Рассказ из народной жизни дается то в объективном, «авторском» повествовании, то (чаще) в «сказе», столь характерном для «натуральной школы».
«Кольцовскую» линию в творчестве Некрасова — линию выражения народных чувств и мыслей от лица лирического героя из народа — начинает стихотворение «Огородник» (1846); но уже в этом стихотворении, в отличие от Кольцова, никогда не упоминавшего об отношениях крестьян и помещиков, Некрасов говорит о социальной приниженности народа и его моральном превосходстве над «господами».
Существенную роль в раннем творчестве Некрасова играет и стихотворная новелла из жизни бедного интеллигента-разночинца, это или «объективная» новелла («Маша»), или рассказ от лица интеллигентного труженика-пролетария, замученного, надорванного непосильной работой, нервного, раздражительного и угрюмого («Еду ли ночью…», «Застенчивость»). Этот любимый герой демократической литературы 40-х годов становится субъектом лирического повествования Некрасова.
Осуждение социального зла дается не только косвенно — в сатирических очерках типов, в новеллах или лирических излияниях, возбуждающих ненависть к притеснителям и сочувствие к угнетенным и обижаемым. Некрасов с 1846 года овладевает и жанром «думы» — патетической инвективы, непосредственно оценивающей и бичующей действительность, прямо выражающей негодование поэта («Родина», «В неведомой глуши…»). Здесь творчество Некрасова продолжает и развивает лермонтовскую традицию гражданской поэзии.
Тема страданий народа под гнетом господ, тема беззакония крепостничества звучит в «Родине» с необычайной силой разоблачительного пафоса. Стихотворение «В неведомой глуши, в деревне полудикой…» близко по настроению лирике «лишнего человека», но резко отличается от других ее образцов в поэзии 40-х годов тем, что дает генезис взглядов «лишнего человека» в переживаниях его юности, в «грязной волне» крепостного разврата, в «жизни безобразной» среди «буйных дикарей» — помещиков.
Некрасов — единственный из поэтов 40–50-х годов — сумел воплотить в поэтическом слове мощные реалистические стремления русской литературы, создавшие новую русскую прозу и поднявшие ее на вершину мировой литературы. Некрасов нашел выход на широкий путь реалистической и народной поэзии. Но это не значит, что Некрасов был в эту эпоху совершенно одинок. Его творчество 40-х годов перекликается с творчеством «рефлективных» поэтов — Тургенева, Огарева, Плещеева; появляются и молодые поэты, близкие Некрасову: М. Л. Михайлов, И. С. Никитин, но из-за трудных для поэзии — и в особенности для демократической поэзии — условий эпохи они остаются незамеченными, неизвестными в эти годы.
Из стихов Михайлова наиболее значительны те, в которых чувствуется влияние Некрасова. Как и Некрасов, Михайлов выступает с антикрепостническими стихами, со стихами о деревенском крестьянском быте, о печальном положении русской женщины на разных ступенях социальной лестницы, рисует сатирические образы помещиков и чиновников.
Никитин находит свой путь в создании стихотворных сцен из жизни крестьянства и городского мещанства, отличающихся точным и богатым знанием этой жизни, пристальной наблюдательностью, верным языком. Это — стихотворные новеллы, рассказы о событиях, нередко от лица их участника. Иногда, в тех случаях, когда тема стихотворения недостаточно значительна, эти стихи страдают несколько мелочной эмпиричностью («Ночлег извозчиков», «Купец на пчельнике»), но по большей части темы Никитина социально значимы и трагичны. Чаще всего это темы народной нищеты и бесправия, семейного деспотизма, насильного и неравного брака, тяжести женской доли.
Новый период истории русской поэзии, начинающийся в середине 50-х годов, пойдет под знаком развития творческих принципов Некрасова, влияния их на русскую поэзию и борьбы с ними оформившегося направления «чистого искусства». В этот период поляризуются и резко обрисовываются те тенденции, которые наметились в 40-х годах и в первой половине 50-х годов.
Б. Бухштаб
СТИХОТВОРЕНИЯ
Е. П. РОСТОПЧИНА
Е. П. Ростопчина. Миниатюра (1833).Евдокия Петровна Ростопчина (урожденная Сушкова) родилась 23 декабря 1811 года в Москве. Когда ей было шесть лет, умерла мать. Отец, чиновник, по делам службы часто бывал в разъездах, и девочка, вместе с двумя младшими братьями, была взята в семью деда и бабки с материнской стороны, Пашковых, где она прожила до самого замужества. Воспитанием Сушковой занимались гувернеры. Обладая незаурядными способностями и блестящей памятью, она рано пристрастилась к чтению и быстро овладела французским, немецким, английским, а впоследствии и итальянским языками.
Литературой занимались многие из Сушковых: бабка поэтессы, урожденная М. В. Храповицкая, перевела «Потерянный рай» Мильтона; дядя, Николай Васильевич Сушков, был довольно известным литератором; стихи писали отец, Петр Васильевич, и брат, Дмитрий Петрович. Увлечение поэзией началось у Евдокии Сушковой в детстве и долгое время сохранялось в тайне, пока однажды П. А. Вяземский, бывавший у Пашковых, не обнаружил случайно тетрадку ее стихотворений. Одно из них, «Талисман», он, без ведома автора, напечатал в альманахе «Северные цветы на 1831 год» за подписью Д…а… В доме Пашковых страсть девушки к сочинительству была осуждена, и до своего замужества поэтесса, хотя писала много, в печать стихи не отдавала.
В 1833 году Сушкова вышла замуж за графа А. Ф. Ростопчина, сына московского градоначальника времен Отечественной войны. После свадьбы Ростопчины поселились в воронежском имении мужа, селе Анна, где почти безвыездно прожили около трех лет. Осенью 1836 года они приехали в Петербург. Интересы супруга ограничивались кутежами, картами и лошадьми (он владел заводом чистокровных арабских лошадей), и Ростопчина, чувствуя себя несчастливой в семейной жизни, с головой уходит в шумные светские увеселения, посещает и сама устраивает балы. Начитанная, остроумная, интересная собеседница, она заводит у себя литературный салон, где собирается весь цвет петербургских литераторов. Пушкин, Жуковский, Вяземский, Плетнев, В. Ф. Одоевский, Соллогуб, Гоголь, Григорович, Дружинин, Мятлев и многие другие часто бывают на ее «субботах». Здесь читаются новые произведения, обсуждаются литературные события и книги. Музыкальные вечера Ростопчиной посещают Глинка, Виельгорский, Лист, Виардо, Рубини, Тамбурини. Пушкин в последние годы жизни был в дружеских отношениях с Ростопчиной и, по ее словам, благосклонно относился к ее стихам. В начале 1841 года поэтесса подружилась с Лермонтовым, с которым была знакома еще в детские годы. Жуковский дарит ей черновую книгу Пушкина — толстую тетрадь для стихов, выполненную по заказу Пушкина незадолго до его смерти, — с чрезвычайно лестной надписью: «Вы дополните и закончите эту книгу, она теперь достигла своего назначения».
