Помоги проекту - поделись книгой:
Как-то утром жена Мыранова положила мне на рабочий стол бумажку, в которой были сформулированы предстоящие задачи, для выполнения под ее началом. Они не имели никакого отношения к тому, чем я занимался раньше. Я спросил: «Почему так вдруг? Без обсуждения? А Вы с Петром Геннадиевичем это согласовали?». Она благостно засмеялась: «Всё согласовано. И даю Вам полезный совет: немедленно приступить к выполнению». Полезный совет – то, что доставит удовольствие удаву, но может повредить кролику.
Я не хотел быть проглатываемым кроликом и решил всё выяснить, пойдя в больницу к Мыранову. Он встретил меня в приемном покое; взял фрукты, сухо поблагодарил (благодарность – чувство, испытываемое удавом к съеденному кролику). И, отведя глаза, промычал: «Есть мнение, Викентий, что Вам пора работать не в одиночку, а в коллективе». Я нахально ответил: «Килограмм мнений не перевесит грамма знаний. Меня волнуют знания, а не мнения. Разве может коллектив рожениц совместными усилиями родить ребенка? Между тем, многие чудаки верят, что открытия рождаются коллективами». Он промямлил, что есть приоритеты, но ЭВС туда не входят. Мне показалось, что он что-то недоговаривает. Впоследствии выяснилось, что он знал, что меня подают на сокращение. Не зря говорят: скажи мне, кто над шефом подшутил, и я скажу, кого сократят.
По Институту на сокращение было подано 18 человек. Из них 16, припертые к стенке, подали заявление по собственному желанию. Меня тоже стали уговаривать сделать это. Отказался. Состоялось заседание ученого совета. На нем выступил директор И.В.Ицкий и заявил, что вот, дескать, есть два упрямца, которые не написали заявление и теперь отнимают у занятых людей драгоценное время. Поскольку первый упрямец был как раз из директорской лаборатории, то Ицкий с него и начал. Портрет упрямца был таков: глуп, своенравен, бесперспективен. Упрямец вышел на трибуну и начал оправдываться. Ученый совет проголосовал за сокращение. Против был только Биркштейн, бесстрашно заявивший, что сокращаемый – кристально честный человек и что такого он готов взять к себе. И взял-таки. И через несколько лет тот защитил докторскую. Вот вам и «бесперспективный».
Когда начали обсуждать меня, слово взяла Кондрашкина. Выступала мучительно долго и эмоционально, выпучивая глаза и патетически восклицая об ужасных издевательствах Никишина над живыми митохондриями. В ее интерпретации мой портрет был поразительно похож на упрямца из директорской лаборатории. Когда она закончила, Ицкий удовлетворенно крякнул и призвал: «Ну, давайте голосовать!». Тут кто-то из членов совета напомнил, что (по протоколу) сокращаемому должны дать слово. «Да к чему тут церемонии разводить!?», – поморщился Ицкий, но все-таки дал мне 5 минут. Я вышел на трибуну и, проигнорировав выпады Кондрашкиной, сформулировал суть своей работы и показал опубликованные статьи. Ученый совет начал совещаться. Зал был полон, народ замер; почти все в зале были на моей стороне. У нас любят пожалеть гонимых. Все ожидали, что сейчас на мою защиту встанет очень смелый Биркштейн или чрезвычайно порядочный Шмунь. Но мало кто знал, что у них обоих на меня был зуб, причем, у каждого свой. Воцарилась тихая пауза. Мне вдруг вспомнилась фраза из «Маугли»: «Кто защитит человеческого детеныша?». Пауза затянулась. И тут встал профессор Эйтис: «Послушайте, коллеги! Я что-то не понимаю: как можно сокращать такого молодого энергичного сотрудника? Зачем вообще нужен наш Институт, если в нем не будет таких, как Никишин?». Зал взорвался аплодисментами. Ицкий растерялся и разволновался: «Я вижу, тут образовались разные мнения, но мы должны провести сокращение, как положено, а не устраивать спектакль! Давайте голосовать! Кто за сокращение?». И первый поднял руку. Некоторые члены совета тоже подняли. «Ну, давайте, поживее!», – поторопил Ицкий. Поднялась еще одна рука. «Что ж, кто против?», – многозначительно спросил директор. Несколько рук отважно поднялось. Остальные сидели, уткнувшись взором в колени. «Воздержавшиеся?», – раздраженно спросил Ицкий. Воздержались семеро. Сокращение не состоялось. Зал встретил это овациями.
Лестное предложение
После заседания ученого совета ко мне подходили люди, часто незнакомые, поздравляли и выражали поддержку. Один из них предсказал тоном пророка: «Вы, молодой человек, далеко пойдете!». Кондрашкина тоже подошла и уважительно изрекла: «А Вам, Никишин, оказывается, хребет не сломать!». «Майя Михайловна, а зачем – ломать?», – усмехнулся я и подумал, что если удав не сожрал кролика, это вовсе не из-за отсутствия аппетита, а просто пасть не сумел пошире раскрыть.
Из лаборатории Кондрашкиной мне пришлось, конечно, уйти. Надо сказать, справедливости ради, что Майя Михайловна вовсе не была удавом или монстром. Она была фанаткой: обожала митохондрии, яростно вступала в научные баталии, круто руководила кучей сотрудников и аспирантов, активно пропагандировала использование субстратов в медицине. При этом ходила в старой кофте и рваных чулках, не обращая внимания на имидж. Всё это внушало уважение. Но наука есть наука; в ней важны не уважение или неуважение, не симпатии или антипатии, а объективные истины. Кстати, спустя сколько-то лет Кондрашкина была вынуждена признать, что облучение митохондрий светом – занятие отнюдь не бессмысленное. Она заинтересовалась фотодинамической терапией рака и направила ко мне своих сотрудниц для консультации. В науке это типичнейшая ситуация: сначала ломают хребет, а потом, если не сломали, идут за помощью.
Через месяц после несостоявшегося сокращения меня вызвал к себе на беседу директор. Это было странно. Он был слишком крупной фигурой, чтобы тратить время на какого-то там младшего научного сотрудника. Когда я вошел в кабинет, Ицкий дружественно протянул руку, усадил меня в кресло напротив и озарился приветливой улыбкой: «Викентий Леонидович! Вы произвели на меня очень хорошее впечатление на заседании. Не подумайте, что я хотел Вам зла. Просто из Президиума пришла разнарядка. Кого-то нужно было сокращать. И я рад, что всё так счастливо обернулось. Теперь у меня к Вам есть деловое предложение». Я удивился: «Ко мне? Какое?». Ицкий выдержал паузу и веско заявил: «Нужно сделать биологический регенератор кислорода для подводных лодок. Дам Вам людей, закупим оборудование, сделаем макет и будем иметь финансовую поддержку от Минобороны». «Но ведь я никогда не занимался этим!», – изумился я. «Ну, так займитесь!», – широко улыбнулся Ицкий. «Но нужно сначала хотя бы ознакомиться с темой, почитать, подумать. И, кроме того, жалко бросать то, что уже наработано», – нерешительно возразил я. Директор встал, давая понять, что беседа окончена, и резюмировал: «Даю неделю. Ознакомьтесь. И напишите краткий проект».
Конечно, предложение от директора было не просто лестное, но сулило завидные перспективы. В случае успеха. Если же не справлюсь, у Ицкого появится повод от меня избавиться. При любом раскладе директор выигрывал. Отказаться от его предложения? Уклониться? Сделать вид, что согласен? Рискованно. С научным флибустьером такого ранга, как Ицкий, «сыграть в поддавки» не выйдет. Я начал «ковырять» предложенную тему. Литературы по теме было мало, причем, многое шло под грифом «секретно». Я читал, размышлял, делал прикидки. В итоге пришел к выводу, что биорегенератор будет слишком громоздким, энергоемким, непродуктивным и экономически не выгодным в сравнении с химическими регенераторами. Я почувствовал, что меня пытаются втянуть в авантюру, и написал отчет, в котором дал критический анализ проблемы, а в конце заключил, что в нашем Институте начинать работу по биорегенератору нецелесообразно. Решать проблемы можно двумя способами: преодолевать или пренебрегать. Первый способ – самый почетный, второй – самый эффективный.
Настучав текст на печатной машинке, я отнес его секретарше в приемную директора. Понимал, что отнес свой приговор. И мрачно ожидал, что Ицкий меня вызовет, устроит разнос и как-то накажет или даже уволит. Прошла неделя, но никакой реакции с его стороны не было. Оказалось, что как раз в эти дни его сняли с работы за административные нарушения. Это меня спасло.
Милена
До того как мы познакомились Милена один раз была в законном браке и два раза в гражданском. Женщина втайне всегда мечтает о браке, даже когда находится в браке или уже пять раз была в браке. Если девушка жениха выбирает слишком долго, то замуж выйдет уже в раю.
Известно, что женщина радуется дважды: первый раз – когда выходит замуж, второй – когда муж уезжает в командировку. Поэтому от каждого из трех любимых мужчин у Милены осталось по ребенку. Старший учился в третьем классе, средний в первом, а младший ходил в детсад. Она гордилась своими мальчуганами: беленьким старшим, черненьким средним и рыженьким младшим. Милена стеснялась своего вычурного имени, а потому звалась просто – Мила. Она была старше меня на пять лет. Она была среднего роста, крепкая, скуластая, с серыми глазами и чувственным ртом. Длинные русые волосы собраны на затылке в пучок с хвостиком. Она была натуральная хохлушка, в высшей степени женственная. Как выразился облизывающийся Дрынов: «Она такая сладкая и с такой фигурой, что ей лучше было бы родиться грушей». На что я добавил шутливо: «Фигурой женщина напоминает грушу, в которой ищем мы родную душу».
Мои отношения с Миленой долго были платоническими, а точнее – служебными. Когда-то она закончила харьковский авиационный институт, а в биологическую лабораторию попала случайно и поэтому шарахалась от таких слов как «дезоксирибонуклеиновая кислота» как лошадь от автомобиля. Мне пришлось быть для нее на первых порах ходячим биологическим справочником. Частенько мы перескакивали в беседах от ДНК к житейским темам, ходили вместе обедать в буфет. Однажды летним вечером я вызвался проводить Милену домой. Во мне помимо симпатии уже созревала любовь. Любовь – гремучая смесь инстинкта и воображения. Любовь всегда заблуждение; но не минуй никого из нас это волшебное заблуждение!
Вечер был теплый, тихий, томный. Во дворе 9-этажного дома, где Милена жила, была детская площадка. Когда мы проходили через двор, Мила вдруг предложила: «А давай, Викентий, прокатимся с горки!?». Двор уже обезлюдел. Поэтому некому было видеть странную картину: два взрослых человека залезают на детскую горку. Мила села у края и скомандовала: «Давай вместе!». Я послушно плюхнулся сзади, деликатно стараясь не касаться своей спутницы. Она обернулась: «Держи меня!». Я ватными руками дотянулся до ее талии. Мы оттолкнулись и «на пятой точке» скатились. Внизу ткнулись в кучу песка. Я быстро встал и подал Миле руку. Она приблизила свое лицо к моему и проворковала: «Кеша, ты такой чистый…». Я смущенно стал отряхивать со своих джинсов песок со словами: «Да нет, я весь в песке».
Мы подошли к подъезду и сели на лавочку. Стало совсем темно. Я нерешительно привлек к себе Милу и поцеловал. Она прижалась к мне. Я был поражен своим достижением. Мила села ко мне на колени. Ее решимость меня смутила. Я вообще не люблю в женщинах напор и чрезмерную инициативу. Но тут Милена впилась в меня поцелуем буквально как пиявка. В это время в прогалах туч проглянула луна. В ее мерцании лицо моей подруги высветилось бледно-землистым пятном с закрытыми глазами. Как гоголевская панночка-ведьмочка. Мне стало как-то не по себе. Мила открыла глаза и увидела, что я смотрю на нее настороженно. «Ты что?», – спросила она, облизывая губы. «Извини», – буркнул я, вдруг охладев. «Нет, это ты извини. У меня на мужиков матка выпадает, – нервно засмеялась она и добавила многозначительно, – Со всеми вытекающими последствиями…». От этих слов мне стало противно. Я быстро распрощался и ушел.
Через неделю мы случайно встретились на улице. Вид у Милены был удрученный. «У тебя проблемы? Могу помочь?», – спросил я, чувствуя как в груди снова затеплилась нежность. Она посмотрела на меня внимательно и произнесла задумчиво: «Кажется, я сделала вчера большую глупость…». Я не посмел спросить, какую именно глупость, так как почувствовал, что она не захочет об этом говорить. Впоследствии я узнал от Милы, что она, истосковавшись по мужской ласке, привела домой одного бабника, получила долгожданный оргазм и тут же с отвращением выставила этого плэйбоя за дверь со словами: «Спасибо, больше не надо», подумав при этом: «Одним козлом меньше». Женщина радуется любовнику два раза: когда приходит и когда уходит. Кстати, про любвеобильную женщину принято говорить с презрением: «ну и сук@!», а про любвеобильного мужчину обычно говорят с восхищением: «ну и кобель!». Двойной стандарт.
Почти по Гоголю
Однажды Милена пригласила меня к себе домой. Своих мальчишек спровадила к подруге. На Миле была болохонистая куртка. Под ней она была совершенно нагая. Это открытие я сделал, когда в прихожей снимал ботинки, а Мила стояла надо мной с тапочками в руках. Я наклонился, развязывая шнурки, а подняв глаза офонарел. В прихожей было сумрачно, но всё же были видны не только крепкие ножки, но и то великолепие, к которому они прикреплялись. Я замер с разинутым ртом. Мила, смеясь, обняла меня: «Кешенька, соображай побыстрей, кто из нас двоих мужик – ты или я». И тут она разделась до самых вечных ценностей.
Мила была женщина страстная, опытная. В ней бурлила южная украинская кровь. Она быстро сумела превратить меня из рядового диванного флегматика в передового постельного бойца. Успеху способствовали два фактора. Во-первых, Милена была словно спелый персик. Ее бедра сводили меня с ума. Она шутила: «Ну, Кеша, после меня ты будешь ухлестывать только за такими дамами, у которых попка – центр тяжести». Боги и женщины знают всё наперед. Кстати, бывают ли женщины, которые всегда верны, это спорный вопрос, но то, что женщины всегда правы, это бесспорно. Во-вторых, наши телесные откровения подпитывались моей любовью и желанием Милены заниматься любовью. Любовь – взлет на вершину блаженства минуя ступени благоразумия. Страсть сильней рассудка из-за того, что рассудок помещается в мозгу, составляющим лишь 3 % веса тела, а страсть заполняет всё тело. Благоразумие – глупое качество скучных людей. Между мужчиной и женщиной должно быть страстное влечение, иначе это не любовь, а панихида. Но в бурных реках страстей нас подстерегают ненасытные крокодилы желаний. Пасть крокодила гостеприимна и открыта для всех. Раз уж крокодил открыл пасть, то найдет, кого проглотить.
Немаловажным фактором, привязавшим Милу ко мне, было то, что ее пацаны радостно приняли меня за своего. Старший просил: «Дядя Кеша, помоги решить задачку!». Помогал. А младшие требовали: «Дядя Кеша, почитай сказку!». С радостью читал. Однажды, когда сказки затянулись до полуночи и младший попросил еще: «Расскажи: жили-были три поросенка…», я не выдержал и брякнул: «Хороший шашлык получился из трех поросят». Старшие засмеялись, а младший заплакал.
Детишки постоянно тащили домой всякую живность: котят, щенков, жуков… Но мать всё это безжалостно ликвидировала. Когда она начинала на эту тему возмущаться, дети уговаривали: «Мамочка, ну не ругай нас! Жуки ведь такие красивые!». Она в сердцах восклицала: «Сколько ж можно домой всякую гадость тащить!? Вот ремень сейчас достану…». Я в шутку поддакивал Милене: «Знайте, дорогие дети, что плохие слова лучше хорошей порки». Тут она переходила от сердитости к смеху: «Правильно, Кеша. Убеждением можно добиться большего, чем угрозой, а ремнем – еще большего. Дети чувствуют, если их порет человек с принципами».
В квартире жил только один зверь – большой черный таракан, гроза детей. Ребятишки были замечательные: умненькие, бойкие, открытые. Мне вообще общаться с детьми обычно комфортно. Замечу попутно, что разница между детьми и взрослыми не в килограммах и сантиметрах, а в уровне искренности. Искренние не подозревают других в неискренности. Дети от природы правдивы. Как говорится, дети и боги предпочитают правду. Дети часто фантазируют, но лишь до тех пор, пока взрослые не приучат их врать.
Милена захотела выйти за меня замуж. Вообще говоря, женщины бывают только двух сортов: замужние и мечтающие о замужестве; при этом первые ругают свое замужество, а вторые свое одиночество. Почему женщины избегают одиночества? Потому что сами себе они не интересны. Все незамужние с завидным мужеством мечтают о замужестве (мужество это то качество, которым мы больше всего восхищаемся в женщинах). Мужчина женится на женщине, потому что он ее любит; женщина выходит замуж по той же причине: что он ее любит. Мы с Миленой были близки почти год (после ухода от Лиды), и я любил, но связывать себя браком не спешил. Почему? Боялся потерять обретенную свободу. Холостяк – человек, женатый – полчеловека; незамужняя – полчеловека, замужняя – два человека. Кстати, одинокая вызывает сострадание, одинокий – зависть.
Женщина выходит замуж за Васю лишь потому, что мечтает о Грише и никак не может женить на себе Петю. Помни, женщина: всех мужчин на себе за один раз не женишь! Я был не единственный, кто приходил к Милене. Иногда у нее на кухне посиживали и другие; например, мой основной конкурент – сосед из того же дома. Он приходил под разными предлогами: то книжку взять почитать, то трешку на бутылку стрельнуть до получки, то еще что. Он, как и я, был биофизик, причем, постарше и поопытней. Умный и обаятельный. И язык подвешен что надо. Так что, как ни крути, он был соперник серьезный. Мы с ним за Милу как бы состязались. В то время я еще не понимал, что мужчинам не стоит соперничать, ибо женщины больше всех любят самих себя; такова их природа.
Единственное, что перевешивало чашу весов сердца Милены в мою сторону, было то, что сосед был алкаш. Если быть точным, он был еще не совсем алкаш. Но Мила своим проницательным женским взором видела, куда его несет. Не знаю, были ли у них близкие отношения. Я был так доверчив и так влюблен, что мне даже не приходила в голову крамольная мысль о вечной актуальности гоголевской Солохи.
Любую последовательность событий можно выразить двумя междометиями: сначала «ух!», потом «ох!». Дальнейшие события заставили меня задуматься. Виновником этого стал, однако, не злополучный сосед, а другой ухажер. Как-то я пришел к Милене поздно вечером без предупреждения. Она удивилась моему появлению и, позевывая, провела на кухню. Дети в комнате уже спали. Я извинился за поздний визит и стал объяснять причину. В это время в дверь позвонили. «Подожди здесь», – попросила Мила, пододвинула мне табурет и пошла открывать. Я услышал мужской голос. Через минуту Мила вернулась, сунула мне в руки большую чашку и скомандовала: «Попей чайку, а я скоро приду». – «Ты куда-то уходишь?». – «Нет. Только выйду ненадолго в коридор. Пришел один случайный знакомый. Не хочу пускать его домой». Я заварил чай, налил в чашку, положил три куска сахара и стал медленно помешивать ложечкой, философски наблюдая за круговращением чаинок на поверхности. За входной дверью слышались приглушенные голоса, но я не прислушивался, поглощенный созерцанием того, как чаинки сначала вращаются по кругу, а потом, теряя скорость, собираются в центре. Очень похоже на солнечную систему: планеты кружат по орбитам, постепенно стягиваясь к Солнцу.
Выпив чашку, налил вторую. Шум за дверью стал громче. Я услышал голос Милы: «Перестань!». Я подошел к двери. Послышался игривый мужской тенорок: «Разве ты не хочешь убедиться, что я мужчина?». Мила крикнула: «Прекрати!». В ответ раздалось: «Не строй из себя целочку!». Послышалась возня. Я распахнул дверь. Финальная сцена из гоголевского «Ревизора» – ничто в сравнении с моим появлением. Милена и ухажер застыли в позах, которые великий Николай Васильевич вряд ли был в силах описать. А я попробую. Представьте себе роскошную панночку с распущенными длинными русалочьими волосами, полнокровную от избытка сил и раскрасневшуюся от излишка разнообразных чувств. Ясные очи сверкают гневом и готовы к слезам, алые губки полны презрения, грудь вздымается от волнения, белые рученьки в ямочках возмущенно упираются в плечи обидчика, а непослушные пышные бедра сами льнут к этому нахалу. Ухажер тоже был хорош: весь взъерошенный, красный от натуги, с бледными пятнами на лбу от любовного переполнения, глаза шальные, рубаха расстегнута, галстук на плече, пиджак в левой руке, правая рука – на талии панночки. Две пары глаз уставились, будто я был привидением или космическим пришельцем. Два рта – в изумлении распахнуты настежь. Надо сказать вам, любезные моему сердцу читатели, что и сам я был изумлен не в меньшей степени. Но поскольку душа из моего тела в тот момент не вылетела и, значит, не могла разглядеть меня со стороны, то ничего определенного о своем тогдашнем внешнем виде сказать не могу. А выдумывать не хочу. Пусть выдумками занимаются те, кому вспомнить нечего. Я пришел в себя первым и спокойно предложил ухажеру: «Пойдем, поговорим». Он, отпустив Милу, отрицательно мотнул головой: «Еще чего! У меня что – нет права прийти к знакомой женщине?!». В это время Милена тихонечко скрылась за дверью. Я ответил с нажимом: «У тебя есть право к женщине прийти, но нет права ее оскорблять!». «Бл@дь?», – переспросил он, ухмыльнувшись. Оскорбление – последний довод негодяя. Я ударил его по лицу. Он схватил меня за руку и стал выворачивать. Я стукнул его другой рукой в нос. Он охнул, но тут же ухватил меня за рубашку и дернул. Рукав порвался. Наплевать! Не стоит обращать внимание на то, на что не следует обращать внимания. Я ударил его в грудь. Он обхватил меня, пытаясь бросить. Наверно забавно это выглядело со стороны: сцепились два умника, один из которых пытается боксировать, а другой бороться. Как потом выяснилось, мой соперник был неплохой спортсмен: самбист, лыжник, пловец. На его стороне были сила и опыт, на моей – молодость и характер. Ему удалось-таки, подставив подножку, швырнуть меня на пол. Но я успел после падения выставить вверх ноги, упереться сопернику в живот и крепко прижать его к стенке коридора. Он тяжело дышал, и из разбитого носа на его белую рубашку капала кровь. На шум выбежали соседи. Ухажер ушел, оборачиваясь, выкрикивая угрозы и вытирая кровь носовым платком.
Возврата нет
Доверие и нежность – как лепестки розы: одно неосторожное движение – и шипы уже вонзились. Мила потеряла мое доверие. А чувство нежности к ней в моей душе стало замещаться жалостью. Милена, несомненно, была моей «половинкой», но только подгнившей, к сожалению.
Одна из подружек Милы как-то, уже после истории с ухажером, спросила: «Викентий, а когда же вы с Миленой поженитесь?». Не знаю, сама ли подружка сгорала от любопытства или это Мила попросила провентилировать ситуацию. Не люблю, когда в душу настырно лезут в валенках; поэтому отшутился: «Женитьба – замена порывов души навыками тела. Если бы мужчина женился каждый раз, когда влюбился, то и разводиться бы ему пришлось ежедневно. Если бы я женился на каждой женщине, которая хотела выйти за меня замуж, то сейчас мог бы быть обладателем небольшого гарема». Ответ мой был встречен удивленным взлетом бровей: «Вы с Милой так долго дружите… Не пора ли пожениться?». Я немного разозлился от такого беззастенчивого нажима и сурово изрек: «Если уж жениться, то на такой, чтоб не хотелось застрелиться».
Не сомневаюсь, что подружка передала Милене этот разговор, ибо сразу после этого Милена пропала на две ночи, поручив ей своих пацанов. Я спросил ее: «Где Мила?». Та тут же ее заложила: «Ночует у отца младшенького сына». У меня потемнело в глазах. Несколько дней ходил, как замороженный. Мир вокруг стал холодным и пустым. Нет преступления страшнее измены. Вы можете возразить, что есть: убийство. Ерунда. Умереть человек рано или поздно всё равно должен (если не выпьет волшебный эликсир). А вот изменившая женщина убивает бессмертное: она убивает любовь. Любовь подобна азартной карточной игре, в которой всё ставится на кон; остановиться в ней невозможно, и в ней не существует никаких правил, кроме одного: мухлевать и жульничать нельзя.
Раскаяние бывает трех видов: со слезами, без слез, без раскаяния. Через пару недель, когда я уже очухался, на пороге лабораторной комнаты вдруг появилась раскаявшаяся, но бодрая Милена: «Привет, Викентий! Как поживаешь?». Я ответил философски: «Дни заполнены, но жизнь пуста». Мила мило улыбнулась. Помолчали. «У тебя не найдется хорошего учебника по молекулярной биофизике?», – спросила она, не выдержав затянувшейся паузы. Протянул ей книгу. Она выразила радостную благодарность: «Спасибо большущее. Почитаю, а завтра принесу. Ладно?». Я заметил: «Тут 500 страниц. Вряд ли ты прочтешь даже за неделю». Она пришла через два дня, ничего не прочитав. Возвращая книжку, ждала, что я что-нибудь скажу. Я молча поставил книгу на полку. Мила обронила проникновенно: «Что ж. Пока. Лучшего человеческого отношения я не встречала». И стремительно ушла, махнув лисьим хвостом.
Гэля. Спор с Бубрецовым
Победить женщину – в этом нет славы. Быть побежденным женщиной – в этом есть позор. Хочешь быть победителем – избегай женщин. Без женщин жить скучно, но жить для них – глупо. Именно такие слова сказал бы какой-нибудь древний грек, глядя на мое самочувствие. Я был побежден, разбит, раздавлен. Вспоминая Милену, уныло думал: «Сначала я ее добился, потом она меня добила».
После разрыва с Миленой мне было противно даже думать о женщинах. Но так уж устроена природа мужчины, что избыток гормонов рано или поздно толкает его на поиск очередной принцессы. Я начал поиск в Казани, куда поехал на научную конференцию. Там встретил Гэлю – миниатюрную умненькую татарку, ничуть не похожую на восточную женщину. У нее были светлые волосы, курносый носик, серые глазки и стройные ножки. Гэля потчевала меня татарскими сладостями, названия которых так же невозможно запомнить, как латынь. А я угощал Гэлю конфетами, вином и своими очередными научными идеями. Через неделю уехал и написал Гэле письмо. Она ответила, что рада будет снова встретиться, так как вскоре собирается в Москву в связи с подготовкой к защите кандидатской.
