но как только так сразу. И так далее и топу подобное, что говорят в таких случаях мужчины.

Открыто на эту тему мы с матерью никогда не говорили. Но я отчётливо представляла себе, как это всё происходило. Моя мать вообще мало разговаривала, вечно куда-то спешила, суетилась, нервничала. Родив меня без мужа, быстро опустилась в прямом смысле – ходила с опущенной головой, словно стесняясь смотреть людям в глаза, носила серые юбки, чёрные и коричневые кофты, боясь выделяться. Васька перестал её интересовать достаточно скоро, как, впрочем, и законную супругу. Думаю, через год-два, он уже не мог заинтересовать собой даже бабку Сидоровну, торговавшую семечками на базаре.

Я невольно возненавидела и дядьку Васю, и всех мальчишек из нашей школы, и парней-соседей… и вообще всё наше Иваново. Ненавидела грязь на улицах, заваленные хламом лоджии девятиэтажек, засиженные мухами окна, разбитые двери подъездов и расковырянный асфальт перед ними. Меня раздражали тусклые лампочки у входа, зассанные лифты, заплёванные коридоры. Я не видела ничего другого даже по телевизору. Моя мать смогла наскрести денег только на чёрно-белый ящик и на экране у нас всё было таким же серым, как и в жизни. Впрочем, там показывали такую же повседневность, которая окружала меня, а она яркой быть никак не могла. Об успехах трудового народа я слышала с экрана, откуда доносились отчёты об урожаях, об открытии новой линии на каком-то заводе, даже о полётах в космос. Но все эти урожаи, заводы и космонавты казались из другой – экранной жизни. А вокруг меня была чёрно-серая-вечно-слякотная действительность. Я не знала, что бывает другая, красивая, увлекательная жизнь, но всем нутром, на подсознательном уровне, ненавидела всё то, в чём и с чем приходилось жить.

Ненавидела я и мужиков. Но при этом боялась остаться без мужа. О том, что это неразрешимый парадокс, я задумалась много позже.

3.

Ненависть к мужчинам у меня появилась в возрасте несмышлёного детства. Случилось это глупо и без моего на то желания и инициативы. Малышня детсадовского возраста по-разному относится к вопросам пола. Некоторых интересует строение противоположного создания, других, и меня в их числе, эти проблемы не касались никоим боком. Девчонки – Лизка, Нинка и Катька шушукались, толкаясь около дырки в стене туалета, а я не могла понять, что они там нашли интересного. Лично меня ни на секунду не посещали мысли о строении мужских и женских тел, я вообще не задумывалась тогда о делении на сильных и слабых.

Не знаю, как долго продолжала бы я пребывать в глубоком «розовом» детстве полного неведения, интересуясь куклами и считая, что детей находят в капусте, если бы ни моя подруга по детскому саду, смотрящая на эти вещи совсем под другим углом зрения.

– Ты видела? – спросила меня как-то, пряча глаза, Катя, – видела? Гришка показывал?

– Что показывал? – удивлённо спросила я.

– Да письку свою… – выдохнула Катя. – У мальчиков есть писюн. А у нас нету…

Она задыхалась от волнения, но меня не сильно интересовала эта новость. Катя, никак не желающая успокоиться, потащила меня в конец коридора. Там в плохо освещённом углу девчонки зажали Гришку. Он был самым длинным в нашей детсадовской группе и тощим. Вокруг него стеной стояли маленькие зрительницы. Над их головами виднелась макушка Гришки.

– Гриш, покажи, – сказала смелая Катя, расталкивая девчонок.

– Я уже показывал, – заныл Гришка, пятясь, – а ты обещала тоже показать… и не показала…

– Покажу, – заверила Катька, сделав шаг в Гришкину сторону, – ну… давай же…

Я стояла совсем близко к мальчику, не испытывая никакого интереса к тому, что там у него в штанишках. Гришка продолжал канючить, не двигаясь. Катя протянула руку и дёрнула за шортики, ухватив их вместе с трусами. Показался впалый живот почему-то не розового цвета, а голубого. На светлой, пергаментной, почти прозрачной коже вырисовывались тёмные полоски вен. Они змеями тянулись по телу, спускаясь всё ниже и ниже, устремляясь в глубину Гришкиных трусов. Среди этих змей зияла чёрная дырочка пупка. Я прекрасно помню, каким мерзким казался мне и Гришкин живот, и его пупок. Мальчишка дышал и его живот подёргивался, напоминая страшного животного. Мне стало противно, и я автоматически шагнула назад, желая сбежать, но Катька не отпускала, придерживая меня за край кофточки. Другой рукой она тянула Гришкины трусы всё ниже и ниже. Наконец, через резинку выпрыгнул розовый стручок, размером с мизинец. Налившись кровью, он торчал немного вперёд, а сопливый кончик мягкой тряпочкой сиротливо смотрел вниз.

– Вот, видишь, – сказала Катя, не спуская глаз с Гришкиного достоинства, – вот… а у нас нет такого, – она казалась растерянной.

Гришка дёрнулся и вырвался из Катькиных рук.

– Ну, а ты… обещала ить… – заныл Гришка, натягивая шорты на задницу, и запихивая в них выпавший писюн.

– Да на, смотри, подумаешь, – сказала Катя, задрав юбочку. Придерживая подол одной рукой, другой она опустила трусики.

Я посмотрела на Катьку, хотя её строение меня интересовало ещё меньше Гришкиного. У меня самой было тоже самое, правда, я никогда не рассматривала себя. До этого случая меня нисколько не волновало то, что находится между ног. Теперь же передо мной стояли Гришка и Катька. И я могла не только видеть, но и сравнивать.

Катькины розовые пухленькие губки, напоминающие сдобную булочку, разрезанную пополам и раскрывшуюся в печке на две половинки, понравились мне куда больше, чем Гришкин торчащий отросток. Много позже, вспоминая этот случай, со временем почти стёршийся из памяти, я поняла, что именно тогда на подсознательном уровне, или как бы сказали специалисты, на уровне подкорки, у меня сформировалось неприязненное отношение к мужчине. И виной тому был Гришкин писюн, да и сам Гришка, непроизвольно ставший олицетворением мужского начала.

Вскоре после этого произошло ещё одно знакомство с этим несимпатичным для меня предметом мужской гордости, усугубившим и без того неприятные впечатления о нём. Возможно, не случись этого события, маленький Гришкин червячок рано или поздно растворился бы в моей памяти, смешавшись с другими событиями, но то, что я увидела у дядьки Витьки, потрясло меня до глубины души и уже не могло выветриться никакими штормами и метелями.

К матери вдруг зачастил дядя Витя. Это был первый и единственный мужчина в её жизни, не считая, конечно, оставшегося загадкой эпизода с моим несостоявшимся отцом. Немудрено, что такая серая мышь, какой была моя мать, не могла завести хоть какого-то хахаля. В нашем Иваново куда более привлекательные бабы оставались невостребованными. А уж те, кто не выделялся из толпы, вообще был обречён на одиночество и вечную тоску.

Моя мать, понимая свою бесперспективность в качестве невесты, не сильно стремилась к поиску хоть сколько-нибудь завалящего поклонника. Она жила по принципу лисы, которой не достать винограда:

– Все мужики козлы, – глубокомысленно изрекала она неоднократно.

И когда, подвыпив, откровенничала с соседкой Галиной Петровной, тоже обиженной на весь мир. И когда была одна, втемяшивая мне, пятилетней, жизненные принципы.

Но в один прекрасный день в нашем доме всё же появился мужик. К тому времени моя мать получила от фабрики крошечную малосемейку, после чего, радостная, сказала:

– Теперь может и личная жизнь наладится. Мужчина найдётся…

И она действительно наладилась. И мужчина нашёлся. К матери регулярно стал приходить крупный с красной мордой Витька, работающий в ЖЭКе сантехником. Честно говоря, я тогда не только не понимала, кем работает дядька Витька, но и не очень замечала его присутствие. Тем более, когда он приходил, мать выпроваживала меня во двор, приговаривая:

– Вот, опять кран потёк, иди, дочка, погуляй… дядя Витя тут… подкрутит… пока ты погуляешь…

Я была глупой и наивной, и не догадывалась о том, что для ремонта крана совсем не обязательно выставлять ребёнка из дома.

Однажды во время такой прогулки, замёрзнув на холодном ветру, я сильно захотела «по маленькому», и, влетев с улицы домой раньше времени, прямым ходом побежала в туалет. Распахнув дверь в крохотную комнатку с унитазом, я увидела стоящего передо мной дядьку Витю. Он, видимо, только поднялся с фарфорового стульчака, справив нужду. Штаны были спущены и держались на коленях, а передо мной висел большой, коричневый член с выпирающими толстыми прожилками вен, обвивающих его по кругу. До сих пор мне не приходилось видеть ничего более омерзительного.

Несколько секунд я заворожено смотрела на качающегося монстра, как смотрят на кровавую рваную рану – с ужасом, но при этом, не смея отвести глаз. Дядька Витька, видимо, от неожиданности, тоже опешил и тоже находился в полном столбняке. Я смотрела на его член – а куда еще? Мои глаза приходились ровно на это место… Дядька Витька смотрел на меня.

Вдруг у меня на глазах эта толстая висящая сарделька стала напрягаться, увеличиваясь в размере, и медленно подниматься. Оно словно оживало. Само по себе. Буквально через мгновение огромный бордовый орган перевитый вздувшимися жилками уставился на меня своим толстым раздвоенным концом. Я подняла глаза и увидела сальные глазки дядьки Витьки, которому, похоже, доставляло удовольствие то, что я рассматривала его.

– Ну, те чего? Писать хочешь, так иди… – миролюбиво мямлил Витька.

Придерживая спущенные штаны руками, он даже сделал шаг как бы желая выйти и пропустить меня в клозет. Попытавшись протиснуться мимо меня, он задел членом мою щёку. Я отшатнулась, едва не упав. Витька, желая удержать меня в равновесии, бросил брюки, ухватил меня руками за плечи… и дёрнул на себя. Его член к этому моменту обмяк, и я с размаху вляпалась лицом в горячую массу, похожую на тесто. Я вырвалась и выскочила из квартиры в подъезд. Сердце забилось, в панике желая выпрыгнуть наружу через горло. Во рту появилась горечь, а внизу живота что-то дёрнулось. Я не удержалась. По ногам потекла горячая влага… я уписалась.

С тех пор каждую ночь я просыпалась от видений. Меня стали мучить сны. За мной по очереди гонялись то Гришка, то дядька Витька. Обычно они оба носились голыми. Но самым ужасным было то, что маленький Гришка виделся мне с огромным, почти до самого пола синим членом, напоминающим скорее третью ногу, но не опирающуюся на землю, а висящую между двух других, а взрослый дядя Витя в моих видениях был с крошечным Гришкиным писюном-перчиком. Оба они были отвратительны до спазмов в горле. Утром я просыпалась в холодном поту и долго не могла успокоиться, сотрясаемая приступами тошноты. Правда, через какое-то время сны стали расплываться и уже не так сильно пугали меня. А вскоре и вовсе перестали терзать. Однако, ненависть к мужским членам, видимо, зародилась именно тогда. А может, и раньше…

Витька вскоре перестал приходить к матери. Она снова стала говорить, что все мужики козлы. А сменившая Галину Петровну, переехавшую к дочери нянчить внуков, Светлана Ивановна всегда поддерживала мою мать, как и её предшественница.

– Не говори, козлы…. Они и в Африке козлы… – поддакивала Светлана Ивановна, закусывая водочку грибочком собственного посола.

4.

Когда мне исполнилось двенадцать и у меня начались месячные, мама сказала, что я стала девушкой. Ей хотелось научить меня жизни. Видимо, понимая, что в молодости наворотила ошибок из-за чего осталась матерью-одиночкой, она теперь пыталась оградить меня от них, считая, что избежав неправильных поступков, сделанных ею, я смогу стать счастливой. Её немудрёный опыт заключался в советах о том, что нужно себя хранить и отдать целомудрие тому, кто его заслужит. Мать хотела мне добра от всей души, но ханжество мешало ей назвать вещи своими именами, она пыжилась, чтобы объяснить как себя вести в дальнейшем, но я с трудом могла понять, чего она от меня добивается.

