Избранные

— При мне он этого не говорил.

— Настолько высоко о тебе отозвался, поверить трудно!

— А я в своем таланте и не сомневался.

— Нахальство, уши вянут!

— Мать отнесла ему рисунки, которые давно пора выкинуть, — сказал я, — старые барахловые пейзажи и прочую муру. Достигну в боксе, на время живопись оставлю, а потом буду работать в плане своей стены.

— В каком плане? Что ты болтаешь? Увидел бы секретарь горкома нашу стену!

— Ну и что?

— Разве я напрасно покупал тебе мастеров Возрождения в букинистическом магазине? И что ты почерпнул?

— Я почерпнул у Кончаловского, — сказал я.

— Ничего подобного у Кончаловского я не встречал, я его внимательно рассматривал.

— Значит, я пошел дальше, только и всего.

— Дальше?!

— Да, дальше.

— Куда дальше?

— Вперед!

— Как это понимать?

— Меня интересует свое искусство, а не допотопщина.

— А Репин? А Брюллов? А Шишкин?

— У Шишкина только и есть одни шишки, — сказал я, довольный своим ответом.

— Плеяда первоклассных мастеров! Я же тебе сам покупал Шишкина по твоей просьбе в букинистическом магазине, и ты сам восхищался его лесом…

— Когда это было…

— Значит, Шишкин тебе теперь не нравится?

— Мне нравится Кончаловский.

— Один Кончаловский?

— А что, нельзя?

Глаза у отца заметались в разные стороны. Признак волнения.

— Тебе и старые мои рисунки ведь тоже не нравились, — сказал я.

— Неправда. Я хвалил.

— А сам в моем таланте сомневаешься.

— Но секретарь горкома же хвалил?

— Это другое дело.

— Ну вот, видишь.

— Совершает кражу, — сказал отец, — а краски, добытые преступным путем, беспардонно размазывает по стене. И выдается это за новаторство.

— Я подумаю, — сказал я нарочно.

— Надо, надо подумать о своем таланте.

Я заметил: слова «о своем таланте» он произнес бережно.

Посидели.

— Ни к чему тебе, между прочим, шампанское, — вдруг сказал он, — ты и так хорош.

— Шампанское — не водка, — сказал я.

— Можно подумать, ты пил водку!

— А за что же меня из школы выгнали?

Он знал, но забыл.

— Не только за это тебя из школы исключили. Даже у такого милого, деликатного человека, как твой директор, переполнилась чаша терпения.

— Но все-таки меня выгнали за водку, — сказал я.

— За распущенность, не за водку. За потерю элементарной ориентации в обстановке, за оголтелость и неуспеваемость!

Я упорно твердил, что именно из-за водки покинул школу, просто перепил.

Отец возмутился словами «покинул» и «перепил», но, к моему удивлению, заказал еще по бокалу.

Росписи на стене уже показались мне настолько никудышными, что я начал кривляться и морщиться.

— Прекрати строить рожи, — сказал отец, как видно принимая это на свой счет, — веди себя нормально.

Он хлебнул сразу полбокала.

— Как поступает наша мать? — вдруг сказал он задумчиво. — Она черное называет белым.

— А белое черным, — сказал я.

— Но почему она это делает? — спросил он.

— Просто ей хочется немножко пошуметь. Она обожает скандальчики, вот и вся причина, ничего страшного.

— Верно, верно, — сказал он, — она просто любит пошуметь, вот и вся петрушка, иначе зачем бы ей черное называть белым…

Словно спохватившись, что он слишком дискредитирует мать и мы слишком далеко зашли, он сказал:

— О своей матери ты должен всегда отзываться уважительно.

Элементарные слова прозвучали не просто. В них чувствовалось особое уважение самого отца к матери. И я верно понял. Он тут же добавил:

— Мать твоя прекрасно поет романсы.

Я терпеть не мог слушать мамины романсы.

— Романс не у каждого получается, — сказал он.

Не любил я, когда мать пела. Не любил романсы. По-моему, она неважно пела, а отец этого не замечал. Резкий мамин голос неприятно на меня действовал. Даже в раннем детстве я подбегал моментально к роялю, перешедшему к нам по наследству от ее родителей, дергал мамино платье и твердил: «Не надо! Не надо!» — «Почему он так не любит?» — удивлялась мать.

— Она поет хорошо романсы, — сказал я.

Бедная мама! Каково ей спать на уродливой кровати, несмотря на ее бесхозяйственность! И нет у мамы нарядов… Все мы бесхозяйственные — завелось во мне тоскливо, — все мы безалаберные, и отец, и мать, и я, и никто из нас не виноват. И никто другой не виноват. И мне стало тепло на душе и даже радостно, что мы все такие родные, безалаберные и бесхозяйственные. И жалко стало нашу семейку. И захотелось, чтобы мать сидела сейчас с нами, пила шампанское, закусывала мороженым, и пусть поет свои романсы, если ей приятно… Она сейчас одна, думает, провалившись в своей кровати, а может быть, рассматривает вырезки из журналов, «свой мирок». И мне захотелось извиниться перед родителями и дать слово…

Но я собрался.

Сам не знаю зачем, с какой стати, не отдавая себе никакого отчета, я вдруг резко сунул свою ложку в мороженое отца, выхватил большой кусок и, глупо хихикая, сунул себе в рот.

Отец быстро поднял голову, посмотрел на меня, бросил ложку на стол.

— Тупое панибратство! — сказал он, желая встать.

— Ну что ты, папа… — Чувствую неловкость, не в состоянии объяснить свой поступок. Ни в коем случае не хотел я отца обидеть.

— Ну что ты, что ты, папа… — повторял я растерянно, удерживая его.

— Хамства я терпеть не могу, — сказал отец.

— Я пошутил… папа, я пошутил…

— Идиотские шуточки.

— Больше не буду…

— Ах, — сказал он, — черт с тобой! — и махнул рукой. — Помнишь, как я за тебя саданул кружкой одному типу?

А как же! Я помнил. Хотя это было давно. Мы с отцом зашли в павильон выпить газированной воды с сиропом. Отец встал в очередь, а я (мне было тогда лет пять) подбежал к трубе и стал крутить кран. Торчит краник, я его и крутанул. Ну, и в стаканомойке вода пошла фонтаном. Люди хохочут, фонтанчик чистый, а продавец вылетает как чумной из-за прилавка и бьет меня кулаком по затылку, да так, что я свалился. Я ору, народ ахает, отец хватает кружку и тюкает ему по башке. Тот хватается за голову и выбегает из своего заведения с криком: «Караул!» За ним выскакивают посетители. Отец спокойно наливает себе и мне стаканы, мы пьем одни, как хозяева, в пустом павильончике и идем домой. «Не крути нигде краны, ты понял?» — сказал мне отец. Вот и вся история. После этого я нигде никогда не крутил краны, только и всего.

Мы вышли с отцом, почти обнявшись.

— У тебя такой сейчас возраст, — говорил отец, — просто у тебя глупый возраст, что поделаешь, вот и вся причина. Не век ведь ты будешь находиться в этом возрасте, ведь верно? Эх, все пролетит, пронесется, разная там шелуха отлетит — пфу! А самое здоровое, крепкое, нужное, вечное, настоящее останется, и делов-то — пфу, кот наплакал. А мать разоряется, развела антимонию, навертела, накрутила бог знает что, не раскрутишь. От женщин жди карусели, крутят-вертят, туда-сюда, и так и этак, а мать нашу обижать не надо… Отправляйся в лагерь, только в море далеко не заплывай. Ты с морем осторожно. Ты — талант! Меня всю жизнь угнетало знаешь что? Отсутствие во мне таланта. Нет, нет, это истина прискорбная, но факт. Если бы я остался на военной службе, я, может быть, и был бы сейчас генералом… Слишком много людей в моей жизни черное мне называли белым. Я хочу тебе сказать главное…

Но главное он так и не сказал. Может быть, у него самого не было этого главного, кто знает, или он забыл.

— Здорово, босяк! — услышал я совсем рядом.

Супермен и Вася. Подлетели как артисты, с реверансом.

Старые друзья по несчастью.

— Мальчишку не надувай, папаша, а не то мы тебе…

— Я вас не понял, — сказал отец.

— Его один уже надул, — сказал Вася.

— Это мой отец, ребята, — сказал я.

Они ни черта не поняли.

— И нас надули, — грохнул супермен мощно.

— Отстаньте вы, ребята, — сказал я.

— А что им, собственно, надо? Они твои знакомые? — спросил отец.

— Нас вместе надули, — сказал Вася.

— Значит, они твои знакомые, — сказал отец. — Хорошо. Вот что, — он повернулся ко мне: — Поезжай-ка ты скорей, сынок, по путевке комсомола от своих знакомых.

— Это мой отец, — сказал я.

— Шикарный папаша, — сказал Вася.

Отец увел меня.

На площадке нашей лестницы мы столкнулись с соседкой. В доме называли ее не по имени, а «красавица». Отец как-то сказал: «Более красивой женщины я в своей жизни не встречал. Вот бы сын привел такую жену!» Она спускалась с лестницы, а мы поднимались. Здесь отец меня удивил. Он с ней поздоровался и откровенно загородил дорогу. Стал ей рассказывать сбивчиво и неестественно, постепенно на нее надвигаясь, а она пятилась. «Что с вами, Сергей Николаевич?» — сказала она, и отец остановился. Она ловко выскользнула, с улыбкой. Он извинился.

— Замазюкал всю лестницу! — сказал мне отец грубо, когда мы входили в квартиру.

Очень давно я разрисовал стены на лестнице, что уж вспоминать! Пора ремонт, сто лет прошло.

19

«Дорогие папа и мама!