Я встретил Гэлю в Москве на Казанском вокзале. На ней была коротенькая кожаная куртка, из-под которой волнительно топорщилась пышная юбка. Рыбу ловят удочкой, собаку булочкой, а мужчину юбочкой.
Я стал водить Гэлю по музеям, а она меня по институтам, где работали ее оппоненты. Кроме того, мы посетили лабораторию Бубрецова, где я раньше делал диплом. Бубрецов пообещал написать Гэле отзыв.
Я поведал Бубрецову о своих последних изысканиях. Суть результатов сводилась к тому, что молекула, находящаяся в ЭВС, способна передать энергию другой молекуле только при контакте их электронных облаков, при столкновении. Этот вывод противоречил не только тем результатам, которые получал Бубрецов, но и общепринятому мнению, что энергия может легко перескакивать с молекулы на молекулу на расстояние 100 ангстрем. Я показал Бубрецову свои данные. Он долго рассматривал графики и придирчиво выспрашивал о деталях эксперимента. Я подробно рассказывал и объяснял. Бубрецов заволновался: «Наши данные пгямо пготивоположны». Я попросил: «Покажите их, пожалуйста». Он обиделся: «Викентий, ты что – не вегишь мне?». Я уперся: «Верю, но, как говорится, не доверяй своим двум чутким ушам, а верь единственному кривому глазу». Однако Бубрецов свои данные не показал, а снова начал смотреть мои. Наконец, не найдя ошибки, заявил: «Это пгосто частный случай. Не более чем стганное исключение, которое жаждет стать пгавилом». Я возразил: «Мы обычно пытаемся свести всё к законам и правилам, ибо это дает чувство удовлетворения упорядоченностью бытия; однако реально сталкиваемся только с примерами и исключениями. Использование правил – скорее исключение, чем правило. На правила нужно смотреть всего лишь как на речные бакены, обозначающие нужный курс». Бубрецов разозлился: «Твои данные пготивогечат основам науки. Значит, они ошибочны». Спор начинается с недоразумения, переходит в ожесточение и заканчивается остервенением. Я рассердился: «Это не случайные наблюдения, а специальные опыты. Я привел Вам факты. Они не противоречат основам, а лишь уточняют некоторые существенные детали». Факты это булыжники, которые спорщики швыряют друг в друга до тех пор, пока у обоих хватает воображения. У Бубрецова аргументов не было, и он бодренько прокартавил: «Кто знает основные пгинципы, тому факты не помеха». Поскольку наша дискуссия перешла от конкретики к философии, то я перестал спорить. Прекращает спор тот, кто устал.
Был уже поздний вечер, и нам с Гэлей предстояло тащиться в Биогавань, чтобы наутро вновь ехать в столицу. Узнав об этом, бубрецовский аспирант Миша Спицин предложил свою квартиру: «Ночуйте сколько хотите. Я сегодня уезжаю в командировку. Вот ключи». Мы обрадовались такому обороту, поблагодарили Мишу и поехали. В просторной спицинской квартире поужинали принесенными с собой бутербродами и разошлись на ночь по разным комнатам. Вскоре из-за двери раздался голос Гэли: «Викентий, ты спишь?». «Нет. А ты?», – задал я дурацкий вопрос. Короче говоря, мы тут же перебазировались в общую постель… Всё было бы прекрасно, но оказалось, что пышная юбка ввела меня в обман; прелести Гэли оказались более чем скромными. Я сумел скрыть свое разочарование и мысленно признал: «Предсказание Милены на счет моей тяги к дамам с тазобедренным центром тяжести сбывается».
Защита Бубрецова
Спустя год мне позвонил профессор Берестов: «Викентий, тут у меня докторская Бубрецова; он попросил прооппонировать. Ты ведь в материале разбираешься лучше; почитай, помоги составить отзыв». «С удовольствием! Бубрецов был моим руководителем», – обрадовано согласился я. Берестов дал мне толстенный манускрипт в синем переплете. Я трепетно открыл и начал читать. Вскоре глаза мои полезли на лоб. И чем дольше читал, тем больше изумлялся. Это была халтура. Никаких сомнений. Единственно, что было не ясно: Бубрецов схалтурил намеренно или просто в спешке наляпал кучу ошибок? Как говорится, все врут или ошибаются.
Основная мысль, которая красной нитью проходила через манускрипт, была абсолютно неверной. Бубрецов утверждал, что с помощью теории переноса энергии ему удается измерять расстояния в клеточных мембранах с точностью выше 1 ангстрема. При этом использовались красители размерами 10 ангстрем. Локализация красителей, движущихся в мембранах и неоднородно распределенных в них, была Бубрецовым оперделена (я не оговорился; он именно
Закончив чтение, я позвонил Бубрецову: «Евгений Геннадиевич! Мне Берестов дал почитать Вашу докторскую. У меня возникла масса вопросов. Есть большое сомнение в основном постулате о точном измерении расстояний в живой клетке». В ответ услышал: «Викентий, мне сейчас некогда. Чегез месяц защита. Давай побеседуем после». Тогда я высказался в более резкой форме: «Такую работу нельзя защищать. Когда покажу конкретные замечания, Вы поймете». «Не собигаюсь ничего подобного обсуждать», – отрезал Бубрецов и бросил трубку.
Тогда я позвонил Володе Червенко, который часто бывал у Бубрецова, и попросил передать тому мои замечания. Напечатал на машинке рецензию в пять страниц и отдал. Ни ответа ни привета. Кто не отвечает на нашу критику, вызывает подозрение (а кто отвечает на нашу критику, вызывает раздражение). Я укрепился в мысли, что Бубрецов не ошибается, а врет. Тогда я отправил рецензию в ученый совет МГУ, принявший диссертацию к защите. Никакой реакции.
Дождавшись дня защиты, поехал в МГУ. Народу в зале было полно. Бубрецов сделал блестящий 40-минутный доклад, с показом цветных слайдов с рисунками, таблицами и формулами. Доклад заслужил овации. Это не новость, что если пройдоха сулит золотые горы, ему аплодируют.
Когда секретарь стал зачитывать отзывы, оказалось, что отзыва от Никишина нет. В ответ на мой вопрос секретарь заявил, что ничего такого в ученый совет не приходило. Я разозлился и попросил сл
Посовещавшись с членами совета, председатель объявил перерыв. Ко мне подошел профессор Юрьев: «Привет, Викентий! Я внимательно слушал твою речь. Ты во многом прав: диссертация слабая, сырая. Я советовал Бубрецову защищать не этот материал, а другой, по применению красителей в медицине. Но он меня не послушал». Я кивнул: «Правильно. Владимир Андреевич! Диссертацию нужно снять с защиты». Юрьев возразил: «Видишь ли, Викентий, диссертация и диссертант не одно и то же. Откапывая ошибки, не закапывай того, кто ошибся. Не тычь другого в ошибки, а похвали за то место, где их нет, и ошибку он исправит сам. Противоречить другим это путь невоспитанности; противоречить самому себе – вот путь мудрости». Я пояснил: «Задолго до защиты я предложил Бубрецову обсудить диссертацию, но он не захотел. Решил скрыть свои ошибки. А кто пытается скрывать ошибки, вместо того, чтобы исправлять, понаделает ошибок еще и еще».
Юрьев перевел разговор в другую плоскость: «Согласись, Викентий, что Бубрецов много сделал для применения люминесценции в медицине. Он человек увлекающийся, энтузиаст. У него много заслуг. И поэтому он достоин присуждения докторской степени. Он искренен в своем увлечении. А во мнениях зачастую важна не истинность или ошибочность, а искренность. Мнения сходятся благодаря доброжелательности и вопреки доказательствам». На что я ответил: «Бубрецов не просто ошибается. Он лжет! Я не считаю возможным закрывать глаза на его халтуру. Что же касается доказательств, то их у него нет». Юрьев пожал плечами и отошел.
После перерыва председатель дал слово Бубрецову для ответа. Тот вышел на трибуну и начал свою речь: «Глубокоуважаемый пгедседатель!». Прозвучало это как «Ваше Величество!». У Бубрецова было испуганно-нагловатое выражение лица и уверенный тон. Далее он продекламировал следующее: «Уважаемые члены совета! Не буду отнимать у вас вгемя, гассматгивая каждое из замечаний Никишина. Эти замечания можно газделить на два типа: пгавильные, но не существенные и существенные, но не пгавильные. На пготяжении многих лет моя лабогатогия занимается люминесценцией в биологии. Нами получены пгинципиально новые гезультаты, котогые пгедставлены в диссегтации. Я глубоко пгизнателен пгофессогу Владимигу Андгеевичу Югьеву за поддегжку нашей габоты». На этом Бубрецов кончил свою речь, даже не коснувшись существа дела. У болтуна ответ вопросу не товарищ.