К этому времени Ростопчина становится хорошо известна как поэтесса. Разделяя настроения передовой части русского общества, в стихотворениях «Мечта» (1830) и «К страдальцам-изгнанникам» (1831) она открыто выразила сочувствие выступлению декабристов против самодержавия. Стихи ее все чаще появляются в ведущих журналах и альманахах и хорошо принимаются читающей публикой.
В 1841 году в Петербурге вышли «Стихотворения» Ростопчиной, включившие ее стихи 1829–1839 годов. Положительные, а порой и восторженные отзывы появились во многих журналах. Отмечался и ряд недостатков: нетребовательность автора при отборе произведений для сборника, «шероховатые стихи и неточные выражения». Впрочем, упреки касались лишь формальной стороны. Иначе подошел к оценке сборника Белинский. Признавая, что «муза графини Ростопчиной не чужда поэтических вдохновений, дышащих не одним умом, но и глубоким чувством», критик в то же время упрекал ее за поверхностное восприятие жизни, за тематическую узость, салонность, рассудочность ряда стихотворений. Талант поэтессы, писал в заключение Белинский, «мог бы найти более обширную и более достойную себя сферу, чем салон…»[31].
Пробуя свои силы в прозе, Ростопчина двумя годами ранее выпустила под псевдонимом «Ясновидящая» книгу «Очерки большого света», включившую повести «Чины и деньги» и «Поединок», в которых осудила безразличное отношение высшего общества к подлинным человеческим достоинствам и выступила за право женщины любить, не скрывая своего чувства. Но этим, как и последующим, ее прозаическим произведениям свойственны чрезвычайная растянутость и поверхностность в обрисовке характеров; книга не была замечена критикой.
Весной 1845 года поэтесса с мужем и тремя детьми уехала в двухлетнее путешествие по Европе. Она посетила Францию, Италию, Германию, Австрию. Из Италии Ростопчина прислала в официозную «Северную пчелу» Булгарина, где прежде никогда не сотрудничала, свое стихотворение «Насильный брак». Польщенный честью, оказанной ему известной поэтессой и великосветской дамой, Булгарин немедленно опубликовал стихотворение. Так оправдалось предсказание Гоголя, который, услышав в Риме от Ростопчиной это стихотворение, «попросил прочесть (его) еще раз и потом сказал: „Пошлите в Петербург: не поймут и напечатают. Чем хотите ручаюсь! — „Как не понять! Помилуйте! — сказал автор, — ребенок поймет“. — Говорю вам: не поймут! Пошлите! Вы не знаете тупости нашей цензуры, а я знаю. Пошлите!“»[32] Вскоре в зарубежной печати появилась расшифровка подлинного смысла стихотворения, где под видом рассказа о судьбе молодой жены барона-деспота изображалось угнетение русским самодержавием Польши. Царь был разгневан. Булгарин вынужден был давать объяснения в III Отделении. Стихотворение получило широкое распространение и вызвало своеобразную стихотворную полемику. С верноподданнических позиций написаны призывающие «барона» покарать дерзкую «жену» и саму поэтессу стихотворения А. С. Голицына «Суд вассалов» (др. загл.: «Ответ одного из вассалов барону и его жене») — иногда приписывалось В. А. Жуковскому или В. Ф. Одоевскому; Н. В. Кукольника «Ответ вассалов барону»; Е. П. Рудыковского «Ты прав во всем, наш повелитель…». В защиту Ростопчиной написано стихотворение анонима «Ответ старого вассала» (подпись N.N.). Полемику завершила сама Ростопчина стихотворением «Дума вассалов» (1853), также свидетельствующим о заинтересованности поэтессы в судьбе Польши.
Царская немилость коснулась Ростопчиной по приезде на родину. По слухам, она была вызвана к шефу жандармов графу Орлову. Поэтесса была удалена из столицы и вплоть до смерти Николая I (1855) прожила в Москве, выезжая лишь в свое подмосковное имение Вороново.
В Москве Ростопчина сближается со славянофилами, становится деятельной сотрудницей их журнала «Москвитянин». На ее московских «субботах», просуществовавших с 1849 по 1858 год, бывают: редактор «Москвитянина» М. П. Погодин, члены «молодой редакции» «Москвитянина» А. Н. Островский, Н. В. Берг, Е. Н. Эдельсон, а также А. С. Хомяков, Н. Ф. Павлов, Н. Ф. Щербина, М. С. Щепкин и др. Но постепенно литературные чтения сменяет «праздная светская болтовня»[33], и значение салона падает.
В 1840–1850-е годы Ростопчина, помимо стихотворений, пишет большое количество крупных произведений: романы «Счастливая женщина» (1851–1852), «Палаццо Форли» (1854), «У пристани» (1857), роман в стихах «Дневник девушки» (1842–1850), историческую сцену в стихах «Монахиня» (1842), поэмы «Донна Мария Колонна-Манчини» (1846), «Версальские ночи в 1847 году» (1847), ряд произведений для сцены. Впрочем, расширение жанрового диапазона не отразилось на проблематике и качестве ее сочинений. Это привело к резкому падению интереса читателей и критики к ее творчеству.
Растущее влияние на общественную жизнь демократов-разночинцев, направление «Современника» вызывают у писательницы-аристократки недовольство, раздражение. Сначала оно проявляется лишь в частных письмах, но в 1851 году Ростопчина печатает в «Москвитянине» письмо к Ф. Н. Глинке, где стремится, проповедуя «истинную религиозность», предостеречь молодежь от «гибельного чтения жалких и вредных теорий современных»[34]. «Современник» не остался в долгу. Чернышевский в двух рецензиях подверг уничтожающему разбору первые два тома «Стихотворений» Ростопчиной (СПб., 1856)[35]. Столь же резок был отклик Добролюбова на роман «У пристани»[36]. Оба критика зло высмеяли салонность ее произведений.
Избалованная прежними похвалами, не привыкшая к подобным оценкам своего творчества, поэтесса была глубоко уязвлена и пыталась отомстить, нападая на демократов-разночинцев в стихотворениях «Моим критикам» (1856) и «Простой обзор» (1857). В крупных произведениях последних лет, вышедших уже посмертно — «Возврат Чацкого в Москву, или Встреча знакомых лиц после двадцатипятилетней разлуки. Продолжение комедии Грибоедова „Горе от ума“» (1856) и «Дом сумасшедших в Москве в 1858 г.», — она стремится занять некую серединную позицию между славянофилами, в идеях которых к середине 1850-х годов успела разочароваться, и западниками и осыпает тех и других градом ядовитых насмешек. В результате Ростопчина к концу жизни оказалась в атмосфере безразличия или открытой вражды.
Последние два года жизни Ростопчина часто болела; умерла она 3 декабря 1858 года.
