Плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет, своей назовет (сборник)

А во-вторых… Во-вторых, Сабита только посмеется. Она над всеми предостережениями смеется, – будет смеяться, даже если ей сказать, что от шоколадных эклеров она может сделаться толстой.

– Получив от тебя прошлый раз письмо, я был так счастлив…

– Получив от тебя прошлый раз письмо, я от счастья прям офонарел!.. – сказала Сабита.

– …я был так счастлив, что у меня есть настоящий друг, то есть подруга, в смысле ты.

– Всю ночь я не мог уснуть, так мне хотелось стиснуть тебя в объятиях!.. – Сабита обхватила сама себя руками и закачалась взад и вперед.

– Нет. Несмотря на кипящую вокруг общественную жизнь, я часто чувствую себя очень одиноким, поэтому, ложась в постель, я инстинктивно тянусь руками…

– Что это значит – «инк-стинк-стивно»? Она ваще не прорюхает.

– Ничего, она – прорюхает.

Сабита глухо замолчала: возможно, обиделась. Концовку, чтобы ей потрафить, Эдит придумала такую: «Вынужденный все-таки попрощаться, напоследок я скажу, что весь вечер теперь буду представлять, как ты читаешь это и заливаешься краской».

– Ну, это тебе больше по вкусу?

– Как ты читаешь это мое письмо в постели, лежа в одной ночнушке, – мечтательно проговорила Сабита, которая всегда была отходчива, – и думаешь о том, как я стисну тебя в объятиях и присосусь к твоим сисечкам…

Дорогая моя Джоанна!

Получив от тебя прошлый раз письмо, я был так счастлив, что у меня есть настоящий друг, то есть подруга, в смысле ты. Несмотря на кипящую вокруг общественную жизнь, я часто чувствую себя очень одиноким, поэтому, ложась в постель, я инстинктивно тянусь руками, а тебя и нет.

Значит так: в своем письме Сабите я сообщил ей о том, что фортуна повернулась ко мне хорошим боком, и теперь я буду заниматься гостиничным бизнесом. Только я не рассказал, как болел и страдал этой зимой, потому что не хотел ее расстраивать. Тебя я тоже не хочу расстраивать, дорога Джоанна, это я просто к тому, как часто я думал о тебе и жаждал увидеть твое милое лицо. Лежа с высокой температурой, я и впрямь видел, как оно надо мной склоняется и слышал твой голос, который говорил мне, что я скоро поправлюсь, чувствовал на себе твои добрые руки. Я тогда жил в пансионе, а когда пришел в себя после лихорадочного забытья, долго не мог понять, все думал: что это за такая Джоанна? А все равно проснуться и обнаружить, что тебя рядом нет, стало грустно. И я начал мечтать, как ты вдруг прямо по воздуху прилетишь сюда и будешь со мной, хотя и понимал, что это невозможно. Поверь мне, поверь мне, самая красивая кинозвезда своим явлением не обрадовала бы меня как ты. Не знаю, можно ли говорить тебе кое-какие вещи, которые ты говорила мне, потому что они очень сладкие и секретные, вдруг ты застесняешься. Мне даже не хочется заканчивать это письмо, потому что, пока пишу, я словно обнимаю тебя и шепчу тебе на ушко в темноте и уединении нашей комнаты, но вынужденный все-таки попрощаться, напоследок я скажу, что весь вечер теперь буду представлять, как ты читаешь это и заливаешься краской. Будет здорово, если ты читаешь это мое письмо в постели, лежа в одной ночнушке, и думаешь о том, как я стисну тебя в объятиях.

Л-бл-, Кен Будро.

Как ни странно, от Джоанны никакого ответа на это письмо не последовало. Сабита выжала из себя положенные полстранички, Джоанна вложила ее листок в конверт, надписала его, и всё тут.

Когда Джоанна сошла с поезда, никто ее не встречал. Встревожиться она себе не позволила: мало ли, может, ее письмо не успело еще дойти. (На самом деле оно дошло, лежало на почте, откуда его никто не забирал, потому что Кен Будро, который прошедшей зимой вовсе и не болел так уж серьезно, только что действительно свалился с бронхитом и несколько дней за письмами не заходил. Более того, как раз в самый день ее приезда к ее письму прибавилось еще одно, со вложенным в конверт чеком от мистера Маккаули. Но получить по нему деньги было все равно нельзя: мистер Маккаули уже объявил чек недействительным.)

Гораздо больше ее обеспокоило то, что нигде не было видно никакого поселка. На платформе полустанка имелся лишь навес со стенами с трех сторон, скамейками и окошечком кассы, закрытым деревянной ставней. Поодаль вдоль путей тянулся грузовой пакгауз (это она так решила – что это грузовой пакгауз) с дверью, которую надо откатывать вбок, как в купе или товарном вагоне, но на ее попытки дверь не поддалась ни на дюйм. Она попыталась заглянуть внутрь сквозь щель между досками и, когда глаза привыкли к темноте, увидела, что пакгауз пуст, а пол у него земляной. Никаких обрешеток с мебелью. Пробовала звать: «Эй, там есть кто-нибудь? Кто-нибудь тут есть?» – и так несколько раз, но ответа уже и не ждала.

Постояла на платформе, пытаясь сориентироваться.

Примерно в полумиле был пологий холм; он бросался в глаза, потому что его вершину венчали деревья. А вот и та песчаная тропа, которую она видела из поезда, но приняла тогда за колею, пробитую для подъезда к полю каким-нибудь фермером, – это здесь, видимо, считается дорогой. После дороги ей открылось и несколько домиков, – конечно, вон прячутся там и сям за деревьями, – а вот и водонапорная цистерна, которая издали выглядит как игрушка, этакий головастый оловянный солдатик на тонких ножках.

Она подняла чемодан – ничего, этот путь мы осилим, тем более что с Выставочной дороги к вокзалу она его тоже несла собственноручно, – и зашагала.

Дул сильный ветер, но день был жарким, погода здесь была жарче, чем в Онтарио в день отъезда, и даже ветер, казалось, был горячим. Поверх нового платья на ней было то самое старое пальто, которое в чемодане заняло бы слишком много места. С нетерпением и надеждой она ждала, когда окажется в поселке: там будет тень. Но когда добралась, обнаружила, что здешние деревья – это либо чахлые сосенки со слишком редкими, чтобы давать ощутимую прохладу, обвислыми ветками, либо пирамидальный канадский тополь с жидкими листиками, которые, трепыхаясь на ветру, все солнце пропускают через себя насквозь.

Не прибавляло оптимизма и полное отсутствие цивилизации. Ни тротуаров, ни мостовых, ни порядочных зданий, кроме большой церкви, похожей на кирпичный амбар. Картина над ее дверями изображала Святое семейство с землистого цвета лицами и пристальными голубыми глазами. Церковь была во имя святого с неслыханным именем: святой Войцех.

Ни видом, ни расположением здешние домишки даже не намекали на какой-либо проект или план застройки. К дороге (или улице) обращены были под разными углами и в большинстве своем смотрели злыми маленькими окошками, прорубленными в самых неожиданных местах, а вместо веранд имели только утлые навесы над крыльцом да загородки по бокам, чтобы входную дверь не так заносило снегом. Во дворах никого, да и кому там быть? Даже огородов нет, одни кочки с побуревшей травой, и лишь на одном дворе она заметила куст ревеня, уже вскинувшего вверх перо с семенами.

Дальше на главной улице, если это была она, с одной стороны возник тротуар в виде приподнятых над дорогой деревянных мостков и несколько отдельно стоящих зданий, из которых по назначению использовались, похоже, лишь овощная лавка, в которой заодно располагалась и почта, да гараж с авторемонтной мастерской. Внимание Джоанны привлекло двухэтажное здание: сперва подумала, гостиница, но там оказался банк, и он был закрыт.

Первым, кто ей встретился из людей (собаки-то встречались: две псины ее уже облаяли), был мужчина у ворот мастерской, он швырял в кузов пикапчика какие-то цепи.

– Гостиница? – переспросил он. – Так вы ее уже прошли.

Он объяснил ей, что гостиница там, внизу, около станции, на той стороне путей, и немножко надо еще пройти вдоль них, голубенький такой дом, сразу увидите.

Она разжала руку, хлопнув чемоданом оземь – не с досады, а просто надо же чуток передохнуть.

Мужчина сказал, что, если она хочет, пусть минутку подождет, он подкинет. И, хоть и внове ей было принимать такие предложения, вскоре она обнаружила, что едет в жаркой, промасленной кабине пикапа, тряско катящегося вниз по грунтовой дороге, по которой она только что пёхала вверх. Цепи в кузове отчаянно громыхали.

– Это ж надо! Откуда вы привезли нам такую жарищу? – сказал он.

Она ответила, что из Онтарио, но таким тоном, чтобы он не ждал продолжения разговора.

– Онта-арио, – ностальгически повторил он. – Что ж, вот она. Ваша гостиница.

Он снял одну руку с баранки, и пикапчик на это тотчас отозвался креном, будто подтверждающе кивнул, когда мужчина указал рукой на двухэтажное здание с плоской крышей, которое она уже видела из вагонного окна, когда подъезжали. Но тогда она приняла гостиницу за очень большую и совершенно заброшенную, пустующую усадьбу. Теперь, увидев дома в поселке, она поняла, что не надо было делать таких скоропалительных выводов. Дом был обшит листовым железом с отштампованным рельефом, изображающим кирпичную кладку, и выкрашен в голубенький цвет. Над дверью одно слово из неоновых трубок, которые наверняка давно никто не включает: «ГОСТИНИЦА».

– Ну я и тупица, – сказала она и протянула мужчине доллар за проезд.

Он улыбнулся:

– Деньги оставьте себе. Никогда ведь не знаешь, вдруг понадобятся.

Около гостиницы стоял автомобиль, весьма даже приличного вида «плимут». Очень грязный, но как без этого, когда такие дороги?

На двери плакаты с рекламой, один – некоей марки сигарет, другой – пива. Она выждала, когда пикап свернет за угол, и только потом постучалась. Постучалась, потому что простым глазом было видно, что заведение не может быть действующим. Потом дернула дверь – неужто открыта? – и вошла в маленькое пыльное помещение под лестницей, а из него в огромную темную залу, в которой стоял бильярдный стол и пахло пивом и грязными полами. В комнате сбоку обнаружился прилавок, за ним отсвечивали зеркалами пустые полки. Окна всех комнат плотно закрыты ставнями. Единственный попадавший туда свет проникал из двух маленьких круглых окошек, которые, как оказалось, были проделаны в двустворчатой, и туда, и обратно открывающейся двери. Сквозь эти пружинящие створки вошла в кухню. Тут было светлее: окна в противоположной стене, хотя и грязные, ставнями закрыты не были. Обнаружились первые признаки жизни: за столом кто-то ел и оставил тарелку, всю в засохшем кетчупе, и полчашки холодного черного кофе.

Одна дверь из кухни вела наружу (Джоанна ткнулась – заперто), еще одна в кладовку, где имелось несколько железных ящиков со съестными припасами, а еще одна на лестничную площадку. Джоанна поднялась по лестнице, вздымая чемодан перед собой, потому что лестница была узковата. На втором этаже прямо перед ней оказался унитаз с поднятым вверх сиденьем.

Распахнутая дверь в конце коридора вела в спальню, где и обнаружился Кен Будро.

Сперва она увидела его одежду. Пиджак, повешенный на угол двери, и брюки, свисающие с дверной ручки и частично волочащиеся по полу. Слегка осерчала: разве можно так обращаться с хорошими вещами? – и, оставив чемодан в коридоре, смело вошла в комнату, решив развесить все как положено.

Он лежал в кровати, накрытый одной простыней. Одеяло вместе с рубашкой валялось на полу. Дыхание мужчины было неровным, словно он вот-вот проснется, и она сказала:

– Доброе утро. В смысле, день.

В окно светило яркое солнце, било ему чуть не в лицо. Окно закрыто, в спертом воздухе запах главным образом полной окурков пепельницы на стуле, который он использовал как прикроватный столик.

Плохие привычки: курит, понимаешь ли, в постели!

От звуков ее голоса он не проснулся или проснулся лишь частично. Принялся кашлять.

Кашель ей не понравился: серьезный кашель, кашель больного. Он завозился, пытаясь приподняться, но глаз не открывал, и она подошла к кровати, помогла ему сесть. Поискала глазами носовой платок или какие-нибудь салфетки и, ничего не найдя, подняла с полу его рубашку, – ладно, потом выстираю. Хотела повнимательнее посмотреть, что он из себя выхаркивает.

Накашлявшись, он что-то пробормотал и снова стал сползать в горизонтальное положение, трудно дыша и скорчив на своем милом, самоуверенном лице гримасу отвращения. С первого прикосновения к нему она поняла, что у него жар.

То, что он выкашливал, было зеленовато-желтым; нет, вроде ржавья в мокроте не видно. Джоанна отнесла рубашку в туалет к раковине, где, к некоторому своему удивлению, обнаружила кусок мыла; выстирала ее и повесила на прибитый к двери крюк, потом тщательно вымыла руки. Вытирать их пришлось о юбку нового коричневого платья. Которое она всего каких-нибудь пару часов назад надевала в другом крошечном сортирчике – «дамской комнате» своего вагона. Еще раздумывала тогда, не следует ли подмалевать лицо.

Во встроенном шкафу нашелся рулон туалетной бумаги, и она взяла его с собой в комнату на случай, когда больной снова зайдется кашлем. Подняла с полу одеяло, заботливо укрыла им лежащего и опустила до подоконника жалюзи, предварительно приподняв на дюйм-другой непослушную раму, которую подперла уже опорожненной к тому моменту пепельницей. Затем в коридоре переоделась – новое коричневое платье сняла и облачилась в старую одежду из чемодана. Да уж, попала как кур в ощип: только ей теперь и делов, что с размалеванной физиономией щеголять в новом платье.

Насколько серьезно он болен, она, конечно, знать не могла, но у нее был опыт с миссис Уиллетс (тоже заядлой курильщицей); на ту тоже несколько раз нападал бронхит, и Джоанна решила, что какое-то время будет пытаться справиться самостоятельно, а уж потом, если придется, подумает, как вызвать доктора. В том же встроенном шкафу оказалась стопка пусть линялых и выношенных, но чистых полотенец; одно из них она намочила и протерла им ему руки и ноги, чтобы немного сбить температуру. От этого он наполовину проснулся и снова закашлялся. Она приподнимала ему голову и заставляла плевать в туалетную бумагу, которую потом еще раз осмотрела, бросила в унитаз и вымыла руки. Теперь хоть полотенце есть – руки вытереть. Спустилась на первый этаж, в кухне нашла стакан и большую пустую лимонадную бутылку, налила в нее воду. Попробовала заставить его попить. Он немного отпил, засопротивлялся, и она позволила ему снова расслабиться. Минут через пять сделала еще попытку. И так несколько раз, пока он не выпил, с ее точки зрения, столько, что, если влить еще, его может стошнить.

Время от времени он принимался кашлять, она его одной рукой приподымала, а другой хлопала по спине, чтобы легче отходила мокрота. Несколько раз он открывал глаза, ее присутствие вроде бы осознал и принял без тревоги и удивления, но и, по правде говоря, без особой радости. Еще раз она его обтерла мокрым, следя за тем, чтобы охлажденная таким способом часть тела была сразу же прикрыта одеялом.

Заметив, что начинает темнеть, она пощелкала выключателем, потом спустилась в кухню, отыскала пакетник. Нет, все нормально, свет есть, и старая электроплита тоже работает. Джоанна открыла и подогрела банку куриного супа с рисом, снесла наверх и разбудила Кена. Тот с ложечки немножко съел. Воспользовавшись тем, что он ненадолго пришел в себя, она спросила, нет ли у него аспирина. Он закивал, – дескать, есть, но, пытаясь объяснить ей, где аспирин хранится, неожиданно пришел в смущение.

– Он – это, как его… в мусорке.

– Где-где? – переспросила она. – Неужто в мусорном ведре?

– Да нет, ну в этом… в этом…

Попытался что-то показать на пальцах. На его глаза навернулись слезы.

– Да ладно, – сказала Джоанна. – Ладно, не надо.

Но температура у него стала снижаться. Спал по часу, даже больше, не кашляя. Потом опять подступил жар. К тому времени она уже нашла аспирин – таблетки лежали в ящике кухонного стола вместе с отверткой, несколькими лампочками, мотком веревки – и парочку в него впихнула. Вскоре у него опять начался жуткий припадок кашля, но таблетки, на ее взгляд, он вряд ли выблевал. После припадка он лежал пластом, и она приложила к его груди ухо, послушала хрипы. Она уже все обшарила в поисках горчицы, чтобы сделать горчичники, но горчицы, похоже, в доме не было. Снова она спустилась вниз, вскипятила воды и налила в таз. Идея состояла в том, чтобы заставить Кена над ним склониться, чтобы он, завешенный со всех сторон покрывалами, подышал паром. Он послушно наклонялся, но выдерживал лишь секунду-другую; впрочем, не исключено, что это все-таки помогло: он исторг из себя очень много мокроты.

Температура опять спала, он заснул и спал уже спокойнее. Джоанна притащила найденное в другой комнате кресло и тоже поспала. Спала, правда, урывками, проснувшись, не сразу понимала, где она, потом, вспомнив, вставала, пробовала его лоб рукой (что температура? – нет, вроде не подымается) и поплотнее подтыкала одеяло. Сама она укрывалась неувядаемым старым твидовым пальто, за которое надо сказать спасибо миссис Уиллетс.

Он проснулся. Утро было в разгаре.

– А вы-то что тут делаете? – спросил он сиплым, слабым голосом.

– Да вот, приехала вчера, – сказала она, – привезла вам мебель. Она еще не прибыла, но уже едет. Когда вошла, вы были в беспамятстве и почти весь вечер тоже. Как вы себя чувствуете?

– Лучше, – сказал он и закашлялся.

Ей не пришлось поднимать его, он сел сам, а она подошла к кровати и похлопала его по спине.

– Спасибо, – сказал он, когда приступ кончился.

Теперь у него кожа была такой же прохладной, как у нее. А гладкая какая! – ни одной крупной родинки. Вишь, исхудал-то: все ребра наперечет. Похож на хрупкого, болезненного мальчика. А пахнет будто кукурузой.

– Вы зачем глотаете мокроту, – сказала она. – Не надо так делать, это вам вредно. Вот туалетная бумага, можете плевать в нее. А то у вас начнутся неполадки с почками, если глотать будете.

– Вот не знал, – сказал он. – А кофе вам нигде не попадался?

Внутренний дырчатый цилиндр перколятора изнутри был весь черный. Она его, как могла, отмыла, насыпала туда кофе, поставила кофейник на плиту. Потом помылась и привела себя в порядок, непрестанно думая о том, чем больного кормить. В кладовке нашлась коробка с мукой для крекеров. Сперва Джоанна собиралась замешать муку на воде, но потом – вот же оно! как здорово! – нашла банку с сухим молоком. К тому времени, когда был готов кофе, в духовке у нее поспевал уже целый противень крекеров.

Услышав, что она усердно возится в кухне, он встал и направился в туалет. Попутно выяснилось, что он слабее, чем сам о себе думал: пришлось стоять внаклонку, опершись рукой о сливной бачок. Потом нашел кое-что из белья на полу шкафа в коридоре, где он хранил чистую одежду. К этому времени он догадался, кто эта женщина. Говорит, приехала, привезла ему мебель, притом что ни ее, ни вообще кого бы то ни было он об этом не просил. Он вообще никакой мебели не просил, только денег. Он вроде должен даже знать ее имя, но что-то никак не получалось вспомнить. Поэтому он открыл ее сумочку, лежавшую на полу в коридоре рядом с чемоданом. Отлично, так и есть: вот бирка с именем, пришитая к подкладке.

Джоанна Парри. И адрес: Выставочная дорога, тот же, что у тестя.

Что там еще? Матерчатый кошелек с несколькими банкнотами. Двадцать семь долларов. Еще кошелечек с мелочью, пересчитывать которую он не удосужился. Ярко-синяя банковская книжка. Он открыл ее машинально, не ожидая увидеть ничего необычайного.

А за пару недель до этого настал тот день, когда Джоанна получила право перевести наследство миссис Уиллетс на свой расчетный счет, прибавив эти деньги к сумме, которая у нее была скоплена. Банковскому контролеру она при этом объяснила, что не знает, когда деньги могут ей понадобиться.

Сумма не была ошеломительной, но определенное почтение внушала. Пусть небольшое, но это было состояние. В сознании Кена Будро к облику Джоанны Парри добавился некоторый лоск и глянец.

– А вы ведь, кажется, были в коричневом платье? – спросил он, когда она принесла кофе.

– Да, это верно. Вошла сюда в нем.

– Я думал, мне приснилось. А это были вы.

– Совсем как в том, другом вашем сне, – сказала Джоанна, и ее веснушчатый лоб стал огненно-красным.

О чем речь, Кен, разумеется, не понял, а сил на то, чтобы дознаваться, у него не было. Не исключено, что имелся в виду сон, от которого он проснулся, когда она над ним сидела ночью, – но он совершенно не помнил его содержания. Он снова закашлялся, но уже не так свирепо, а она подала ему клок туалетной бумаги.

– Так, здрасте, – сказала она. – А куда кофе-то будем ставить? – Она толкнула к кровати деревянный стул, ею же отодвинутый, чтобы легче было подступаться к больному. – Ну вот, так-то лучше. – Подхватила его под мышки, приподняла и сунула под спину подушку. Подушка была грязная, без наволочки, но еще ночью она успела обернуть ее полотенцем.

– А вы не могли бы посмотреть, нет ли внизу сигарет?

Она укоризненно качнула головой, но сказала:

– Ладно, гляну. У меня там все равно еще крекеры в духовке.

Кен Будро был из тех, кто легко и дает, и берет в долг деньги. Во многом те невзгоды, что на него обрушились (или которые он на себя навлек, если смотреть под другим углом), были вызваны тем, что он не способен был отказать приятелю. Такие у него были понятия о товариществе. Кстати, из ВВС после войны его никто не гнал, он сам подал в отставку из солидарности с приятелем, которого действительно выперли за то, что на вечеринке личного состава он оскорбил старшего офицера. На таких вечеринках положено шутить, ничего не принимать всерьез и не обижаться, так что наказали того приятеля несправедливо. А из фирмы, торгующей удобрениями, его уволили за то, что он без разрешения махнул на грузовике компании через границу в США, да еще и в воскресенье: надо было выручать кореша, который там ввязался в драку, за которую ему грозил арест и тюрьма.

Кроме всего прочего, солидарность и товарищество требовали натянутых отношений с начальством. Впрочем, ему и без того трудновато было ходить по струнке, это он признавал и сам. Чтобы вспомнить слова «да, сэр» и «нет, сэр», приходилось долго чесать в затылке. Но из страховой компании его не увольняли, просто не продвигали по службе и так замурыжили, что казалось, это делалось специально, чтобы он уволился, и в конце концов так он и поступил.

Свою роль играла и выпивка, это нельзя не признать. А также убежденность в том, что жизнь – это такое дело, где должно быть место подвигу, а не то, что мы имеем нынче.

Ему нравилось рассказывать, что гостиницу он выиграл в покер. Не то чтобы он был такой уж заядлый игрок, но это производило впечатление на женщин. Не будешь же говорить, что принял ее не глядя в счет долга. И даже когда разглядел, все уверял себя, что ее еще можно спасти. Быть самому себе хозяином так здорово! Эта гостиница не представлялась ему местом, где люди действительно могли бы жить, – ну, разве что кроме охотников осенью. Его мысленному взору виделось тут питейное заведение и ресторанчик. Вот только повара бы найти. Но прежде чем здесь что-то начнется, надо вложить деньги. Выполнить работы, много всяких работ, больше, чем он мог сделать сам, хотя нельзя сказать, чтобы руки у него были не на месте. Если пережить зиму, делая то, с чем способен справиться сам, и этим доказать серьезность намерений, то, может быть, в банке дадут кредит, думал он. Но нужен был и другой кредит, поменьше, но зато срочный – на то, чтобы хоть зиму пережить; вот тут-то и возник светлый образ тестя. Можно было попытаться занять у кого-нибудь еще, но перехватить у тестя все же проще.

В голову пришла блестящая идея: облечь просьбу в форму предложения продать мебель, тем более понятно, что старик никогда на это не раскачается. Где-то на задворках сознания маячила смутная память о займах, еще висящих на нем с прошлых времен, но эти деньги, почти не кривя душой, он считал вовсе не долгом, а чем-то вроде компенсации за то, что он поддерживал Марселу во время жутких закидонов (тогда это были ее закидоны, его собственные начались позже) и признал Сабиту своей дочерью, хотя на сей счет у него имелись сомнения. Кроме всего прочего, Маккаули были единственными его знакомыми, чьи деньги заработаны теми, кого уже и в живых-то нет.

Я привезла вам мебель. Х-хы!

Он, главное, не мог понять, что это ему дает в нынешней ситуации. Одолевала сонливость. Когда она явилась с крекерами (и без сигарет, увы), спать он хотел больше, чем есть. Чтобы ее не расстраивать, половину крекера все же сжевал. И сразу заснул мертвым сном. Когда она, перекатывая его на один бок, потом на другой, вытаскивала из-под него грязную простыню, а потом расстилала свежую и вкатывала его на нее, не поднимая с кровати и стараясь не разбудить окончательно, он действительно проснулся лишь наполовину.

– Я нашла тут у вас чистую простыню, но она так выношена, аж насквозь светит, – сказала она. – Она не очень хорошо пахла, так я ее чуток проветрила на веревке.

Позже он осознал, что звук, который доносился до него словно из какого-то сна, на самом деле был гудением стиральной машины. Осознал, но не мог понять: ведь там подогрев воды не работает! Должно быть, она на плите грела воду ведрами. Спустя еще какое-то время он услышал, как заводят двигатель его машины и на ней отъезжают. Ключи она взяла, видимо, из кармана его брюк.

Вот, уезжает на единственном, что у него есть ценного, бросает его, а он не может даже позвонить в полицию, чтобы ее перехватили. Телефон отключен, да если бы и работал, поди еще доберись до него!

И вечно над ним этот дамоклов меч: приведешь такую, а она обкрадет и сбежит, поди потом ищи ветра в поле… С этою мыслью он повернулся на другой бок на пахнущей травами и ветром прерий свежей простыне и опять заснул, зная наверняка, что она всего лишь поехала за молоком, маслом, хлебом и яйцами – всем необходимым для нормальной жизни; небось еще и сигарет купит, а потом вернется, примется там внизу хлопотать, шаркать, позвякивать, и звуки ее деятельности будут словно натянутая под ним страховочная сетка, ниспосланный свыше дар, который следует принять без вопросов.

В его жизни как раз назрела проблема женщины. На самом деле даже двух – молодой и стареющей (то есть, вообще-то, его ровесницы); они одна о другой знали и были вполне готовы вцепиться друг дружке в волосы. Ему же в последнее время от них доставались одни стенания и жалобы, перемежаемые злобноватыми заверениями в любви.

Ну что ж, глядишь, и это разрешится.