– Береги себя… – напутствовала она, пытаясь объяснить по свойски, что же произошло в моём организме. – Сейчас у тебя появится интерес… к этим всяким делам… – она хмыкнула, убирая прядь со лба, и продолжила, – мужики полезут на тебя, но ты никого не подпускай. Один раз дашь, всё… пиши, пропало. Пойдёшь по рукам и плохо кончишь. Ищи парня, который ради того, чтобы сломать тебя, замуж позовёт… тогда ты в дамках.

Мне не очень давалось мамино наставление – не ясно было, например, что значит беречь себя? Теплее одеваться, что ли… Не поняла я и о каком интересе она говорит. Больше всего я любила читать, и этот мой интерес к книгам очень поощрялся и матерью, и учителями. Но какой интерес должен был появиться теперь, я не понимала. А уж о каких таких «этих» делах шла речь, было и вовсе непонятно. Но я уяснила одно. Девственность – моя ценность. За неё нужно держаться, как за самое сокровенное. Только она даст шанс в жизни.

Я не понимала, что у меня могли «сломать» или по каким рукам я могла пойти, если дам… Кстати, вопрос, что я могла дать мужику, тоже оставался без ответа. Как я могла дать себя кому-то? Я же не вещь. Но нутром я чувствовала, что все запреты касаются персон мужского пола. Именно их нельзя до поры до времени подпускать к своему телу. Но я и не собиралась этого делать. Мужчины со своими перцами-погорельцами меня совершенно не интересовали. Даже как раз, наоборот, они были противны до омерзения, до тошноты и даже до рвоты. В отличии от девчоночьих прелестей… я помнила сладенькую булочку-складочку, увиденную в детском саду у Катьки и нередко вспоминала её с истомой. С Катькой наши пути разошлись. Её мамаше повезло. Она вышла замуж за иногороднего, и они уехали куда-то далеко. Моя детская подруга вместе со своей чудо-булочкой, которую мне удалось увидеть, но не привелось попробовать… осталась только в памяти. Закрыв глаза, я частенько, помимо своей воли, вспоминала её, розовую и аппетитную.

В школе я подружилась с Галкой Прянишниковой. К пятому классу она превратилась в красивую, пышную девицу и с полным правом носила прозвище «Пряник», прицепившееся к ней ещё в пору, когда она была совсем тощей девчонкой. Месячные у нас начались почти одновременно, но Галка сразу стала расширяться, округляться – у неё выкатилась приличной величины грудь. Я же так и оставалась без особых девичьих признаков. Мы взахлёб делились друг с другом новыми ощущениями.

– Галь, а у тебя грудь болит? – спросила я Галку как-то, когда мы с ней валялись на матрасе, раскинутом на полу перед балконом по причине страшной жары тем летом.

– Угу, – ответила Галка, жуя яблоко, – прям ужас, как болит. Бегать больно. Трясётся и болит.

– И у меня тоже… Но не растёт… никак… – поделилась я своим девичьим горем.

Галка дожевала яблоко и внимательно посмотрела на меня.

– Да не… это тебе кажется. Покажи…

Я скинула сарафан и предстала перед подругой в одни трусиках. Она критически осмотрела мой торс и заявила, что у меня отличная фигура и я имею шанс стать моделью.

– 90 – 60 – 90, слышала? – спросила она, и, не дожидаясь ответа, продолжила, – это параметры для модели. Если у тебя столько, то возьмут. А если меньше, то ещё лучше. Давай померяю…

Галка прытко подскочила с матраса, на котором мы валялись, и полезла в шкаф за сантиметром. Обхватив меня в районе груди холодной клеёнкой метра, она сцепила концы впереди. Затем дала метр мне и разделась сама, оголив свои большие, по сравнению с моими, грудки. Мы мерили друг друга и записывали результаты. Выходило, что у меня были все шансы попасть в модели. Меня это, правда, не сильно обрадовало, потому что страх как хотелось иметь приличные сиськи, а не прыщи. Закончив обмер, мы снова легли, не зная, чем себя занять.

– А давай померяем что-нибудь ещё, – предложила Галка и я согласилась.

Мы стали мерить руки под мышкой, в районе кисти, потом ноги…

– Шире, шире, разводи, – сказала Галка, просовывая сантиметр под бедром, пытаясь обхватить его в самом верху. Я широко развела ноги в стороны, а Галка суетилась около меня, стоя на коленках и расправляя всё время скручивающийся сантиметр, чтобы рассмотреть цифру. Касание её пальчиков смутили моё сознание. Я лежала, распростёршись перед подругой, почти голая, расставив ноги, и прислушивалась к приятным ощущениям, обуревавшим меня, от удовольствия прикрыв глаза. Галка нагнулась, и её длинная косичка упала с плеча, ласково полоснув кисточкой-хвостиком по животу. Я охнула….

Галка водила пальцами по ноге, поднимаясь всё выше, ощупывая моё тело, и, наконец, коснулась края трусиков. Я напряглась, но не сжалась, а наоборот, подалась вперёд, будто желая подставить себя девочке для более удобного ощупывания. Галка ничуть не смутилась. Она юркнула пальцами под ткань со стороны бедра, опустилась чуть ниже… и почти сразу наткнулась на складку между губ. У меня тогда совсем не выросли волосы на лобке и Галка, не встречая сопротивления, скользнула по гладкой коже… и сунулась глубже, проникнув внутрь меня. Я почувствовала, как там что-то налилось и задёргалось. Стало мокро. Галка трогала и трогала меня, аккуратно проводя пальцами взад-вперёд, а затем, наткнувшись на бугорок, интуитивно нажала на него… я ахнула. В темноте закрытых глаз засверкали искры и яркие красочные шары разлетелись в разные стороны. Галка продолжала давить на бугорок. Он, оживший, видимо, заинтересовал её. Если до этого она занималась исследованием моего нутра одной рукой, то теперь она, увлекшись, раздвинула губы второй – видимо, чтобы хорошенько рассмотреть, что же там происходит. Напряжение наросло до предела, я взвыла, выгнувшись дугой, и из меня рванула горячая жидкость. Я уписалась.

С тех пор, как вид мужского полового органа, вызвавшего у меня в детстве сильный испуг, автоматически вылился в виде мочеиспускания, очень часто при сильном возбуждении я не могла сдержать себя… и писалась. Галка растерялась и выдернула из меня руку… Мне стало стыдно. И от того, что я уписалась прямо на девочку. И от того, что было невыносимо приятно, когда Галка руками касалась меня. И от того, что мы занимались чем-то предосудительным. Наверное, и Галка ощущала тоже самое. Одевшись, она быстро ушла и мы с ней больше почти никогда не разговаривали. Хотя учились в одном классе.

Но иногда мне нестерпимо хотелось снова испытать те ощущения, которое я почувствовала с Галкой… и я засовывала руку себе в трусы. Сначала спокойно, медленно, а потом сильнее и быстрее я тискала мягкие половинки своей булочки, протискивалась пальцами вглубь и нащупывала бугорок, от прикосновения с которым меня начинало подёргивать… затем засовывала пальцы далеко в себя, но того эффекта, который был с подругой, больше никогда не испытала. Ни тогда, ни потом, я не могла усладить себя собственными усилиями. Мне всегда нужны были чужие руки, чужие глаза и губы. Но не мужские…

5.

Окончив школу, я вырвалась из удушливого Иваново в Москву в надежде устроиться в большом городе. Особых планов на будущее я не строила. Чем буду заниматься – не знала. Школу я окончила посредственно, и на учёбу в ВУЗе не претендовала. Мне было совершенно всё равно, что буду делать в Москве. Я знала одно – в Иванове я никогда не выйду замуж. Замужество же казалось смыслом жизни. Нет, сексом я заниматься не хотела, вернее, не задумывалась, что с мужем предстоит заниматься этим грязным делом. Брак я представляла в виде совместных ужинов и уютных вечеров у телевизора. Я мечтала о детях. О том, как мы с мужем купим холодильник. И что по выходным будем ходить в кино или в зоопарк.

Ещё меня гнала в спину ненависть к грязному городу, к омерзительной юности с попытками Сашки-одноклассника залезть мне под юбку прямо в заплёванном подъезде. От всего этого воротило до колик в животе. Внутренний голос подсказывал, что Москва принесёт освобождение, даст вкусную конфетку, о которой в Иваново даже мечтать не приходилось. Но кроме голубой, эфемерной мечты, каких бы то ни было конкретных планов в моей голове не водилось. Да и быть их не могло. Я знала лишь одно – так, как жила моя мать и тысячи других ивановских женщин, я не желала. Но как мне жить следовало, я не знала.

Сняв койку у тётки, с которой познакомилась на рынке, за первый месяц я заплатила деньгами, привезёнными из дома. Тётка Светка, нестарая ещё женщина, взяла с меня за жильё самую малость, предупредив, что кроме оплаты я должна буду убирать в квартире, покупать продукты, готовить еду, то есть помогать по дому.

– Согласная, – чуть не выкрикнула я, считая, что мне невероятно повезло, и добавила, – вы не волнуйтесь, я заработаю потом… – обещала я своей квартиросдатчице, уверенная, что мне удастся это сделать.

Но жизнь, которую я совершенно не знала, внесла свои коррективы.

К концу месяца, отчаявшись устроиться на работу, я была готова вернуться домой в Иваново. Для работы в Москве, как оказалось, требовалась прописка, которую мне никто не спешил предоставить. Я что-то слышала о лимитчиках, но толком не знала, с чем это едят, а тётка Светка не спешила посвящать меня в эти дела, видимо, имея на мой счёт совсем иные виды.

– Слушай… девка, – сказала тётя Света, жуя кусок сухой воблы и запивая пивом, – а ты бы пошла к Седому… он тебе поможет…

Я уже знала, кто такой Седой. Это был противный мужик, живущий недалеко от вокзала и промышляющий заработками на проституции. Вокруг него крутились непотребные девицы, согласные на дешёвых клиентов, проходимцев, желающих спустить сперму, коротая время в ожидании поезда.

– Нет…. не могу… я – девушка, – заплакала я, понимая, о чём говорит моя хозяйка.

– Ну и ладно… ещё лучше. Пока поработаешь минетчицей…

– Противно, – протянула я, содрогаясь от одной мысли о предстоящей «работе».

– Да уж не противнее другого, – укоризненно отозвалась Светка. – Перед этим делом бахнешь полстакана водки. И все дела… никакая зараза не пристанет. И денежку заработаешь. И девственность сохранишь. Хочешь жить, умей вертеться… пока вертится… – Светка захихикала, кривя своим беззубым ртом.

Посопротивлявшись ещё пару дней, разрываясь между порывами вернуться в Иваново и категорическим нежеланием сделать это, я всё же согласилась пойти к Седому. Страх будущего был не таким сильным, как ужас прошлого. Впереди меня ждала неизвестность, как теперь стало ясно, не столь уж привлекательная. Но по большому счёту это была-таки неизвестность. А она всегда более притягательна, чем известное, но противное прошлое. Нет слов, меня страшило будущее у Седого, но тётка Светка всячески уговаривала, считая, что работа у Седого даст шанс, которого в случае возвращения в Иваново у меня не было.

– Ты только подумай сама… ну что тебя ждёт в твоём Иваново? – спрашивала она меня резонно. – Ну, трахнет тебя какой-нибудь ублюдок… родишь и будешь пахать на ткацкой, как твоя мамаша. К сорока годам превратишься в бабку… – живописала тётка Светка моё будущее и так мне знакомое.

– А тут? Что меня ждёт тут? – сопела я, размазывая сопли по щекам. – Грязное кресло у Седого и…

– Ну, ты и дура! Кресло это не навсегда. Вот увидишь, вывернется судьба другим боком. Всё от тебя зависит. А в Иваново…

Я не хотела в Иваново. Однозначно не хотела. А кресло у Седого я не хотела с сомнением и оговоркой. В итоге выбор пал на второе.

Седого прозвали так из-за седых волос, которые покрыли серебром его буйную шевелюру, несмотря на довольно-таки молодой возраст. Похоже, он не мылся и не расчёсывался годами. От одного его вида можно было вырвать, но Седой ласково погладил меня по голове и уверил, чтобы я его не боялась.

– Да уж,– разочарованно протянул он, осматривая меня. – Где тебя Светка нашла, господя. Сколько тебе лет? Не хватало под статью загреметь? Тринадцать?