В конце жизни Ростопчина подготовила издание своих «Стихотворений» в 4-х томах; первые два тома вышли в 1856 году (цензурное разрешение — 30 июля 1855), третий и четвертый — в 1859 году (цензурное разрешение —15 августа 1857; три стихотворения из включенных в четвертый том датированы после даты цензурного разрешения). В 1857–1860 годах «Стихотворения» вышли вторым изданием. В 1890 году С. П. Сушков, брат поэтессы, издал в Петербурге «Сочинения графини Ростопчиной» в двух томах, куда включил часть ее стихотворений и несколько прозаических произведении. В этом издании, в сравнении с четырехтомным, имеется некоторое число разночтений; часто встречающиеся у Ростопчиной эпиграфы, посвящения и постоянно присутствующие во всех прижизненных публикациях даты и указания места написания стихотворений здесь, в подавляющем большинстве случаев, сняты. Вероятно, несмотря на утверждение Сушкова, эти изменения в основном принадлежат самому издателю.
1. КОГДА Б ОН ЗНАЛ!
Подражание г-же Деборд-Вальмор (Для Елизаветы Петровны Пашковой)
Когда б он знал, что пламенной душою С его душой сливаюсь тайно я! Когда б он знал, что горькою тоскою Отравлена младая жизнь моя! Когда б он знал, как страстно и как нежно Он, мой кумир, рабой своей любим… Когда б он знал, что в грусти безнадежной Увяну я, не понятая им!.. Когда б он знал! Когда б он знал, как дорого мне стоит, Как тяжело мне с ним притворной быть! Когда б он знал, как томно сердце ноет, Когда велит мне гордость страсть таить!.. Когда б он знал, какое испытанье Приносит мне спокойный взор его, Когда взамен немого обожанья Я тщетно жду улыбки от него. Когда б он знал! Когда б он знал… в душе его убитой Любви бы вновь язык заговорил, И юности восторг полузабытый Его бы вновь согрел и оживил! И я тогда, счастливица!.. любима… Любима им была бы, может быть! Надежда льстит тоске неутолимой; Не любит он… а мог бы полюбить! Когда б он знал! Февраль 1830 Москва 2. МЕЧТА
Поверь, мой друг, — взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Запишут наши имена! А. Пушкин Когда настанет день паденья для тирана, Свободы светлый день, день мести роковой, Когда на родине, у ног царей попранной, Промчится шум войны, как бури грозный вой; Когда в сердцах славян плач братьев притесненных Зажжет священный гнев и ненависть к врагу, Когда они пойдут на выкуп угнетенных, На правый божий суд, на кровную борьбу; Когда защитники свободы соберутся, Чтоб самовластия ярмо навек разбить, Когда со всех сторон в России раздадутся Обеты грозные «погибнуть иль сгубить!» — Тогда в воинственный наряд он облачится, Тогда каратель меч в руке его сверкнет, Тогда ретивый конь с ним гордо в бой помчится, Тогда трехцветный шарф на сердце он прижмет,— И в пламенных глазах зардеет огнь небесный, Огнь славолюбия, геройства, чувств святых… Всю душу выскажет взор строгий, но прелестный, Он будет страх врагам и ангел для своих, Он смело поведет дружину удалую, Он клятву даст, и жизнь и кровь не пощадит За дело правое, за честь, за Русь святую… И полетит вперед — «погибнуть иль сгубить!» А я? Сокрытая во мгле уединенья, Я буду слезы, страх и грусть от всех таить, Томимая грозой душевного волненья, Без способа, без прав опасность с ним делить. В пылу отчаянья, в терзаньях беспокойства Я буду за него всечасно трепетать И в своенравии (безмолвного) расстройства Грустить, надеяться, бояться, ожидать. Я буду дни считать, рассчитывать мгновенья, Я буду вести ждать, ждать утром, в час ночной И, тысячи смертей перенося мученья, Везде его искать с желаньем и тоской!.. Или во храм святой войдя с толпой холодной, Среди веселых лиц печальна и мрачна, Порывам горести предамся я свободно, Никем не видима, мольбой ограждена… Но там, но даже там вдруг образ незабвенный, Нежданный явится меж алтарем и мной… И я забуду храм, мольбу, обряд священный И вновь займусь своей любимою мечтой! Но если грозный рок, отмщая за гоненья, Победу нашим даст, неравный бой сравнить, С деспо́тством сокрушить клевретов притесненья И к обновлению Россию воскресить; Когда, покрытые трофеями и славой, Восстановители прав вольности святой Войдут в родимый град спокойно, величаво, При кликах радости общественной, живой, И он меж витязей яви́тся перед строем, Весь в пыли и крови, с (зазубренным) мечом, Покрытый лаврами и признанный героем, Но прост, без гордости в величии своем, И имя вдруг его в народе пронесется, И загремит ему хвала от всех сторон, Хвала от согражда́н!.. Как сердце в нем забьется, Как весел, как велик, как славен будет он!.. И я услышу всё, всем буду наслаждаться!.. Невидима в толпе, деля восторг его, Я буду медленно блаженством упиваться, Им налюбуюся… и скроюсь от него! Июль 1830 3. К СТРАДАЛЬЦАМ-ИЗГНАННИКАМ
Соотчичи мои, заступники свободы, О вы, изгнанники за правду и закон, Нет, вас не оскорбят проклятием народы, Вы не услышите укор земных племен! Пусть сокрушились вы о силу самовластья, Пусть угнетают вас тирановы рабы, — Но ваш терновый путь, ваш жребий лучше счастья И стоит всех даров изменчивой судьбы!.. Удел ваш — не позор, а слава, уваженье, Благословения правдивых сограждан, Спокойной совести, Европы одобренье И благодарный храм от будущих славян! Хоть вам не удалось исполнить подвиг мести И цепи рабства снять с России молодой, Но вы страдаете для родины и чести, И мы признания вам платим долг святой. Быть может, между вас, в сибирских тундрах диких Увяли многие?.. Быть может, душный плен И воздух ссылочный — отрава душ великих — Убили в цвете лет жильцов подземных стен?.. Ни эпитафии, ни пышность мавзолеев Их прах страдальческий, их память не почтут: Загробная вражда их сторожей-злодеев Украсить нам не даст последний их приют. Но да утешатся священные их тени! Их памятник — в сердцах отечества сынов, В неподкупны́х хвалах свободных песнопений, В молитвах русских жен, в почтеньи всех веков! Мир им!.. Мир праху их!.. А вы, друзья несчастных, Несите с мужеством крест неизбежный свой!.. Быть может, вам не век стонать в горах ужасных, Не век терпеть в цепях, с поруганной главой… Быть может, вам и нам ударит час священный Паденья варварства, деспо́тства и царей, И нам торжествовать придется день блаженный Свободы для Руси, отмщенья за друзей!.. Тогда дойдут до вас восторженные клики России, вспрянувшей от рабственного сна, И к жизни из могил вас вырвет крик великий: «Восстаньте!.. Наша Русь святая спасена!..» Тогда сообщники, не ведомые вами, Окончив подвиг ваш, свершив урочный бой, С свободной вестию, с свободными мечтами Пойдут вас выручать шумящею толпой!.. Тогда в честь падших жертв, жертв чистых, благородных, Мы тризну братскую достойно совершим, И слезы согражда́н, ликующих, свободных, Наградой славною да вечно будут им! Май 1831 Москва 4. ПРОСТОНАРОДНАЯ ПЕСНЯ
1 Тучи черные собираются, И затмилося солнце красное; Думы мрачные крушат девицу И волнуют в ней сердце страстное. Скучно девице одиночество, Она с радостью распростилася, Ей без милого опостылел свет, И тоска в душе вкоренилася. Тучи черные разгуляются, Засияет вновь солнце красное; Не осушатся слезы девицы, Не воскреснет в ней сердце страстное! 2 Темно-русые кудри милого, Не достанется вами мне играть! Очи светлые, очи ясные, Я привета в вас не должна искать! Взоры нежные, взоры страстные, Не при мне огнем вы пылаете! Уста милые, сладкогласные, Вы не мне «люблю» восклицаете! Ловкий молодец, ненаглядный мой, Не видать тебя горемычной мне! Разлучили нас бури лютые, Ты один теперь на чужой стране!.. 3 Дайте крылья мне перелетные, Дайте волю мне, волю сладкую! Полечу в страну чужеземную К другу милому я украдкою! Не страшит меня путь томительный, Я помчусь к нему, где бы ни был он. Чутьем сердца я доберусь к нему И найду его, где б ни скрылся он! В воду кану я, в пламя брошусь я! Одолею всё, чтоб узреть его, Отдохну при нем от кручины злой, Расцвету душой от любви его!.. Август 1831 Петровское 5. ОТРИНУТОМУ ПОЭТУ
Нет! Ты не поняла поэта… И не понять тебе его! Н. Павлов Она не поняла поэта!.. Но он зачем ее избрал? Зачем, безумец, в вихре света Подруги по́ сердцу искал? Зачем он так неосторожно Был красотою соблазнен? Зачем надеждою тревожной Он упивался, ослеплен? И как не знать ему зараней, Что все кокетки холодны, Что их могущество в обмане, Что им поклонники нужны?.. И как с душою, полной чувства, Ответа в суетных искать? В них всё наука, всё искусство, Любви прямой им не понять! Он сравнивал ее с картиной: Он прав! Бездушно весела, Кумир всех мотыльков гостиной, Она лишь слепок божества!.. В ней огнь возвышенный, небесный Красу земную не живит… И вряд ли мрамор сей прелестный Пигмалион одушевит!.. Она кружится и пленяет, Довольна роком и собой; Она чужой тоской играет, В ней мысли по́лны суетой. В ней спит душа и не проснется, Покуда молода она, Покуда жизнь ее несется, Резва, блестяща и шумна!.. Когда же юность с красотою Начнут несчастной изменять, Когда поклонники толпою Уйдут других оков искать,— Тогда, покинув сцену света, И одинока, и грустна, Воспомнит верного поэта С слезой раскаянья она!.. Февраль 1832 Москва 6. ОСЕННИЕ ЛИСТЫ
Один увядший лист несчастному милее, Чем все блестящие весенние цветы! Андрей Тургенев Сухие, желтые листы, Предвестники поры печальной, Вы любы мне!.. Мои мечты Привыкли к думе погребальной, Сдружились с мыслью неземной; И есть родство, родство святое Меж всем тоскующим и мной — Неизгладимо роковое Клеймо дней прежних над душой!.. Люблю я колокол унылый В вечерний час, вдали сует; Мое любимое светило Не солнце пышное, о нет!.. Нет! То луна под покрывалом Прозрачно-сизых облаков!.. Я в храме древнем, обветшалом Молюсь теплей; среди лесов Ищу не тополей красивых, Не лип роскошных, горделивых,— Но громом сломанных дубов!.. Златого утра блеск роскошный Встречаю хладным оком я, Но бури шум, но ветр полночный Вот, вот поэзия моя!.. И я отдам весну младую Со всею жатвой гордых роз За осень бледную, нагую Иль за порывы летних гроз!.. Но вы, разметанные роком Любимцы блеклые мои, На лоно матери-земли Вы, принесенные оброком С родимых ветвей и вершин,— Как много дум и откровений, Как много горестных явлений И занимательных судьбин Я вижу в низкой вашей доле!.. Не много будущности в вас, Но всё ж, на жизненной юдоли, Переживете вы не раз И рано скошенную младость, И сон любви, и красоту, И сердца пламенного радость, И вдохновенную мечту!.. Быть может, вихрь своим дыханьем Вас на могилу нанесет?.. Быть может, вас волна возьмет И вас последним призываньем Младой утопленник почтет?.. Быть может, вам и мне судьбою Уделы равные даны И вы, как я, обречены Увянуть здесь перед зимою?.. И я, как вы, осуждена Не покидать степи́ печальной, В ней изнывать, тоски полна, Вотще душой стремясь в путь дальний?.. Нам вместе ль рок велел страдать, И век отжить, и умирать В своем углу непросвещенном, Под небом, вечно омраченным, И стран желанных не видать?.. Быть может, вас со мной зароют Снега родные в саван свой И вьюги русские завоют Над нами песнью гробовой!.. И горе, если уцелеет Один из вас!.. Весна придет, Весна поляны отогреет И их цветами уберет, — А он, иссохший, одинокий, Он не истлеет на лугах, Но путника ногой жестокой Растоптан будет в пыль и прах!.. Так память первых впечатлений. Былых надежд, былых волнений Душа и гонит и клянет, Когда рой скучных сожалений Любовь другая изженет!.. 22 августа 1834 Село Анна 7. НАДЕВАЯ АЛБАНСКИЙ КОСТЮМ
Наряд чужой, наряд восточный, Хоть ты бы счастье мне принес, Меня от стужи полуночной Под солнце юга перенес!.. Под красной фескою албанки Когда б забыть могла я вдруг Бал, светский шум, плен горожанки, Молву и тесный жизни круг!.. Когда б хоть на день птичкой вольной, Свободной дочерью лесов, Могла бы я дышать раздольно У Ионийских берегов!.. Разбивши цепь приличий скучных, Поправ у ног устав людей, Идти часов благополучных Искать меж гордых дикарей!.. Как знать?.. Далеко за горами Нашла б я в хижине простой Друзей с горячими сердцами, Привет радушный и родной! Нашла бы счастия прямого Удел, не знаемый в дворцах, И паликара молодого Со страстью пламенной в очах!.. 6 января 1835 Москва 8. НА ПРОЩАНЬЕ…
As we two parted…
Byron[37] Вот видишь, мой друг, — не напрасно Предчувствиям верила я: Недаром так грустно, так страстно Душа тосковала моя!.. Пришел он, день скучной разлуки… Обоих врасплох нас застал, Друг другу холодные руки Пожать нам, прощаясь, не дал… Немые души сожаленья Глубоко в груди затая, О скором твоем удаленья Известье прослушала я… И не было даже слезинки В моих опуще́нных глазах… Я речь завела без запинки О балах, о всех пустяках… А люди смотрели лукаво, Качали, смеясь, головой; Завистливой, тайной отравы Был полон их умысел злой. Пускай они рядят и судят, Хотят нас с тобой разгадать! Не бойся!.. Меня не принудят Им сердце мое показать!.. Я знаю, они уж решили В премудром сужденьи своем, Что слишком мы пылко любили И часто видались вдвоем… Я знаю, они не поверят Сближенью двух чистых сердец!.. Ведь сами ж они лицемерят,— Им в страсти один лишь конец!.. И вот почему их насмешка Позорит чужую любовь!.. Зачем пред их грубой усмешкой В лицо мне бросается кровь!.. А мы-то, — мы помним, мы знаем, Как чист был союз наш святой! А мы о былом вспоминаем Без страха, с спокойной душой. Меж нами так много созвучий! Сочувствий нас цепь обвила, И та же мечта нас в мир лучший, В мир грез и чудес унесла. В поэзии, в музыке оба Мы ищем отрады живой; Душой близнецы мы… Ах, что́ бы Нам встретиться раньше с тобой?.. Но нет, никогда здесь на свете Попарно сердцам не сойтись!.. Безумцы с тобой мы… мы дети, Что дружбой своей увлеклись!.. Прощай!.. Роковая разлука Настала… О сердце мое!.. Поплатимся долгою мукой За краткое счастье свое!.. Январь 1835 Москва 9. ПОСЛЕДНИЙ ЦВЕТОК
«Javais pourtant quelque chose là!» — dit-il en se frappant le front… «Mort d’André Chénier» [38] Не дам тебе увянуть одиноким, Последний цвет облистанных полей! Не пропадет в безмерности степей Твой аромат; тебя крылом жестоким Не унесет холодный вихрь ночей! Я напою с заботливым стараньем Тебя, мой гость, студеною водой; Я нагляжусь, нарадуюсь с тобой; Ты отцветешь — и с нежным состраданьем Вложу тебя в молитвенник святой. Чрез много лет, в час тихого мечтанья Я книги той переберу листы; Засохший мне тогда предстанешь ты. Но оживешь в моем воспоминаньи, Как прежде, полн душистой красоты. А я, цветок, в безвестности пустыни Увяну я… и мысли тщетный дар, И смелый дух, и вдохновенья жар — Кто их поймет?.. В поэте луч святыни Кто разглядит сквозь дум неясных пар?.. Поэзия — она благоуханье И фимиам восторженной души. Но должно ей гореть и цвесть в тиши, Но не дано на языке изгнанья Ей высказать все таинства свои! И много дум, и много чувств прекрасных Не имут слов, глагола не найдут И на́ душу обратно западут. И больно мне, что в проблесках напрасных Порывы их навек со мной умрут! Мне суждено, под схимою молчанья, Святой мечты всё лучшее стаить, Знать свет в душе — и мрак в очах носить! Цветок полей, забытый без вниманья, Себя с тобой могу ли не сравнить?.. Октябрь 1835 Село Анна 10. БЕЗНАДЕЖНОСТЬ
Вставать, чтоб целый день провесть наедине С напрасными и грустными мечтами, В безжизненной степи, в безмолвной тишине, Считать года потерянными днями, Не видеть пред собой ни цели, ни пути, Отвыкнуть ждать, забыть надежды сладость И молодость губить в деревне, взаперти,— Вот жребий мой, вот жизнь моя и радость! Когда ровесницам моим в удел даны Все общества и света развлеченья, И царствуют они, всегда окружены Толпой друзей, к ним полных снисхожденья; Когда их женский слух ласкает шум похвал, Их занят ум, их сердце бьется шибко,— Меня враждебный рок здесь к степи приковал, И жизнь моя лишь горькая ошибка!.. Напрасно я в себе стараюсь заглушить Живой души желанья и стремленья… Напрасно зрелых лет хочу к себе привить Холодные, сухие размышленья… Напрасно, чтоб купить себе навек покой, Состариться сейчас бы я готова… Вперед, вперед и вдаль я рвусь моей мечтой,— И жить с людьми стремится сердце снова!.. Октябрь 1836 Село Анна 11. РАЗГОВОР ВО ВРЕМЯ МАЗУРКИ
Il disait qu’il m’aimait, et qu’il me trouvait belle, Et qu’à moi pour toujours son cœur s’était donné. Rességnier [39] Смеетесь вы?.. Чему?.. Тому ль, что в двадцать лет Разумно я смотрю без грез на жизнь и свет, Что свято верую я в долг и в добродетель?.. Что совести боюсь, что мне она свидетель Всех чувств и помыслов, всех тайн моей души? Что сохранить себя в покое и тиши Я искренно хочу, гнушаяся порока, Чтоб век мой женщиной остаться без упрека?.. Тому ль смеетесь вы, что сердцу волю дать, Что участью своей бессмысленно играть Я не намерена, страшась волнений страсти; Что перестала я давно гадать о счастьи, Мне не назначенном, — и, голову склоня, Сказала я себе: «Нет счастья для меня!..» Так это вам смешно?!. Бог с вами!.. Смейтесь, смейтесь!.. Но только, я прошу, напрасно не надейтесь Лукавой речию мой разум омрачить И сердце женское увлечь и победить Хитросплетенными софизмами своими!.. Я знаю — мастер вы искусно сыпать ими!.. Оно в привычку вам, и уж не в первый раз… И хоть вы молоды, уж не одна из нас Вам слепо вверилась, забывши честь и клятвы… Но я не такова!.. Но с ними вместе в ряд вы Не ставьте и меня!.. Я не шучу собой, Я сердцем дорожу; восторженной душой Я слишком высоко ценю любовь прямую, Любовь безмолвную, безгрешную, святую, Какой нам не найти здесь, в обществе своем!.. Иной я не хочу!.. Друг друга не поймем Мы с вами никогда!.. Так лучше нам расстаться… Лишь редко, издали, без лишних слов встречаться!.. Хоть я и говорю: «никто и никогда!» — Я так неопытна, пылка и молода, Что, право, за себя едва ли поручусь я!.. Мне страшно слышать вас… смотреть на вас боюсь я!.. Подите!.. Много здесь найдете вы других, Блистательней меня, милей, смелей, таких, Каких вам надобно для шутки, для игрушки!.. Кокеток много здесь… Есть также и вертушки, И львицы модные… подите их пленять И легкой клятвою их легкость искушать!.. А я… Безрадостной судьбе моей послушна, Я буду век одна… век грустно-равнодушна… 11 ноября 1837 Петербург 12. ССОРА
…и сей свиданья час Печален, молчалив и утомляет нас! Озеров. «Димитрий Донской» Всё кончено навеки между нами… И врозь сердца, и врозь шаги… Хоть оба любим мы, но, встретившись друзьями, Мы разошлися как враги! Он наступил, тот вечер долгожданный, Пробил свиданья краткий час, Столь страшный мне и вместе столь желанный, Который свел и сблизил нас. Мы встретились средь залы освещенной, Где свет в свои сто глаз глядел; Жизнь замерла в груди моей стесненной, От страха голос онемел… Недаром страх!.. Заранее я знала, Что с ним должна я иль молчать, Иль изменить себе!.. Зараней приучала Язык, лицо и сердце лгать. Он подошел… Он протянул мне руку… Своей руки я не дала… Я с ним была, скрывая сердца муку, И холодна, и весела. Он говорил всё о любви возможной, О счастье в связи двух сердец; Он говорил так сладко, так тревожно, Что я смутилась наконец. И кто б, ему внимая, не смутился? Он ждал ответа моего: Он на меня смотрел, он ближе наклонился,— Я отвернулась от него! Я шуткою ответила небрежной… Он встал… во взорах гнев пылал… В душе, в груди моей был плач и стон мятежный… Он ничего не угадал! Он не видал, как сердце билось больно Под платьем дымковым моим, Он не слыхал страданья вопль невольный Под женским смехом заказным! Не понял он, как страстно, как безумно, Как искренно любила я! Он отошел!.. А бал кружился шумный И бесновался вкруг меня! Верна себе, не выдала я тайны Любви запретной, но святой,— Меня кокеткой он зовет необычайной, Считает куклою пустой. Всё кончено навеки между нами! И врозь сердца, и врозь шаги! Всё кончено навек!.. Мы встретились друзьями, А разошлися как враги! 10 марта 1838 Петербург 13. ВЫ ВСПОМНИТЕ МЕНЯ
Et sur vous si grondait l'orage,
Rappelez-moi, je reviendrais!..
Simple histoire [40] Вы вспомните меня когда-нибудь… но поздно! Когда в своих степях далёко буду я, Когда надолго мы, навеки будем розно — Тогда поймете вы и вспомните меня! Проехав иногда пред домом опустелым, Где вас всегда встречал радушный мой привет, Вы грустно спросите: «Так здесь ее уж нет?» И мимо торопясь, махнув султаном белым, Вы вспомните меня!.. Вы вспомните меня не раз — когда другая Кокетством хитрым вас коварно увлечет И, не любя, в любви вас ложно уверяя, Тщеславью своему вас в жертву принесет! Когда уста ее, на клятвы тороваты, Обеты льстивые вам станут расточать, Чтоб скоро бросить вас и нагло осмеять… С ней первый сердца цвет утратив без возврата, Вы вспомните меня!.. Когда, Избави бог! вы встретите иную, Усердную рабу всех мелочных сует, С полсердцем лишь в груди, с полудушой — такую, Каких их создает себе в угодность свет, И это существо вас на беду полюбит — С жемчужною серьгой иль с перстнем наравне, И вам любви узнать даст горести одне, И вас, бесстрастная, измучит и погубит — Вы вспомните меня!.. Вы вспомните меня, мечтая одиноко Под вечер, в сумерки, в таинственной тиши, И сердце вам шепнет: «Как жаль! она далёко, Здесь не с кем разделить ни мысли, ни души!..» Когда гостиных мир вам станет пуст и тесен, Наскучит вам острить средь модных львиц и львов, И жаждать станете незаучённых слов И чувств не вычурных, и томных женских песен — Вы вспомните меня!.. Апрель 1838 Петербург 14. В СТЕПИ
And then, I am in the world alone!..
Childe-Harold [41] Расстались мы!.. В степи далекой Течет безмолвно жизнь моя… В деревне скуке одинокой Обречена надолго я… Томит безрадостная доля Стесненный ум, больную грудь; Хочу рассеять грусть неволи Хоть как-нибудь, хоть чем-нибудь! Боюсь, сердечная тревога Здесь развлечения не найдет,— А в праздной голове так много. Так много страстных грез живет!.. Вдали от городского шума Здесь ропот сердца мне слышней, Свободней пламенная дума, Мечта отважней и сильней… Не сдержит здесь порыв желаний Приличий, предрассудков цепь, Не заглушит воспоминаний Затишьем мертвым эта степь!.. Живую в душную могилу Пусть схоронили в двадцать лет,— В ней не убьют ни страсть, ни силу!.. Ей мил и люб, ей нужен свет!.. Там всё, чем сердце тайно билось, Чем полон мир, чем жизнь светла, И тот, к кому душа стремилась, Кого в кумиры избрала… А он?.. Минуты увлеченье Давно забыл, быть может, он, Как промелькнувшее виденье, Как прерванный, неясный сон?.. Где ж помнить, что в пустыне дальной О нем тоскуют и грустят, Что думы женщины печальной Его зовут… к нему летят?.. Ему ль знать горечь сожалений И об уехавшей мечтать, Когда так много искушений Его готово утешать?.. Кого теперь в блестящих залах Его пытливый ищет взгляд?.. Кого на многолюдных балах Он тайно ждет… кому он рад?.. Кому твердит он, с пылом страстным, Любви привет, любви слова, И для кого теперь опасным Его прославила молва?.. Чье сердце робкое волнует Полупризнаньем он теперь?.. Кого, прельщенный, очарует? Кому твердит: «Люби и верь!..» Хочу, хочу в тоске мятежной Всё знать я: кем он дорожит, И на кого он смотрит нежно, И с кем всех дольше говорит… Май 1838 Село Анна 15. ДВОЙНЫЕ РАМЫ
Ich aber lieb’ euch all’: Rose, Schmetterling, Sonnenstrahl, Abendstern und Nachtigall! H. Heine [42] Примета скучных зимних дней, Снегов, морозов предвещанье, Двойные рамы здесь!.. Скорей Пошлю я лету взор прощанья! Теперь в окно издалека Не слышу шум реки ленивой, Лесные звуки, песнь рожка И листьев шорох торопливый. Двойные рамы вложены!.. И одиночества страданья Еще живей средь тишины Ненарушимого молчанья. Отныне слеп и глух наш дом, Нет с жизнью внешней сообщенья… Он загражден — как будто в нем Кто дал обет уединенья. Под мертвой тяжестью зимы, Без воздуха, в глуши печальной Мне веет сыростью тюрьмы, Затвором кельи погребальной. И как здесь мрачно, как темно!.. Хоть солнце в небе загорится, Сквозь стекла тусклые оно Ко мне лучом не заронится. Хоть улыбнется ясный день, Гость мимолетный, запоздалый, Он не рассеет мглу и тень В моей светлице одичалой. Ни щебетанье воробья, Ни песни иволги пустынной Достичь не могут до меня, Чтоб сократить мне вечер длинный. Со всей природою разрыв Мне на полгода уготован, И только дум моих порыв Не замедлён и не окован. Октябрь 1839 Село Анна 16. ДВЕ ВСТРЕЧИ
Петру Александровичу Плетневу
Es gibt im Menschenleben ewige Minuten…
Bouterwek [43] 1 Я помню, на гульбище шумном, Дыша веселием безумным, И говорлива и жива, Толпилась некогда Москва, Как в старину любя качели, Веселый дар Святой недели. Ни светлый праздник, ни весна Не любы ей, когда она Не насладится Подновинским, Своим гуляньем исполинским! Пестро и пышно убрана, В одежде праздничной, она Слила, смешала без вниманья Сословья все, все состоянья. На день один, на краткий час Сошлись, друг другу напоказ, Хмельной разгул простолюдина С степенным хладом знати чинной, Мир черни с миром богачей И старость с резвостью детей. И я, ребенок боязливый, Смотрела с робостью стыдливой На этот незнакомый свет, Еще на много, много лет Мне недоступный… Я мечтала, Приподымая покрывало С грядущих дней, о той весне, Когда достанется и мне Вкусить забавы жизни светской,— И с нетерпеньем думы детской Желала время ускори́ть, Чтоб видеть, слышать, знать и жить!.. Народа волны протекали. Одни других они сменяли… Но я не замечала их, Предавшись лёту грез своих. Вдруг всё стеснилось, и с волненьем, Одним стремительным движеньем Толпа рванулася вперед… И мне сказали: «Он[44] идет! Он, наш поэт, он, наша слава, Любимец общий!..» Величавый В своей особе небольшой, Но смелый, ловкий и живой, Прошел он быстро предо мной… И глубоко в воображенье Напечатлелось выраженье Его высокого чела. Я отгадала, поняла На нем и гения сиянье, И тайну высшего призванья, И пламенных страстей порыв, И смелость дум, наперерыв Всегда волнующих поэта,— Смесь жизни, правды, силы, света! В его неправильных чертах, В его полуденных глазах, В его измученной улыбке Я прочитала без ошибки, Что много, горько сердцем жил Наш вдохновенный, — и любил, И презирал, и ненавидел, Что свет не раз его обидел, Что рок не раз уж уязвил Больное сердце, что манил Его напрасно сон лукавый Надежд обманчивых, что слава Досталася ему ценой И роковой и дорогой!.. Уж он прошел, а я в волненьи Мечтала о своем виденьи, — И долго, долго в грезах сна Им мысль моя была полна!.. Мне образ памятный являлся, Арапский профиль рисовался, Блистал молниеносный взор, Взор, выражающий укор И пени раны затаенной!.. И часто девочке смиренной, Сияньем чудным озарен, Всё представал, всё снился он!.. 2 Я помню, я помню другое свиданье: На бале блестящем, в кипящем собранье, Гордясь кавалером, и об руку с ним, Вмешалась я в танцы… и счастьем моим В тот вечер прекрасный весь мир озлащался. Он с нежным приветом ко мне обращался, Он дружбой без лести меня ободрял, Он дум моих тайну разведать желал… Ему рассказала молва городская, Что, душу небесною пищей питая, Поэзии чары постигла и я, И он с любопытством смотрел на меня, — Песнь женского сердца, песнь женских страданий, Всю повесть простую младых упований Из уст моих робких услышать хотел… Он выманить скоро признанье успел У девочки, мало знакомой с участьем, Но свыкшейся рано с тоской и несчастьем… И тайны не стало в душе для него! Мне было не страшно, не стыдно его… В душе гениальной есть братство святое: Она обещает участье родное, И с нею сойтись нам отрадно, легко; Над нами парит она так высоко, Что ей неизвестны, в ее возвышение, Взыскательных дольних умов осужденья… Вниманьем поэта в душе дорожа, Под говор музы́ки, украдкой, дрожа, Стихи без искусства ему я шептала И взор снисхожденья с восторгом встречала. Но он, вдохновенный, с какой простотой Он исповедь слушал души молодой! Как с кротким участьем, с улыбкою друга От ранних страданий, от злого недуга, От мрачных предчувствий он сердце лечил И жить его в мире с судьбою учил! Он пылкостью прежней тогда оживлялся, Он к юности знойной своей возвращался, О ней говорил мне, ее вспоминал. Со мной молодея, он снова мечтал. Жалел он, что прежде, в разгульные годы Его одинокой и буйной свободы, Судьба не свела нас, что раньше меня Он отжил, что поздно родилася я… Жалел он, что песни девической страсти Другому поются, что тайные власти Велели любить мне, любить не его, — Другого!.. И много сказал он всего!.. Слова его в душу свою принимая, Ему благодарна всем сердцем была я… И много минуло годов с того дня, И много узнала, изведала я, — Но живо и ныне о нем вспоминанье; Но речи поэта, его предвещанье Я в памяти сердца храню как завет И ими горжусь… хоть его уже нет!.. Но эти две первые, чудные встречи Безоблачной дружбы мне были предтечи,— И каждое слово его, каждый взгляд В мечтах моих светлою точкой горят!.. Декабрь 1838, 1839 Село Анна 17. СЕЛО АННА
Deserted is my own good hall, My hearth is desolate!.. Childe-Harold, Canto 1 [45] Зачем же сладкою тревогой сердце бьется При имени твоем, пустынное село, И ясной думою внезапно расцвело? Зачем же мысль моя над дикой степью вьется, Как пташка, что вдали средь облаков несется, Но, в небе занята своим родным гнездом, И пестует его и взором и крылом?.. Ведь прежде я тебя, край скучный, не любила, Ведь прежде ссылкою несносной был ты мне: Меня пугала жизнь в безлюдной тишине, И вечных бурь твоих гуденье наводило Унынье на меня; ведь прежде, средь степей, С тоской боролась я, и там, в душе моей, Невольно угасал жар пылких вдохновений, Убитый немощью… Зачем же образ твой Меня преследует, как будто сожалений Ты хочешь от меня, приют далекий мой?.. Или в отсутствии немилое милее? Иль всем, что кончено, и всем, чего уж нет, В нас сердце дорожит? Иль самый мрак светлее, Когда отлив его смягчит теченье лет? Так память длинных дней, в изгнаньи проведенных, Мне представляется, как радужная цепь Дум ясных, грустных дум, мечтаний незабвенных, Заветных, тайных грез… Безжизненная степь Моею жизнию духовной наполнялась, Воспоминаньями моими населялась. Как тишь в волнах морских, как на пути привал, Так деревенский быт в отшельнической келье Существование былое прерывал И созерцанием столичное веселье, Поэзией шум света заменял. От развлечения, от внешних впечатлений Тогда отвыкнувши, уж я в себе самой Для сердца и души искала наслаждений, И пищи, и огня. Там ум сдружился мой С отрадой тихою спокойных размышлений И с самобытностью. Там объяснилось мне Призванье темное. В глуши и тишине Бедна событиями, но чувствами богата, Тянулась жизнь моя. — Над головой моей Любимых призраков носился рой крылатый, В ушах моих звучал веселый смех детей; И сокращали мне теченье длинных дней Иголка, нитки, кисть, подчас за фортепьяном Волненье томное, — когда былого сон, Мелодией знакомой пробужден, Опять меня смущал пленительным обманом… И много счастливых, восторженных минут, Сердечной радостью волшебно озаренных, Прожито там, в степях… О, пусть они живут Навеки в памяти и в мыслях сокровенных!.. А ты, затерянный, безвестный уголок, Не многим памятный по моему изгнанью,— Храни мой скромный след, храни о мне преданье, Чтоб любящим меня чрез много лет ты мог Еще напоминать мое существованье! Июнь 1840 Вороново 18. КАК ДОЛЖНЫ ПИСАТЬ ЖЕНЩИНЫ
……………………………………………de celles Qui gardent dans leur sein leurs douces étincelles, Qui cachent en marchant la trace de leurs pas, Qui soupirent dans l’ombre, et que l’on n’éntend pas… Joseph Delorme [46] Как я люблю читать стихи чужие, В них за развитием мечты певца следить, То соглашаться с ним, то разбирать, судить И отрицать его!.. Фантазии живые, И думы смелые, и знойный пыл страстей — Всё вопрошаю я с внимательным участьем, Всё испытую я; и всей душой моей Делю восторг певца, дружусь с его несчастьем, Любовию его люблю и верю ей. Но женские стихи особенной усладой Мне привлекательны; но каждый женский стих Волнует сердце мне, и в море дум моих Он отражается тоскою и отрадой. Но только я люблю, чтоб лучших снов своих Певица робкая вполне не выдавала, Чтоб имя призрака ее невольных грез, Чтоб повесть милую любви и сладких слез Она, стыдливая, таила и скрывала; Чтоб только изредка и в проблесках она Умела намекать о чувствах слишком нежных… Чтобы туманная догадок пелена Всегда над ропотом сомнений безнадежных, Всегда над песнию надежды золотой Вилась таинственно; чтоб эхо страсти томной Звучало трепетно под ризой мысли скромной; Чтоб сердца жар и блеск подернут был золой, Как лавою волкан; чтоб глубью необъятной Ее заветная казалась нам мечта И, как для ней самой, для нас была свята; Чтоб речь неполная улыбкою понятной, Слезою теплою дополнена была; Чтоб внутренний порыв был скован выраженьем, Чтобы приличие боролось с увлеченьем И слово каждое чтоб мудрость стерегла. Да, женская душа должна в тени светиться, Как в урне мраморной лампады скрытой луч, Как в сумерки луна сквозь оболочку туч, И, согревая жизнь, незримая, теплиться. 22 сентября 1840 Москва 19. НА ДОРОГУ!
Михаилу Юрьевичу Лермонтову
Tu lascerai ogni cosa diletta
Più caramente.
Dante. «Divina Commedia» [47] Есть длинный, скучный, трудный путь… К горам ведет он, в край далекий; Там сердцу в скорби одинокой Нет где пристать, где отдохнуть! Там к жизни дикой, к жизни странной Поэт наш должен привыкать И песнь и думу забывать Под шум войны, в тревоге бранной! Там блеск штыков и звук мечей Ему заменят вдохновенье, Любви и света обольщенья И мирный круг его друзей. Ему — поклоннику живому И богомольцу красоты — Там нет кумира для мечты, В отраду сердцу молодому! Ни женский взор, ни женский ум Его лелеять там не станут; Без счастья дни его увянут… Он будет мрачен и угрюм! Но есть заступница родная С заслугою преклонных лет,— Она ему конец всех бед У неба вымолит, рыдая. Но заняты радушно им Сердец приязненных желанья,— И минет срок его изгнанья, И он вернется невредим! 27 марта 1841 Петербург 20. НЕ СКУЧНО, А ГРУСТНО
Ce n’est pas de ce qui est, que je suis tourmenté, mais de ce qui aurait pu être. x… x…[48] Есть в жизни дни без солнца, без веселья, Туманные, как в осень небосклон, Когда досуг наш грустный посвящен Раздумию в уединенной келье; Когда в виду и в мысли цели нет, И мы не там, где быть бы нам хотелось, И трауром душа с тоски оделась, Как свернутый в ненастье вешний цвет. В такие дни всем встречным развлеченьям Бесспорно мы мгновенья отдаем; В такие дни мы для других живем, Не для себя, — простившись с наслажденьем. И может быть, увлечены порой Занятием каким иль разговором, Мы вкруг себя посмотрим светлым взором, И в смех друзей мы смех вмешаем свой. Не скучно нам, не тяготит нас время, Часы летят… и сердце лишь одно, Неясною тоскою стеснено, Не сотряхнет воспоминаний бремя. Не скучно нам, а грустно!.. Мы таим Напрасные, немые сожаленья, И всё вдали рисуют нам виденья, Что б быть могло, чего не возвратим!.. 18 февраля 1842 Петербург 21. ОПУСТЕЛОЕ ЖИЛИЩЕ
(Из цикла «Неизвестный роман»)
Неприютно, неприветно… Все огни погашены; Окна мрачны и бесцветны, Стекла в них забелены… Луч таинственный не блещет Сквозь опущенных гардин… Не сверкает, не трепещет Ярким пламенем камин. Ждет у двери гость бывалый… Не отворится она! Не запенятся бокалы Искрометного вина!.. Не стучись!.. Беседа братий Дружно там не собралась, Ты не встретишь рукожатий, Не услышишь песен глас! Не накроют в час урочный Стол радушный для гостей, Не повеет дым восточный От заветных янтарей! Где ж хозяин? — Он далёко! Помолись о нем, собрат, Чтоб он в дом свой одинокий Невредим пришел назад! Он теперь на поле бранном, У подножья снежных гор, И по трупам бездыханным Непривычный водит взор. Он надел ружье и шашку, За кушак заткнул кинжал И в кровавую распашку, Смелый сердцем, поскакал. Он забыл в пылу сражений, Сколько слез по нем текут, Сколько мук, тревог, волнений Здесь его вотще зовут! Посмотри: вблизи мелькнули Женский шаг и женский лик… Две руки к замку прильнули, Прозвучал условный клик… Где ж хозяин? Он далёко!.. Прочь идет она, с мольбой, Чтоб красавец черноокий Возвратился бы домой! 20 апреля 1844 Петербург 22. НАСИЛЬНЫЙ БРАК
Баллада и аллегория
Посвящается мысленно Мицкевичу
Lascia ch’io pianga la dura sorte, E ch’io sospiri la libertà![49] Старый барон Сбирайтесь, слуги и вассалы, На кроткий господина зов! Судите, не боясь опалы,— Я правду выслушать готов! Судите спор, вам всем знакомый: Хотя могуч и славен я, Хотя всесильным чтут меня — Не властен у себя я дома: Всё непокорна мне она, Моя мятежная жена! Ее я призрел сиротою И разоренной взял ее, И дал с державною рукою Ей покровительство мое; Одел ее парчой и златом, Несметной стражей окружил, И, враг ее чтоб не сманил, Я сам над ней стою с булатом… Но недовольна и грустна Неблагодарная жена! Я знаю — жалобой, наветом Она везде меня клеймит; Я знаю — перед целым светом Она клянет мой кров и щит, И косо смотрит, исподлобья, И, повторяя клятвы ложь, Готовит козни, точит нож, Вздувает огнь междоусобья; И с ксендзом шепчется она, Моя коварная жена!.. И торжествуя, и довольны, Враги мои на нас глядят, И дразнят гнев ее крамольный, И суетной гордыне льстят. Совет мне дайте благотворный, Судите, кто меж нами прав? Язык мой строг, но не лукав! Теперь внемлите непокорной: Пусть защищается она, Моя преступная жена!
