Избранные

Храпел протяжно супермен.

Бороться им надоело, тем более что пистолета ни у кого из них и в помине не было. Поднялись, тяжело дыша и отряхиваясь.

— Гад ты, Вася, отдай пистолет, — сказал Штора.

— Да где он у меня, ну где он у меня? — сказал Вася.

— А у кого же?

— У тебя.

— Где же он у меня! — заорал Штора, хлопая себя всюду. — Брось ты свои штучки, гад!

— Да обыщи ты, обыщи! — растопырив руки, твердил Вася.

— И ты иди сюда, — подозвал меня Штора. — Мы и тебя проверим. Ну-ка, становись, руки вверх… Так. Ни черта нет… Куда же он делся?!

Ползая по полу, искали пистолет. Перевернули спящего супермена. Великий художник тяжко вздохнул.

— А где Картошины? — крикнул Штора. Завертелся на месте как юла.

Вместо Картошиных маячила на диване оставленная ими белая шляпа.

— Вот где проявила себя подлая душа! — заорал Штора. — Все тихони — подлецы и негодяи! Я это всегда знал!

Он не находил себе места. Бежать вслед за Картошиными было поздно. Смахнув с дивана шляпу Картошина, он стал ее топтать ногами, приговаривая:

— Тихая сапа! Тихая сапа!

Превратив шляпу в тряпку, успокоился. Сел и сказал:

— Я им волков стрелял и лис…

Стрелял человек волков и лис, и вот теперь никогда ему не стрелять ни лис, ни волков…

— У Фили пили, и Филю же побили! Так получается? Так и получается… Гад ты, Вася… Все ты… Надул нас тихоня, момент улучил! Ну, я его найду… Так ему не пройдет, Василий…

— С пистолетом лучше не возись, — сказал Вася, — ну, к лешему… У тебя на него документ есть?

— Эх, Вася, Вася… — Штора обнял его. — Вася не просто Вася… Он поэт… Василий Некрасов! Так, Вася? Водопроводчик и поэт! Родной мой, Вася, Вася…

— В литобъединении два года занимался, — сказал Вася.

— При Дворце культуры! — сказал Штора.

— Откуда ты знаешь? — удивился Вася.

— Славный ты парень, Вася… А Сикстинская мадонна от нас сбежала. Ну, бог с ней… У родственников своих торчит, против меня их настраивает… Сколько дней ты водопроводчиком работаешь, Вася? Три дня? Небось устал?

— Дак это я пока стихи не отпечатаю… Сложные у меня стихи. Слишком душевные и оригинальные…

— Пьяница ты, Вася, и больше ничего…

— Ух, не люблю я этого слова, — обиделся Вася.

— А кто же ты?

— Ну, кто, кто! Сам знаешь…

— Если бы у меня Картошин пистолет не утянул, я бы тебя убил, ей-богу!

— За что ты меня убил бы, интересно? — сощурился Вася.

— Глянь на себя! Поэт Вася Некрасов в своем подвальном хозяйстве, среди труб, развалившись, как фон-барон, в неизвестно откуда притащенном трухлявом кресле графини Потоцкой, читает свои эпохальные сочинения своему другу, великому художнику-супермену, который сидит с блаженным вниманием на трубе. Он делает вид, якобы очарован стихами. Но не стихи его интересуют. Пред ними пол-литра водки с огурцом. На второй огурец не хватило денег. Достойного слушателя нашел себе Вася Некрасов! Какой слушатель, таков и поэт. Великолепная картина! Сплошная идиллия… Пьяница ты, Василий, жуткий ты тип, только сознаться не хочешь, стихами своими тешишься, как малый ребенок, а таланта ни на грош… Честно я тебе сознаюсь…

— А ты-то, ты-то кто?! — Вася разнервничался, засуетился.

— Я принимаю у себя лучших людей: тебя и супермена, — ответил Штора.

Вася сказал:

— Супермен, кстати, теперь в художественный фонд поступил, такие портреты масляными красками пишет…

— Суперменские?

— Не смейся. Пожарником он больше не работает. И я скоро уйду. Погоди! — Вася заерзал на стуле.

Штора сказал:

— Не надо тебе, Вася, уходить. Ты на этом месте больше пользы в сто раз приносишь. Воду подаешь. А там? Там ты воду в ступе толчешь, Василий. Честно я тебе сознаюсь…

— Ишь ты, честный! Жулик ты! Знаю я твои фокусы!

— А ты чего здесь околачиваешься? — вдруг сказал мне Штора.

— Никуда я не пойду, — сказал я твердо.

— Ну и сиди.

— Я и так сижу.

— Сиди, сиди…

Деньги у него сейчас спрашивать было бесполезно. Оставалось сидеть.

И я сидел.

Супермен спал.

Вася вовсю хвалился.

Ввалились новые гости.

И все пошло сначала.

Загалдели, задымили. Уходили в магазин и приходили.

Меня хлопали по спине, гладили жирными от колбас руками но голове, я отмахивался, — жуткая компашка! Подсовывают стакан, чуть не насильно в глотку льют. Подначивают, не дают сидеть спокойно. Ну, нате, ну, извольте! С ходу выпил свою рюмку, чтоб не подначивали. Весь вечер простояла, а тут — хлоп! Возьмут еще да вытолкнут за дверь.

— Ай да молодец!

Полезли мысли о деньгах. Ладно, пусть он мне за операцию не платит, черт с ней, хотя несправедливо. За работу пусть заплатит, за работу… Сплошные психи собрались…

— Что вы сказали?

— Я сказал: все вы психи!

Смеются. Во юмор! Во дал! Все как есть смеются. Довольны, что я их психами обозвал. Хлопают меня по спине, воображают — я впервые пью. Пусть поменьше воображают. Я в скверике уже однажды пил. Меня даже за это из школы выгнали. Кого-нибудь из вас за это из школы выгоняли? Давайте, давайте! Никто не окочурится! Про меня сказали? Я?! Насвистываю мотив, и больше ничего.

А это что?! Глазам своим не верю: жрет стакан! Стекло ест, правда! Вася ест стекло! Вытаращиваю глаза: хрустит стекло, жует и глотает… Чертовщина!..

Все поплыло, закачалось, мелькают отдельные лица… Голова моя тяжелеет и наливается свинцом, не держится на плечах, валится набок, как быть? Мутит и крутит. Как быть с моей головой? Голову мне надо на плечах держать, чтобы не валилась. Ну и голова у человека! Моя голова или не моя? Неужели у меня такая голова?

— Как быть с моей головой? — спрашиваю, еле ворочая языком. — Как мне вообще быть, скажите мне…

Не могу подняться. Со стула мне не встать. Миллион пудов. Голова тяжелая, как гиря…

Вставай, вставай… Вставай… Вставай, вставай… Я плевать хотел на супермена… На Васю я плевать хотел…

Я вышел из комнаты. Впотьмах в коридоре натыкался на что попало, ужас! Не могу не качаться.

Поплелся в спальню, завалился на тахту.

«А Вася ел стакан…» — с удивлением подумал я, засыпая.

9

Открываю глаза. Незнакомая обстановка. Где я? Большое круглое зеркало в золотой раме стоит на столике со склянками. Много склянок. Где я? Что за склянки?

Ничего не понимаю, ничего не соображаю.

Где я?

Духи, помада, пудра… Платье на стуле.

Где я?

В дверь просовывается голова.

…Викентий Викторович…

— Подъем!

Портрет Сикстинской мадонны на стене.

Постепенно с трудом вспоминаю…

Будто в мозгу моем завели адский мотор, отвратительное состояние, тошнит.

Идиотская рожа Викентия Викторовича продолжает торчать в дверях:

— Ну, как?

— Я очень плохо себя чувствую…

— Проснулись, ваша светлость? Вставайте, вставайте, валяться нам нельзя…

— Встаю, встаю. Ваше преосвященство… Голову хочется назад оттянуть и вобрать в плечи…

— Оттяните ее, ваша светлость, а лучше всего снимите, понесите ее под мышкой. Голову надобно не чувствовать на плечах, в противном же случае она обуза, ха-ха-ха.!

Он еще смеется! Встаю, словно я на том свете, а как на том свете, если я там ни разу не был? Откуда я могу знать… Одеваюсь, шатает из стороны в сторону, ногой не попасть в штанину, а он смеется…

— Отвяжитесь, ваше преосвященство, дайте отойти… Мне худо…

— Вася сказал, ты яйца вкрутую любишь?

— Какой Вася? Ах, да… Откуда Вася может знать, какие яйца я люблю? Ну что вы такое наговариваете, ваше преосвященство…

Идиотские разговорчики, нечего сказать!

— Ваша светлость, берите свою голову под мышку и идите умываться.

— А куда идти?

— Вчера напачкать там изволили, а уж забыли, ай, как нехорошо!

— Дайте вспомнить…

— Берите, берите свою голову в руки…

— Хватит вам, хватит…

Умываюсь, как больной. Он сзади торчит, не умолкает:

— Долго возитесь. Ваша светлость, в армии еще не были?

— В какой армии?