Я не удержался и выкрикнул: «Евгений Геннадиевич, Вы не ответили ни на один вопрос!». Председатель махнул рукой, что, дескать, поехали дальше, и предоставил слово Юрьеву. Тот вышел на трибуну и стал рассказывать, какой Бубрецов хороший человек и как его любят коллеги. А еще Бубрецова очень уважает медицинская наука. И далее в том же духе. О самой диссертации Юрьев даже не обмолвился.
Потом стали выступать оппоненты. Первый был некий математик, ничего не смыслящий ни в физическом эксперименте, ни тем более в биологии. Он радостно обратил внимание присутствующих на то, что диссертант развил его (то бишь оппонента) теорию, а значит Бубрецов молодец. Вторым вышел некто Ю.А.Морозкин (кстати, лучший друг Биркштейна, с которым я ранее схлестнулся). Бубрецов недавно выполнил с Морозкиным совместную работу, поэтому меня не удивило, что этот оппонент заявил о выдающемся и приоритетном характере диссертации.
Третьим выступал Берестов. Он начал свою речь так: «Рассмотрим, не спеша, одну сущность с десяти сторон, а рассмотрение десяти сущностей с одной стороны оставим торопливым». В отличие от предыдущих ораторов, он подробно проанализировал фактический материал и сделал дюжину серьезных замечаний. Некоторые из замечаний совпали с моими. Тон Берестова был сердитый. Всем было видно, что он от диссертации не в восторге. Однако в заключение он резюмировал, что несмотря на сделанные замечания диссертант всё же заслуживает присуждения ученой степени, так как проделана большая работа.
Ученый совет проголосовал «за». Все поздравили диссертанта с успехом. Секретарь с деловым видом стал складывать в стопочку всяческие бумаги и документы (официальные бумаги придают пустым делам отпечаток важности). И тут «вдруг» у него в папке среди прочих отзывов обнаружился мой. Меня вся эта жульническая игра разозлила и я написал письмо в Высшую аттестационную комиссию (ВАК). Никакого ответа не последовало. Как потом выяснилось, Морозкин был членом экспертного совета ВАК и сумел ловко замять дело.
Сейчас, когда после этой истории прошло много лет, я вижу, что ни в одной современной книге или статье бубрецовская теория переноса энергии реально не используется. Она умерла в день защиты. Бубрецов вскоре перестал заниматься фундаментальной наукой и ушел в область медицинской фармакологии. И, по слухам, сделал там много полезного.
Надцы
Однажды я договорился с Владимиром Червенко, жившем в соседнем городке, о том, чтобы поехать летом на месяц в шабашку, подзаработать денег. В условленный день приехал к нему домой. Червенко, увидев меня на пороге с рюкзаком за плечами, удивился: «Ты куда собрался? В турпоход?». «В какой еще турпоход? – изумился я, – Мы же договорились ехать в шабашку». «Ах, черт! – хлопнул он себя по лбу, – Забыл! Извини. Погоди, сейчас только рюкзак найду». По его тону я понял, что он действительно забыл, а не придуряется. Его мама и бабушка заволновались: «Володечка, куда это ты собираешься?». Он объявил им, что едет на заработки, так как обещал. Они попытались отговорить, но он упрямо стал искать рюкзак. После полуторачасовых безрезультатных поисков было решено, что надо пойти в спортивный магазин, купить новый. Пошли. Рюкзак взяли добротный. Пока мы ходили, бабушка напекла пирожков и приготовила кучу другой снеди на дорогу. Пока складывали в рюкзак еду и теплые вещи, наступил вечер. Ехать было уже поздно.
Утром мы отправились на электричке в Москву. «А в какое именно место едем?», – вдруг спросил Володя. «В Сибирь», – коротко ответил я. Володя засомневался: «А не слишком ли там будет холодно?». – «Чудак, летом там жарко. И, главное, всегда можно найти работу». «А может лучше поехать в Крым?», – предложил он. «Мы же не на отдых едем. Все шабашники едут в Сибирь», – стал я его убеждать. «Давай сделаем так. Возьмем карту и ткнем пальцем. Куда попадем, туда и поедем», – предложил он. Сколь ни абсурдной казалась мне такая идея, но другого способа договориться не было. В киоске на вокзале в Москве купили карту СССР. Страна была огромная. Володя зажмурил глаза и, поводив указательным пальцем, ткнул. Слава богу, палец попал в Тобольск, а не в Ялту.
В Тобольске мы долго ходили по строительным конторам, но ничего подходящего не было. «Может, вернемся?», – засомневавшись в успехе предприятия, спросил Володя. «Ага, пешком. На обратный билет денег ведь нет», – выдвинул я аргумент. Вскоре нам повезло: в деревне Надцы нужно было построить котельную. Деревня находилась недалеко от Тобольска и тоже стояла на берегу Иртыша. Когда мы приехали, оказалось, что с деньгами у заказчика туговато. Я предложил вернуться в Тобольск, но Володя не согласился и стал торговаться с заказчиком. В конце концов, сумел худо-бедно договориться.
Нам выделили под жилье комнату в бараке и выдали лопаты, ведра, молоток и ножовку. Лопатами мы размешивали в огромной бадье опилки с песком и цементом, заливали эту смесь водой, а затем ведрами наливали полужидкий опилобетон в опалубку. Опалубку в виде передвижных щитов делали из досок, плотно подгоняя доски друг к другу, чтобы не было щелей. За ночь опилобетон схватывался. Поутру снимали опалубку и переставляли выше. Работали с утра до вечера, без выходных. Через две недели были готовы фундамент, стены и пол. Оставались потолок и крыша. Фундамент и пол сделали бетонный, с гравием, без опилок.
Мы сильно измотались. Один раз у моего напарника пошла носом кровь. Володе пришлось полежать, запрокинув голову. После этого он заныл: «На потолок и крышу нам еще две-три недели понадобится. Может, хватит? Возьмем деньги за сделанное и – домой!?». – «Нет, нельзя работу бросить. Во-первых, не получим премиальные, а во-вторых, деревне без котельной зимой будет туго. Если ты устал, то отдохни пару дней или поезжай один». Он не уехал, но продолжал ныть. Я не удержался и воскликнул: «Что ж ты ноешь над работой, словно мулла над усопшим?!». Тут он снова стал трудиться в полную силу. С потолком и крышей мы справились за неделю.
Получив расчет и премиальные, мы решили уехать назавтра, а в последний день отправились за грибами. Белых грибов в тех местах была тьма, особенно на другой стороне реки. Один из деревенских переправил нас на лодке на другой берег и заверил, что вечером будет ждать. Мы углубились в лес. Комаров тоже была тьма. Стоило остановиться на месте, как туча кровопивцев облепляла с ног до головы. Володя сломал ветку и стал обмахиваться. Комары озверели. Я стал быстро двигаться между деревьями, так что комариная туча следом не поспевала. Когда я наполнил грибами рюкзак и ведро, у Володи было только полведра. Начало смеркаться. Приятель вытащил компас и указал, в какую сторону нужно идти к реке. Я засомневался: «Это ведь совсем не туда, откуда мы пришли». Володя был уверен в обратном. Начали спорить. Наконец я согласился: «Ладно, давай по компасу». Лучший способ доказать свою правоту в споре – предоставить спорщику свободу действия. Мы долго шли по лесу. Стемнело. Мы с трудом разбирали путь. «Еще немного, скоро придем», – бодренько бормотал Володя. И мы шли еще, уже в полной тьме. «Ну что, Иван Сусанин, заночуем на деревьях?», – съязвил я и молча повернул назад. Володя поплелся за мной. Уже в кромешной тьме мы вышли на берег точно в том месте, где зашли в лес. На другой стороне Иртыша виднелись огоньки деревни. Кричать было бесполезно: никто не услышит; ширина реки здесь огромная. Комаров поубавилось, так как стало зверски холодно. Мы поняли, что к утру задубеем. Через час увидели баржу, идущую нашим берегом. Стали орать изо всех сил и махать руками. Нас заметили. Баржа причалила, и нас перевезли.
Назавтра до станции нужно было ехать на автобусе, который ходил только раз в день. Мы загодя подошли к зданию сельсовета. До отправления было еще полчаса. А в это время на станцию собрался грузовик. Несколько местных решили ехать на нем. Мы упросили захватить и нас. Грузовик пополз по проселочной дороге. Пошел дождь. Мы спрятались в грузовике под тент. Дождь усиливался. Скоро он превратился в ливень. Машина, натужно ревя, ползла по грязи и хляби. Мы рисковали не успеть к поезду. Вскоре заметили, что нас медленно нагоняет автобус. Он бойко вихлял по грязевым колдобинам. Дороги у нас в стране с колдобинами, чтобы регулировать скорость движения.
Когда автобус почти настиг нас, он завалился. Мы забарабанили нашему водителю по крыше кабины. Грузовик остановился. Под шквальным ливнем лежал на боку несчастный автобус. Мы молча глазели. Никому не охота было вылезать из-под тента под ледяной поток. Наш шофер высунул на миг голову из кабины и крикнул: «Ну что?!». Все молчали. «Ладно, давай поезжай!», – скомандовал шоферу один из пассажиров. Остальные промолчали. Грузовик двинулся. Дополз до станции буквально за минуту до отхода поезда. Мы с Володей влетели в вагон и уселись у окна. Дождь всё лил и лил. Мы избегали глядеть друг другу в глаза.
Спустя год я напомнил Владимиру про случай с автобусом. Он удивился: «Какой еще автобус? Не было такого!». «Как это не было?! Перевернулся автобус, на котором мы должны были ехать!», – горячился я. Все эти годы меня мучила совесть, что не помог тем, кто там был. Пытался самооправдаться тем, что мы с Володей опаздывали на поезд и что мы не врачи, и что авария была не опасной, и что вылезти под ливень означало простудиться, и что все, кто сидел в грузовике, поступили как и мы. Ладно, хватит. Приберегу свои оправдания для входа в Рай. Совесть можно успокоить, но нельзя пристрелить. Совесть, будь мне другом, а не палачом!
Правдолюбие, обращенное к себе – благо; правдолюбие, обращенное к другим – зло. Я попытался напомнить Володе подробности, но он только рассердился и заявил, что история с автобусом – просто выдумка. На этом наша дружба кончилась. Считается, что залог дружбы – правда; но это не правда. По реакции Червенко я понял, что он действительно ничего не помнит. Его мозг услужливо вычеркнул из памяти этот неприятный эпизод. Интересная эта штука – мозг. Странная эта штука – совесть. Хотя совесть является самым строгим судьей, она же является самым ловким адвокатом. Не зря говорят, что чистая совесть поддерживается плохой памятью.
Баку. Железный Феликс добродетели
Ее звали Инга. Она была старше меня на два года, но выглядела очень молодо. Мы познакомились в Баку на молодежной научной конференции (вот для чего, помимо науки, существуют конференции!). Жарким августовским днем около входа в гостиницу стояла, с недовольной миной на лице, красивая девушка в костюме сафари, облегающем великолепную фигуру. Пышные русые волосы были рассыпаны до плеч. Высокий лоб, мягкий овал лица, проницательные светло-карие глаза, изящный ротик, ровные зубки, гордо вздернутый носик. В ней чувствовалась порода. Так и оказалось. Судя по древу предков, в ней смешалась кровь русского адмирала, украинской профессорши, итальянского врача и английской коммерсантки. Она гордилась своим происхождением. Я впоследствии пошутил: «Гордясь предками не забывай, что ты тоже будешь чей-то предок».
Все говорят о
Инга была до того разумной, до того высоконравственной, что хотелось влить в нее бутылку коньяка и посмотреть, чего получится. Я так и попытался сделать: купил коньяк и пришел на вечернику в гостиничный номер, где собрались приезжие участники конференции. Пить коньяк она отказалась. Тогда я с одним знакомым прибалтом прикончил бутылку, осмелел и попытался завязать с Ингой беседу, начав с фразы: «То, что жизнь короткая, это еще куда ни шло, но она еще и бессмысленная, а это уже слишком». Инга усмехнулась: «Ну, если переделать крылатые слова Шекспира, то можно сказать так: жизнь человеческая это много шума из ничего. Кстати, чем человек ничтожней, тем мучительней его жизнь». Я согласился, но продолжил грустное излияние: «Жизнь – всего лишь сиюминутная победа невероятного над неизбежным». Инга тоскливо вздохнула и строго молвила: «Неизбежность – слово из лексикона слабаков. Жить надо так, чтоб не хотелось умереть. Конец жизни не смерть, а никчемная жизнь. Жизнь не свеча, а факел». Я мысленно ее расцеловал, а вслух провокационно изрек: «Прошлое – гигантский молох бесконечности; будущее – такой же молох; настоящее – яичная скорлупа между ними. Мы приходим из мрака неизведанного, живем во мраке непознанного и уходим во мрак безвестности. Прошедшее? Его уже нет. Настоящее? Оно исчезает. Будущее? Его пока нет. Итак, мы живем в мире, где на самом деле ничего нет». Инга спросила: «Вы с самых пеленок такой пессимист?». Я парировал: «Оптимистами рождаются, пессимистами умирают. Детский оптимизм сменяется юношеским пессимизмом, взрослым алкоголизмом и старческим маразмом». Инга усмехнулась: «Прошлое должно быть не носовым платочком сожалений, а космодромом надежд». Как это ни удивительно, но впоследствии от этой оптимистичной женщины я заразился пессимизмом.
Инга не долго терпела мое брюзжанье, скорчила недовольную гримаску, молча развернулась и вышла на балкон. Прибалт срочно отправился туда же. Через окно я увидел, как он положил ей руку на плечо. Какова же была моя радость, когда она решительно убрала руку. Я тоже вышел на балкон. Звезды над нами ждали, что же будет дальше. Они сияли так, что дух захватывало и хотелось к ним лететь. Облокотившись о балконные перила, я глубокомысленно молвил: «Перед каждым человеком жизнь хотя бы раз ставит выбор: лететь к звездам или возделывать огород. И почти каждый, считающий себя разумным, выбирает огород. Как говорится, Господь подарил нам Вселенную; а смотреть на нее или на свеклу – это мы решаем сами». Инга загадочно улыбнулась и пошутила: «Свекла не сорняк. Вот сорняку до огорода дела нет». Много лет спустя я осознал, что наши фразы про огород были пророческими и что Инга сыграет тут немаловажную роль. Но тогда, воспаряя к звездам на балконе в Баку, я от ее многозначительной улыбки воодушевился: «Мудрец, глядя на звезды, размышляет о бесконечности Вселенной и вздыхает о бренности жизни, а обыватель размышляет о хорошей погоде и вздыхает, что такая погода не навсегда». Инга заметила иронически-нравоучительно: «О, велик был мудрец, осознавший, что он глупец! Вообще-то мудрый не мудрствует. А погода – любая хороша, лишь бы строго следовала предсказаниям гидрометеоцентра. Вам бы, Викентий, в астрономы податься!». Я отшутился: «Звездное небо даруют нам не астрономы, а поэты. Астроном откроет одну звездочку на небе и всю жизнь кричит об этом на весь мир, а я вечерами открываю коньяк „пять звездочек“ прямо у себя на столе и ничуть этим не чванюсь». Инга усмехнулась, а затем поежилась: «Здесь прохладно». Пока прибалт медленно соображал, как надо реагировать, я снял свой пиджак и накинул ей на плечи. Прибалт в раздумье потоптался на месте и обиженно ушел.
В ходе дальнейшей беседы выяснилось, что именно Инга наладила выделение кроличьего ретикулума на биофаке МГУ, то есть как раз на ее препаратах я делал диплом у Бубрецова. Нас обоих это обстоятельство поразило. Инга тут же взяла надо мной шефство. Именно так. Следила, чтобы не перепил, не свалился с балкона и не поддался пагубному влиянию других девушек. Когда к нам на диван подсел один усатый азербайджанец и стал зазывать меня к себе на дачу (не подумайте чего лишнего; просто он хотел выудить информацию), Инга отрезала, что никуда Никишина одного не отпустит. Тогда усатый пригласил нас обоих. Инга заявила, что к незнакомым дядькам в гости не ходит. Дядька предложил взять всю компанию. Но народ уже так набрался, что предпочитал сидеть или лежать, а не тащиться неизвестно куда. Инга прошептала мне на ухо, что азиаты жутко прилипчивые и что белой женщине вообще невозможно спокойно пройти по знойным улицам Баку: «Каждый клеится, с расстегнутой ширинкой». «А ты бы предпочитала – с расстегнутым кошельком?», – глупо съехидничал я.
Дядька весь вечер крутился около меня, задавая вопросы по биолюминесценции. Инга усердно толпилась около нас и ревниво останавливала его: «Дайте же Викентию отдохнуть!». Я объяснял дядьке, что отсутствие интенсивного свечения вовсе не означает отсутствия ЭВС, поскольку клетки животных обычно не имеют функции передавать световые сигналы, но должны трансформировать ЭВС в энергию разделенных зарядов на мембранах (подобно электрическому конденсатору) или в энергию химических связей (например, в АТФ) или в тепло (для поддержания температуры тела). «А откуда же берутся ЭВС? Вот в зеленом листе, там понятно: на лист падает солнечный свет, который индуцирует ЭВС в хлорофилле. А ведь ткани животных находятся в полной темноте», – недоумевал он. «Для возникновения ЭВС не обязательно нужен свет. ЭВС могут возникать за счет разрыва или образования химических связей», – пояснял я. «Но для того, чтобы разорвать химическую связь и получить при этом энергию, надо сначала затратить энергию на разрыв», – резонно возражал усатый. «Конечно. Нужна энергия активации». – «А где ж ее взять?» – «Для этого есть такая штука как нейтрализация зарядов. Например, сливая вместе кислоту и щелочь мы получаем много энергии (возникает разогрев раствора). Ферментативные реакции в клетке идут при наличии тепловой энергии. Хотя большинство молекул имеют энергию 1 ккал/моль, но многие – 10 ккал/моль и выше. А энергия активации ферментов не превышает 10–15 ккал/моль».
Вечерами после конференции молодежь небольшими группками бродила по бакинским улочкам, рассматривая витрины. Увидев огромное шикарное блюдо с нарисованными фруктами, мы с Ингой скинулись по десятке и купили. Каждый вечер вдвоем гуляли по набережной. Каспийское море излучало в темноте тепло и негу. «А выходи-ка ты за меня замуж», – вдруг на третий день брякнул я, неожиданно для себя самого. «Тебе, умненький, головку на солнышке напекло», – иронично фыркнула она. Я стушевался: «Извини». Инга нравоучительно изрекла: «Когда мужчина предлагает женщине руку и сердце, то под „рукой“ обычно подразумевает свое волосатое тело, а под „сердцем“ – свои низменные желания». Почему красавица должна быть с колючками? А потому же, почему у розы колючий стебелек: слишком много к ней тянется рук. Но всё же «нет» красотки звучит приятней, чем «да» уродки.
Конференция закончилась. В кафе в бакинском аэропорту в ожидании самолета я развлекал Ингу своими афоризмами. По-видимому, перестарался. Когда выдал фразочку: «О, женщина! Пусть твои уста твердят „нет“, а глаза – „да“, но не наоборот», Инга съязвила: «Любая женщина понимает, что на самом деле есть лишь два вида мужчин: глупые и неумные». И многозначительно на меня посмотрела. Я почувствовал, как мои уши запылали от стыда. Решил сменить тему и стал рассказывать о рыбалке: «На Черном море в детстве я ловил с лодки ставриду и кефаль на самодур. Самодур это длинная леска со свинцовым грузилом и десятком пустых крючков, а около каждого крючка привязано селезневое перышко. В воде крючки с перышками блестят, и хищная рыба думает, что это мальки. Когда водишь спиннингом вверх-вниз, то несколько рыбин из стаи попадаются». Инга недоверчиво поморщилась: «Ага, рыбы они ведь дуры. Ловятся, как женщины, на пустое». Тут я не удержался от комментария: «Умная женщина – хорошо; глупая женщина – тоже по-своему хорошо. Умная женщина – та, которая не требует от мужчины быть на высоте ежедневно все 24 часа в сутки». Инга сверкнула сердитым взглядом, поджала губки и демонстративно отвернулась. «Прости. Это ведь просто шутка», – попытался я неуклюже пояснить неудачную фразу. «Ну да, знакомая песня: все бабы дуры!», – резко бросила Инга и отошла за соседний столик.
«Кто обижается на шутку, тот по уму похож на утку», – подумал я. Женщина подобна музыкальному инструменту: настроить трудно, расстроить легко. Беседовать со вспыльчивой женщиной – то же самое, что ворошить пчелиный улей. С другой стороны, хотя у пчелы ядовитое жало, но пчела дает мед (трутень не имеет жала, но и меда от него не дождешься). Инга была типичная пчелка. Я понял, что с ней нужно быть поаккуратней в словах. И захотел как-нибудь загладить свою вину. Вышел из зала аэропорта и, рискуя попасть в кутузку, сорвал у входа несколько цветочков с клумбы. Вернувшись, вручил букетик Инге. Она бросила его в мусорную корзину. Я был уничтожен. И понял, что не случайно Инга на биофаке МГУ была старостой курса и носила кличку Железный Феликс.
Женщина смахивает на птичку, когда знакомится, и на танк, когда уже знакома. Инга мне разонравилась. В самолете мы сидели молча. Она глядела в иллюминатор. Я пялился на стюардессочку, которая зачем-то долго талдычила пассажирам об аварийном запасном выходе. Глупая! Куда ж мы выйдем-то без парашютов!?
Когда прилетели в Москву, Инга вдруг приветливо заговорила со мной, как будто ничего не случилось. Оказалось, что ее никто не встречает и нужно помочь с неподъемным чемоданом. Я допер чемодан до автобуса, потом до метро, снова до автобуса, потом до дома на Ленинском проспекте, донес до квартиры, сухо распрощался и уехал, не взяв у Инги ни телефона, ни адреса. Вскоре я позабыл о ней. Но она не забыла меня.
Инга приезжает в Биогавань
Сколько бы вы ни дарили женщине цветов, ни уверяли в своих чувствах, ни прыгали с моста… ничто это не окажет никогда такого мощного эффекта как одно лишь магическое слово: «замуж». После Баку прошло две недели. И на пороге моей квартиры неожиданно появилась Инга (кстати, только неожиданные события составляют жизнь). Под мышкой у Инги было зажато огромные бакинское блюдо. «Вот, ты забыл у меня. Это твое», – заявила она, протягивая блюдо. «Да нет. Хотя мы покупали его вместе, но оставили тебе. Мне оно ни к чему». Инга упорно хотела, чтобы я взял блюдо. Я отнекивался, но понимал, что сопротивляться бесполезно. В это время подошла моя мать. Она восхитилась и блюдом, и той, которая его привезла. «Вы кто?», – спросила мать. «Человек», – с достоинством ответила Инга. «Ну, человек, заходи и давай вместе будем пить чай!», – пригласила мать. За чаем женщины разговорились и уже не обращали на меня внимания. Я вышел, оделся и незаметно ушел в Институт.
Каждая женщина в душе – актриса, причем, играет она для себя самой с не меньшим упоением, чем для окружающих. Вернувшись вечером, я с удивлением застал двух подруг – молодую и молодящуюся. Они обе по натуре были склонны к блефу. Каждая превосходно играла свою роль и обе были в восторге друг от друга. Вообще, как известно, восторженность может проистекать от молодости, от избытка чувств, от трезвого расчета.
Инга произвела на матушку самое лучшее впечатление, а та с энтузиазмом продемонстрировала ей мои детские фотки и умудрилась вспомнить, как непросто дались ей роды. Гордилась тем, что рожала после тридцати и что мучилась три дня и три ночи, и что весь цвет города принимал участие в ее судьбе. Почти каждая женщина воспринимает свои роды как чудесное событие, рассказ о котором должен всех изумлять.
Вечерело (прошу прощения за книжный штамп, но короче и лучше не скажешь). Оказалось, что Инга прибыла в Биогавань, переправившись с противоположного берега на попутной лодке, и теперь ей надо вернуться обратно к родителям, снимающим дачу в деревне на том берегу. «Куда же ты поедешь на ночь глядя, Ингочка!? Оставайся. Место есть. Мы освободим Кешину комнату», – предложила мать. Инга охотно согласилась. В итоге она осталась на целую неделю, поскольку нашелся благовидный предлог: в Биогавани началась конференция по биомембранам.
На конференции мне нужно было вывесить стенд. Времени было в обрез, и поскольку Инга обмолвилась, что хорошо рисует, я попросил ее помочь оформить стенд. Привел Ингу в лабораторию, усадил за свой письменный стол, дал лист ватмана, фломастеры, карандаши, клей и распечатанный текст, а сам ушел по делам. Вернувшись через час, я застал Ингу в сильном раздражении. Она успела нарисовать на ватмане только заголовок. «Здесь невозможно работать. Каждые пять минут кто-нибудь заходит и начинает меня отвлекать», – сердито отметила она. Как потом выяснилось, весь лабораторный контингент, причем не только женский, сгорал от любопытства (что это за красотку привел к себе Никишин?) и поэтому вереницей валил поглазеть. Каждый здоровался, спрашивал Ингу, кто она, откуда и почему здесь, и тому подобное. Инга под конец озверела и стала ехидно спрашивать входящих: «У вас тут сумасшедший дом каждый день или всегда?». Любопытствующие малость перепугались. Женщина сама выбирает, кем быть: кошкой, которую все любят, или львицей, которую все боятся. Инга по натуре была львицей. В то время я еще не знал, что смельчак, взявшийся проскакать верхом на львице, будет думать не об удовольствии от этого, а о том, как бы остаться в живых.
Инга была польщена тем, что наш стенд на конференции пользовался успехом. Причем, успех имел не только стенд. К примеру, к стенду подошла одна девица в гигантских очках, с которой я беседовал на бакинской конференции. Специально приехала в Биогавань, чтобы пообщаться еще раз. Не исключено, что она имела не только научный интерес. Я мысленно отметил, что если снять с нее очки-велосипеды, подкрасить губки и одеть в сафари, то будет очень даже ничего. Мода и косметика делают с женщиной то, на что у Бога с Евой не хватило времени. Грубо говоря, ежели накрасить да нарядить, то даже швабра станет королевой красоты. А всё же рядом с Ингой девица в очках выглядела безнадежной серой мышкой.
Но фокус в том, что мне в это время нравилась другая девушка – Таня, высокая блондинка, с которой случайно познакомился на молодежной вечеринке. Нравилась – не то слово; я был влюблен. Перефразируя пословицу, можно сказать: «На одну мужчина поглядывает, о второй думает, с третьей спит; кто же ему мил?». Таня была красива и скромна, редкое сочетание. Эта девушка не лезла из кожи вон, чтобы захомутать ухажера. Порядочная девушка – цветочная клумба, ожидающая солнца.
Кажется, Таня была ко мне не равнодушна. Во всяком случае, охотно ходила со мной в кино, на речку купаться и играть в настольный теннис. Она была аспиранткой и проживала в студенческом общежитии. Вот в общагу к ней я и ввалился с Ингой. А получилось это так. У меня после игры в теннис с Таней осталась ее ракетка. Вернуть ракетку – это был удачный повод увидеться. Я заявил Инге, что мне нужно сходить в общагу. Инга, нутром почуяв опасность, вызвалась идти вместе. В общаге я хотел было оставить ее ждать меня на вахте, но она решительно двинулась вслед. Когда я вошел, Таня обрадовано шагнула ко мне, но увидев Ингу, замерла. «Вот, принес твою ракетку…», – обратился я к Тане. Она ответила с дрожью голосе: «Спасибо, Кеша». Я переминался с ноги на ногу, не зная что сказать. «Ну, я пойду?», – наконец, выдавил из себя. «Да, иди», – грустно кивнула она. Когда я с Ингой вышел в коридор, то тут же получил ревнивый вопрос: «Это твоя пассия?». Женщина – крепость, которой нравится или быстрая атака на нее, или длительная осада, или мирные переговоры, но не нравится, когда завоевывают другую крепость. Чтобы завоевать женщину, требуется усилие; чтобы удержать – внимание; чтобы потерять – равнодушие (кстати, если сначала женщину завоевывают, то потом сталкиваются с борьбой за независимость). Инга стала сердита. Я малодушно промычал в ответ: «Нет, это просто знакомая».
Больше я Таню не видел. Было стыдно к ней зайти. Так собственной дуростью убил настоящее чувство. Любовь подобна облаку, которое зарождается на поверхности, поднимается в небо и уносится ветром.
По Биогавани Инга ходила в ярко-красной водолазке, зеленых джинсах и золотистых туфельках. Участники конференции, во всяком случае мужской состав, рисковали свернуть себе шеи. Мужчинам нравится, когда женщина одета классически, то есть как семафор: красный, желтый, зеленый; тут мужики газуют не разбирая дороги. Но не тут-то было: Инге нравилось врубать перед носом у мужиков красный свет…
Инга собралась на день в Москву, чтобы сдать экзамен по биохимии кандид-минимума. Поскольку она толком не готовилась, то забеспокоилась: «Со мной перед экзаменами это впервые, что боюсь». «В такой потрясной яркой водолазке можно не бояться», – приободрил я ее. «Мне было бы спокойней, если бы ты поехал со мной», – предложила она. Я бодро согласился. Экзамен она сдала на отлично. Мы отметили этот успех у нее дома. Поскольку ее предки были на даче, то… сами понимаете… Женщина притворяется недотрогой лишь до тех пор, пока до нее не дотронулись.
Качество брака
Вскоре после сближения с Ингой я уехал с Дрыновым и другими приятелями в шабашку на Обь. За месяц отсутствия я Ингу почти не вспоминал. Разок позвонил ей, чтобы не быть невежливым. Осознал, что мы не созданы друг для друга. Инга была другого мнения. Когда вернулся, она заявила, что хочет быть со мной. Я возразил, что никакой любви между нами нет. Тогда Инга начала плакать. Женщины всегда начинают с плача, а кончают рыданиями; такова их природа. У обычных женщин истерические рыдания являются самым последним, самым веским логическим аргументом. Но Инга была женщиной необычной. Когда слезы высохли, оказалось, что имеется еще один аргумент, супер-мощный: она беременна.
Красивыми женщинами мужчины любуются, глупышек обожают, в коварных влюбляются, но женятся только на тех, которые уверяют, что они безгрешны. Инга была почти святой. Бросить ее было бы безнравственно.
Женщинам нравятся мужчины мужественные, то есть такие, которые не струсят перед ЗАГСом или пузом. Я не струсил. Однако когда мы подали заявление, с удивлением увидел, что Инга в графе о своей будущей фамилии написала свою же: Андреева. «А ты не хотела бы взять мою?», – спросил я. «Нет. Я прожила со своей 28 лет и не собираюсь ее менять», – веско позиционировалась она. Почему-то мне стало обидно. Попытался шутливо вырулить из ситуации: «На свете слишком много Андреевых. По законам статистики редкие фамилии будут постепенно исчезать, заменяясь Андреевыми и Ивановыми. Нужно спасать страну от их нашествия». Инга рассердилась: «А тебе не кажется, что это мое право – брать или не брать твою фамилию?». Я сделал вид, что разозлился: «А мое право – вступать или не вступать с тобой в брак». Тут Инга испугалась, что дело принимает скверный оборот, и согласилась стать Никишиной.
Важным фактором, скрепляющим брачный союз, является близость интересов. Биохимия и биофизика – науки смежные. Нашей паре всегда было о чем поговорить. Если быть точным, то нам вдвоем было очень интересно вне постели, но как-то нескладно
Как говорится, нет ни одной такой хорошей женщины, которая не могла бы со временем стать плохой женой. И нет двух более разных людей, чем женщина, которая собирается замуж и – которая вышла замуж. Инга не была исключением. Вскоре после свадьбы разругалась с моей родней – матерью, дядей и братом, а также разогнала всех моих друзей и приятелей. При этом свою родню и подружек тащила в дом; и я мирился с этим. Образно говоря, сложился традиционный семейный расклад: родня жены это «мама, папа, тетя, дядя, сестра и брат», а родня мужа это «ведьма, старпер, дура, козел, шлюха и алкаш». Общеизвестно, что когда кто-либо говорит о себе и своей родне, то из слов складывается песня, а когда о чужих – нецензурный пасквиль. Было чертовски обидно, хотя я понимал, что моя родня далеко не ангелы. Но не зря говорят, что даже дворняжка обидится, ежели сказать, что у нее плохая родня. Если начать семейную жизнь с компромисса, то на этом она и закончится. Как говорится, не пеняй на женщину, коли сам как баба.
Инга по натуре была неуживчивая и настырная. В науке это ценные качества, а в личной жизни – отнюдь. И, что самое ужасное, у нее был поганый язык. Не язык, а помело. Всё сметает на своем пути поганый язык. Таким бы языком гвозди заколачивать! Не зря считается, что кто злословит, тот делает это вместе с сатаной. Злой язык вертится, в узел не завязывается. Есть женщины наподобие сельскохозяйственных молотилок: вечно что-то перемалывают, вечно что-то доказывают с железным грохотом и лязгом; вечно у них страда. Такие женщины любят создавать себе трудности, которые потом преодолевают с завидным мужеством.
У женщин есть два охотничьих сезона: отлов женихов и отстрел мужей. Супруга начала меня перевоспитывать. Если жена начала воспитывать мужа, значит, готовит его для новой жены. Капля долбит камень, а жена – мужа. Все жены пытаются перевоспитать своих мужей, но никому из них сделать это до развода не удавалось. Процесс перевоспитания меня Ингой заключался в массе запретов. Нельзя во время еды класть локти на стол, нельзя резать котлету вилкой, нельзя возвращаться домой поздно… Под пристальным взглядом Инги я был как микроб под микроскопом: беспомощен и мелок. В принципе, все «нельзя» были правильные. Беда только, что все они носили ультимативный характер; а если не слушаешься, то скандал. Есть четыре способа существования женщины в семье: в кухне, в ванной, в постели, в скандалах. Инга поспевала везде. Я старался быть послушным, так как жена была то в положении, то становилась кормящей матерью. Муж и жена – два каторжника в рудниках семейного быта. Для женщины сделано недостаточно, если не сделано все. Но, как говорится, уступками не сделаешь стерву довольной, а только увеличишь ее притязания. С каждым годом Инга становилась всё несносней. Я бы предпочел ворочать каменные глыбы, чем выполнять бесконечные директивные указивки своей супруги. Жениться это вам не в бане помыться.
Инга постоянно инициировала ссоры. Вообще ссоры возникают по трем причинам: из-за плохого настроения, из-за плохого самочувствия; из-за желания хорошей ссоры. Плохих людей не бывает, но бывает плохое настроение. Ссора – огненная бездна: сколько туда словесных дров ни бросишь, всё будет мало. Супруги ссорятся, соседям весело. Супружество – мирный союз двух воюющих держав. Муж на цепи, а гавкает жена. Собачья жизнь.
Редкий день обходился без выяснения отношений. Причем, жена всегда была в роли прокурора, а я подсудимого. Замечать недостатки и не замечать достоинства могут себе позволить критики, ибо такова их суть, генералы, ибо такова их должность, и супруги, ибо такова их судьба. Нет ничего бессмысленней порицания недостатков, ибо они – то единственное, что делает человека рельефным. Вообще люди склонны воспринимать свои пороки как достоинства, а чужие достоинства как пороки.
Поделиться книгой: