Помоги проекту - поделись книгой:
— А она всегда недовольна.
— С компанией какой-то связался.
— С какой компанией? Ни с какой компанией я не связывался, врет она.
— Да уже, видно, связывался, раз так о матери заявляешь. Она, значит, врет, а ты правду говоришь. Так вот скажи, правдивый человек, что ты считаешь в своей жизни главным?
— Я прошу тебя быть серьезным! — сказала мать.
— Главное в жизни движение, — сказал я серьезно.
— А цель? — спросил он.
— Главное — движение, — повторил я, — главное — вперед!
— По-твоему, что главное: движение или цель?
— Вперед! — сказал я. — Вот что главное.
— Куда вперед?
— Вперед, и все!
Он засмеялся.
— Но все-таки куда? Так и на стену можно лбом вперед, чудак человек!
— Ну вот еще, на стену, — обиделся я.
— Цель-то у тебя какая? Чем бы ты хотел заняться?
— Боксом! — сказал я сразу, косясь на его значок.
— Это мы устроим.
— Серьезно устроите?
— Не надо ему никакого бокса, — вмешалась мать, — он нас всех изобьет.
— Я давно хотел, а пойти стеснялся…
— Черкну записку Азимову, и порядок.
— Азимову напишете! Да ну! Вы с ним знакомы? — От радости я захлебнулся словами. Кто не знает Азимова! Чемпион Советского Союза был, а сейчас «Спартак» тренирует.
— Ради бога, не пишите ему никакую записку, — сказала мать.
— Вы видите! — сказал я. — Вы видите, что она делает! Он засмеялся, мигнул мне — мол, это наше с тобой личное, — сразу меня понял.
Я хотел его про значок спросить и не решался.
— Только вот что, приятель, — сказал он, — тут нужно сочетание. Ответственность-то у тебя перед собой имеется?
— Какая ответственность?
— Школу будем заканчивать?
— Да успею я закончить, пусть она не волнуется.
— Кто — она?
— Ну, мать.
— Тебе ведь это нужно, а не ей, сам должен волноваться.
— Вынь руки из карманов, — сказала мать.
Я вынул.
— Со школой, значит, мы с тобой договорились, так я понял?
— Договорились.
— С сентября начнем?
— Начнем.
— И вы ему верите? — вмешалась мать.
— Вполне.
— Да если я захочу, я в два счета летом за седьмой класс сдам не моргнув глазом.
— А скромность?
— Маяковский во весь голос так и шпарил! Во была личность! Я его наполовину наизусть знаю, — сказал я не к месту.
— Высоко хватил. Может, прочтешь чего?
— Сейчас неохота.
— А вы знаете, я Маяковского не люблю, — вмешалась мать, — Грубо, понимаете ли… Я его никогда не понимала, дело вкуса…
— Дело вкуса, мадам, — неожиданно он добавил «мадам».
Но матери понравилось. Она вовсю заулыбалась и пустилась было рассказывать, как ее косило, но я перебил.
— Я бы хотел заработать, а где, пока не знаю, — сказал я.
— Да, да, — добавила мать поспешно, — как бы его к делу пристроить…
— Мы с тобой так решим, — сказал он, положив мне руку на плечо, — пошлем мы тебя в пионерский лагерь художником. Будет там тебе зарплата маленькая, оформлением займешься и пейзажи попишешь. Ты, надеюсь, комсомолец?
— Да кто же его в комсомол-то примет с одиннадцатью единицами, — сказала мать.
— Что ж ты, братец, — сказал он, разводя руками, — как же так?
— Не принимают, — пробормотал я упавшим голосом, предполагая, что теперь все рухнуло, пропало. Не напишет он мне записку Азимову, раз я не комсомолец…
— Таким в комсомоле не место! — закричала мать, к моему удивлению. — Заслужить надо!
Выходит, против меня старается, вот те на!
— Мы ему дадим время, мамаша, дадим ему время исправиться. Пошлем его все-таки в лагерь, поможем ему, подсобим.
— Спасибо вам, — сказала мать, — как вы с ним быстро договорились — диву даюсь!
— А в школу мы тебя в вечернюю устроим.
— А записку обещаете?
— В чем вопрос!
— Спасибо.
Так мы и расстались. В теплой и дружеской обстановке.
— Заходи, когда надо, — сказал он.
Я помахал рукой на прощание возле дверей, как боксеры на ринге, а он мне в ответ.
Я никогда не задумывался раньше, никогда не придавал значения, на чем моя мать спит, так же как не придавал значения своей старой засаленной тахте. И никакого значения не придавал отцовской кровати, где вместо пружин были доски. Почему же все-таки у нас такие скверные кровати? Правда, так же я не замечал и чужие кровати, не сравнивал их с нашими. Да тут и сравнивать нечего! Хуже наших навряд ли сыщешь! Я как бы заново увидел нашу пустую квартиру: рояль дребезжащий и облупленный, за которым мать поет свои романсы — вот и все в большой комнате. Пустота вокруг рояля. А в спальне — кровати. Настойчиво вспоминаю виденные мною кровати у знакомых. Перечисляю в уме, на чем люди спят. В кинофильме «Броненосец „Потемкин“» матросы спят на весу. Отец спал одно время на табуретках. Спят люди на вокзале и на работе. Рудольф Инкович спал в ванной (он жил в бывшей ванной комнате, и спал не в самой ванне, как я представлял, ее убрали), спят пьяные на земле, а на траве влюбленные. Спят на полках в поездах и на палубах. На перинах и на матрацах. Я спал на пиджачке в милиции. Снят на крышах в теплые звездные ночи. На балконах в духоту. Философ Диоген спал даже в бочке, если не врут. Наверное, чем лучше кровать, тем хозяева богаче…
Мы так бедны! А я и не подозревал. Отец всегда давал мне денег, сколько я у него просил. Гостей мы угощали широко, как нас в гостях не угощали. Все отцовские родственники жили у нас на полную катушку. И если мать лечилась у платных врачей, значит, мы не нищие? Но как же мы не нищие, раз у нас такие кровати?
Жуткие у нас кровати!
Но спали-то мы на них не задумываясь! Никто из нас никогда не жаловался, только гостей не пускали в спальню, какое их, простите, дело!
А из-за денег разглагольствовали с утра до вечера. Их не хватало. «Получай я в десять раз больше, — любил повторять отец, — ничего бы не изменилось». Всю жизнь надеялись выиграть по облигациям и ни разу не выиграли. «На сей раз наверняка выиграем, — утешался отец, — на сей раз уж нам подвезет». Он выкладывал облигации на столе, а я глупо прыгал вокруг и хлопал в ладоши. Отец обвинял мать в бесхозяйственности, а мать отца. Отец имел один праздничный день, даже вечер, где, по его выражению, он «разворачивался вовсю», — день получки. Если мать не успевала его перехватить на работе, он накупал всякой всячины: икру, копчености, фрукты и обязательно «винцо». Бутылочку вина на стол, «чтобы было все в порядке», и пировал в окружении семьи, счастливый, с достоинством. Потом у него деньги отбирали, попрекали, что уже много истрачено. После стаканчика вина отец оживлялся, размахивал руками и уверял, что нашел новую побочную работу, получать теперь будет значительно больше и дела пойдут на лад. И он действительно находил добавочную работу и возвращался домой к одиннадцати вечера, так и не съев свой завтрак, взятый из дому, но дела оставались на месте.
В какой раз отец обвинял мать в бесхозяйственности, а мать ссылается на войну.
— Война давно окончилась! — кричит отец.
Я отправляюсь на кухню вылавливать из супа мясо. Но забываю об этом и бросаюсь на купленные первые помидоры. Любимая еда! Разбудите меня ночью, дайте мне помидор, посыпанный солью, и я буду бесконечно рад, что меня разбудили. Люблю есть целый помидор, как и нарезанные большими ломтями, так и тоненькими кружочками. Хлопс! — постного масла. И соль! Соленых огурцов туда и луку! Фиолетового репчатого луку с петрушкой! И ложкой из миски! Или жарить их вместе с яичницей, или без яичницы! Жарить их вместе с бараниной! Можно жарить их, можно не жарить!
Я подплясывал, наворачивая помидоры, а сок брызгал мне на рубашку и вокруг. Ба! Может, это я разорил нашу семью на помидорах? Столько жрать, елки-палки, фютью! Не оттого ли у нас жалкие кровати, батюшки мои!
— Оставь свои помидоры, — сказал отец, появляясь на кухне, — пойдем со мной пройдемся.
Рот у меня был полон, и я ничего не ответил.
— Брось свои помидоры, в конце концов! — сказал он раздраженно.
Мамаша ему словечек подкидала, и он решил пройтись.
В руке у меня был зажат помидор, и я его положил обратно.
— Выпьем шампанского, — сказал отец. — Попробуй шампанского, завтра тебе шестнадцать. Съедим мороженого…
Никогда отец не приглашал меня выпить шампанского.
— Давно я хотел сказать тебе главное… После летнего периода ты, разумеется, вернешься другим человеком и позволишь отдохнуть от хлопот и волнений мне и матери. Докатилось до милиции. Я надеюсь, ты выровняешься и путь твой станет более определенным…
Слова отца напоминают мне речь на похоронах директора оперного театра.
— Пора серьезно осмыслить свою жизнь, ощущать самому необходимость… И, как мужчина с мужчиной, я должен тебе сказать главное…
Перед каждым из нас бокал шампанского и мороженое. Отец взял целую бутылку.
Разглядываю расписанные стены кафе-мороженого. Уверен, я мог бы расписать их лучше. Ни в какое сравнение не идет эта натуралистическая мазня с моим шедевром. Вяло.
— И хотя Рудольф, Царствие ему Небесное, уверял меня, что ты никогда не возьмешься за ум…
Я чувствовал себя виноватым перед покойником последнее время. Он, никому никогда в жизни не давший в морду, выручавший нас частенько деньгами, любезно предоставивший в мое распоряжение свой любимый инструмент (в котором я, правда, не нуждался), бесспорно не заслуживал ненависти и презрения, а наоборот. Я оценил его сейчас, когда он умер. Но мне не хотелось сознаваться в этом отцу. Я так и не понял, что он был за человек, почему у него не было друзей, кроме моего отца.
Мы с отцом чокнулись и выпили.
Отец сразу повеселел, он пил редко, и бокал шампанского на него подействовал.
— А тебе, пожалуй, достаточно, — сказал он, наливая себе еще.
— Да что ты, папа, — сказал я.
— Извини, — сказал он неожиданно и долил мне до краев.
Приятно сидеть с отцом за бутылкой. Приятно, что он так сказал.
— Есть сколько угодно людей умнее своего таланта, — начал отец, попивая глоточками из бокала, — а есть глупее своего таланта…
Я кивнул. Но не понял.
— …Нельзя на все наплевать. Если у тебя действительно талант, при мысли, что ты им обладаешь, у меня удесятеряется энергия. Он так и сказал тебе? Действительно так выразился, или мать прибавляет? «Редкий талант»? Без преувеличений?
Поделиться книгой: