Помоги проекту - поделись книгой:
Ребенок. В этом слове, как отметил Гера Беляев, первая буква поставлена для приличия. Экономящие на противозачаточных разорятся на подгузниках. Одна жена разорит быстрее, чем десять содержанок. У нас с Ингой за семь лет родилось подряд пять детей. Кто женился, но не заводит детей, похож на того, кто пашет, но не сеет. «Будь смелее», – говорила зайцу зайчиха; и семья у зайца увеличивалась.
Каждый раз мы спорили, как назовем мальчика. Спор – состязание в невежественном упорстве. Первые четыре раза рождались девочки. И каждый раз Инга сама выбирала имя. Старшую назвала в честь своей бабушки, вторую дочь – в честь подружки, третью – ни в честь кого, а так, от фонаря, а четвертую – в честь своей прабабушки. Мое мнение игнорировалось. И я смирился с тем, что у нас одни девочки. Наверно какой-то у меня дефект в игрек-хромосоме, думал я. И вдруг пятым родился мальчик, увесистый младенец с большими серо-зелеными глазами. Завернутый в пеленки он сосредоточенно смотрел на меня:
Зачем нужны мозги
То, что душа расположена в голове, а не в сердце, не в желудке и не между ног, наука доказала однозначно. Когда много лет назад профессор Демихов пересаживал головы собакам, он наблюдал, что собака с новой головой помнит и знает только то, что помнила и знала та собака, у которой была взята голова. Если кто из читателей скажет: «Ну, подумаешь, собака! У собаки нет души», то я такому отвечу: «Это у тебя, придурок, нет ни души, ни мозгов. Душа есть у всех добрых существ, а у собак тем более». Пересадка головы – реальный способ продления жизни. Беда только в том, что ряд важнейших гормонов вырабатывается гипофизом мозга, то есть старый мозг будет собой старить молодое тело. Кстати, уверен, что Демихов решился на подобные эксперименты благодаря известной книге «Голова профессора Доуэля». Это лишь один из многих примеров, когда фантаст определяет путь развития науки. Вообще, если бы не книги по научной фантастике, ученые вряд ли бы изобрели что-нибудь, кроме диссертаций.
А где конкретно в голове находится душа? В какой части? Не ясно. Но похоже, что в лобной части мозга. У человека лобные доли особенно сильно развиты. Если душа там, то в каком виде? Никто не знает. Что там с душой происходит при жизни? Не известно. Везде: в тебе, во мне, во всех – одна единая душа. Но во многих она замутнена. Во что душа превращается в момент смерти? Куда девается? Вопрос вопросов. Всю жизнь человек заботится о своей одежде, теле и удовольствиях, забывая что одежда превращается в лохмотья, тело – в прах, удовольствия – в ничто. Лишь о душе он не заботится, хотя никто не знает, во что превращается она. Душа, как птичка в силках, рвется из тела в небо. Иногда чтобы ублажить душу, достаточно ублажить тело; но, сколько ни ублажай тело, ему всё мало.
Ну, ладно, душа – материя тонкая, эфемерная. А вот хотя бы – мысль. Что за штука такая? Мысль – единственный вид энергии, который не подчиняется закону сохранения. И где она, мысль, рождается конкретно? Откуда? Уж не спрашиваю – куда пропадает. Вот мелькнула мысль, сдуру или от мысленного напряжения, а то – словилась или родилась сама по себе, ага, мелькнула мысль, шмыг – и нет ее. Попытки разума понять с помощью слов, что такое разум, смелы, но неразумны. Слова выражают мысль не более, чем выпрыгивающие из болота лягушки.
Как функционирует мозг, науке известно только в общих чертах. И есть куча гипотез, то есть домыслов, а также теорий, то есть мифов. В теориях всё правдоподобно, но почти всё неправда. В природе всё правда, хотя почти всё неправдоподобно. Когда-то один ученый (самоуверенный, но недалекий – типичнейший представитель нашего научного сословия) безапелляционно заявил, что память бывает долговременная и кратковременная. И все другие, как попугаи, стали эту глупость за ним повторять. И повторяют до сих пор. И превозносят этого выскочку, который гордо квакнул первым. Меня всегда поражает людская самоуверенность. Причем, чем глупей человек, тем больше пыжится и тужится. Свое умственное превосходство демонстрируют преимущественно глупцы (признак реального превосходства: отсутствие напоминаний о своем превосходстве). Глупость это не столько неумение мыслить и поступать логично, сколько убогость самих мыслей и дел. По-моему, дурак не тот, кто совершает глупости, а тот, кто делает это с победоносным видом. Дурак – глупец с инициативой. Когда человек дурак, это печально только для окружающих. Глупость не знает выходных. К ученым это относится в той же мере, как ко всем иным.
Какие же аргументы существует в пользу наличия двух видов памяти? Да никаких, кроме одного: какие-то события человек запоминает надолго, а какие-то на короткое время. «Ну вот, – заметят торопливые, – всё правильно: долговременная память и кратковременная». А теперь эти торопыги пусть вспомнят, например, какой эпиграф поставлен в этой книге перед прологом? Не получается? Когда читали пролог, помнили, а прочитав восемь десятков страниц – забыли. Вроде бы – вот она кратковременная память. А теперь даю подсказку: «Жизнь – она короткая…». Теперь вспомнили? Вспомнили концовку: «…как афоризм». Правильно. Молодцы. Значит, эта фраза где-то в мозгах у торопыг все-таки хранилась. Причем, в долговременной памяти. Проблема не в том, что афоризм не запомнился надолго, а в том, что не сразу вспомнился. Человеческий мозг фиксирует всё. Практически всё. Причем, мгновенно. Трудность только в одном: не так-то просто сразу отыскать нужное среди кучи разного запомненного хлама. Особенно – с годами: крутишь-вертишь киноленту обрывков воспоминаний взад-вперед, вперед-взад: всё не то, не то, не важное. И вдруг – бац! Нашел, вспомнил. А где нашел и как вспомнил – черт его знает.
А вот еще один расхожий миф: дескать, память обусловлена образованием контактов между нервными клетками. Разные умники из научной среды, видя в микроскоп более развитую нейронную сеть у высших животных и человека начинают пудрить подобной ерундой мозги себе и людям. Конечно, нейронная сеть должна быть развита. Но нервная клетка не способна за долю секунды вырасти в нужном направлении и установить контакт с другой клеткой. Для этого нужно время. А запоминание-то происходит за долю секунды. К примеру, Вы читаете сейчас фразу «Ослу мозги не помеха». Как быстро Вы ее запомнили? Да моментально, как только прочли, за секунду. Как произошло столь быстрое запоминание? Где теперь эта фраза в Вашем мозгу? В каком виде? Никто из ученых не имеет ответов на это. Некоторые делают вид, что имеют (им ведь надо имидж блюсти и гранты получать). Единственное, что тут очевидно: мозг работает как компьютер, запоминает информацию в электронно-подобном виде, записывая ее «электризацией» каких-то мозговых микро-структур.
Когда глаза закрыты, мозг всё равно «видит»: представляет образы. Каким образом (как и из чего) мозг восстанавливает картинку не известно. Один ученый выдвинул идею, что мозг запоминает, формируя голограмму: информация записывается во всей мозговой коре в волновом виде, а при вспоминании эта голограмма восстанавливается до реального изображения.
Только сколько наш брат ученый разных штуковин в мозги кроликам, обезьянам и себе ни втыкал, но до сих пор вразумительного ответа не получил. Конечно, нельзя сказать, что ничего не получил. Плоды изрядных трудов предъявить можно. Вот вам, господа, энцефалограмма; по ней сразу видно, если в мозгах дырка образовалась. А вот сигнал от нейрона; тут ионы втекают и вытекают. В нейронах и других клетках есть ДНК. В ДНК всё записано: и цвет глаз, и объем мозгов, и наличие всяческих членов, и как с помощью оных членов эту самую ДНК приятно передавать от поколения к поколению, наподобие полезной инфекции. Вот сколько головастики-ученые понаоткрывали! Но что со всеми этими плодами трудов дальше делать, как-то не вполне ясно. А душа-то – где? И что она такое?
Мать-героиня и отец-кобелец
Известно, что украшение дома – муж, украшение мужа – жена, украшение жены – ребенок. Матерью Инга была превосходной: вынашивала легко, рожала без проблем, выкармливала грудью, растила младенцев крепенькими пупсиками. Малыши были славные, но с характером. Младенец – какающий и писающий ангелочек с дьявольскими запросами. Как гласит пословица, в семье с пятью сыновьями будет полный достаток, с одной дочерью – одно разорение. Можете себе представить, что творится в семье, где один мальчик и четыре девчонки!
Кучу наших детей Инга в шутку называла на западный манер: «Никишин-продакшн». За них она получила от государства медаль «Мать-героиня». «Эх, жалко мне медаль не положена», – иронично посетовал я. «Женщины рожают, мучаются, а за что же вам-то, мужикам, медаль давать? За удовольствие?!», – возмутилась Инга. «За усердие», – пошутил я. «Ага, медаль „Отец-кобелец“», – съязвила она.
Женщины склонны хвалить мужчин как таковых и ругать их в каждом отдельном случае. Так они охраняют семью (мужчины же наоборот: ругают женщин вообще, но хвалят каждую в отдельности; так они завоевывают женщин). Почти каждая жена жалуется на мужа подружкам и соседкам. Инга не была исключением. Все вокруг были убеждены, что идеальная Инга создает своему супругу рай на земле, а он – придурок придурком, да еще и кочевряжится. На самом же деле я был (не буду скромничать; пусть скромными будут те, кому нечего предъявить) образцово-показательным мужем: не пил, не курил, не сквернословил, не шлялся, не дрался; вместо отпусков ездил в шабашку на заработки; зарплату – в семью; высаживал детей на горшки, катал их на санках, варил кашу… И всё время внимательно следил, чтобы детки были здоровенькие и целехонькие.
Как-то раз я спас нашу дочурку-первенца, когда ей был почти годик. Супруга, покачивая коляску, вдохновенно болтала с приятельницей, а я скучающе стоял в сторонке. Вдруг краем глаза увидел, что малышка приподнялась, перевалилась через бортик и вывалилась. Я прыгнул и чудом поймал ее за ножку, в последнюю секунду, когда она уже летела вниз. Если бы не среагировал, она ударилась бы головой об асфальт.
Хозяйкой Инга была хорошей: великолепно готовила, заботливо обвязывала и обстирывала детей и меня, поддерживала во всех трудностях. При этом, однако, не забывала подчеркивать свою хозяйственность. Например, подметая пол, жена всегда смотрела на меня с таким многозначительным видом, будто веник проглотила.
Инга не стремилась к роскоши, шикарным шмоткам, золотым украшениям и дорогим безделушкам, но выглядела всегда по высшему разряду. С каждыми родами ее фигура становилась всё фигуристее. Она могла бы быть идеальной женой, но характер не позволял. Инга вечно чем-то была недовольна. На мои шутки сердилась и огрызалась. Из нее отовсюду перло излишнее рвение, причем, часто по пустяшным делам. Наш брак не был счастливым. Счастливый брак тот, где слышен смех. В нашей семье смеялись только дети.
Есть женщины, взбалтывающие свои чувства как газированную смесь перед употреблением. В характере Инги сочеталась удивительная смесь холодной расчетливости сангвиника, кипучей энергичности холерика, заторможенной нерешительности флегматика и плаксивой обидчивости меланхолика. Я никак не мог привыкнуть к катастрофическим перепадам ее поведения. То она ссорилась со мной по пустякам, с криками, укорами, оскорблениями, бранью, слезами, то вдруг мирилась, с улыбкой, нежностью, поцелуями, объятиями и всем последующим. И так чуть не каждый день. Я много лет жил в полном семейном дурдоме. Не зря говорят, что женщина согласна предложить мужчине страсть на одну ночь, а взамен требует пожизненного супружества и ежедневного восхищения. Женщина всегда или рабыня, или рабовладелица. Жена – царствующая рабыня.
Я был у Инги в еще большем рабстве, чем она у меня. Мои робкие попытки бунтовать пресекались на корню, как рост пырея на грядках. Одни мужья рычат, другие ходят на задних лапках, а некоторые – самые смешные – ходят на задних лапках и рычат. Я относился к последним.
SLM
Когда Инга была в положении, то капризничала напропалую. Не зря говорят, что если женские капризы загрузить в самосвал, то колеса отвалятся.
Один из капризов Инги оказал, как ни странно, огромное позитивное влияние на мою научную деятельность. В какой-то из мартовских дней, когда супруга была уже на 9-м месяце, мы в выходные прогуливались по Москве и собирались было пойти в кино. Увидев кинотеатр, Инга вдруг передумала: «Нет, не хочу в кино». Я спросил: «А куда ты хочешь?». Она азартно огляделась по сторонам и, увидев рекламу об открытии выставки «Оптика» на Красной Пресне заявила: «Хочу на выставку!». Я попытался ее отговорить: «Там наверняка толпа народа. Тебе сейчас туда лучше не ходить». Супруга от этих слов только раззадорилась: «Кеша, давай пойдем! Тебе непременно нужно посмотреть на новые оптические приборы!».
На выставке было много чего интересного, но наибольшее впечатление произвел на меня американский прибор SLM (Sensitive Luminescence Measurements) для измерения люминесценции. Изюминка прибора была в том, что он был сконструирован по блочному принципу и позволял детектировать не только интенсивность люминесценции, но и время жизни ЭВС. За прибором сидел оператор и демонстрировал посетителям прибор в том или ином режиме. Я не удержался и попросил показать режим разделения двух центров люминесценции с помощью фазового подавления. Такой режим на самом-то деле не был американским изобретением, а был придуман ранее в ленинградском оптическом институте, сотрудники которого опубликовали в журнале схему прибора. Ушлые буржуи, прочитав статью, сварганили у себя такой же прибор. И застолбили патентом. А потом стали прибор серийно выпускать и продавать.
Оператором на SLM был не американец, а Дима – молодой человек моих лет, из Физического института. Дима был профессионал. Перестроил прибор в требуемый режим и показал в действии, попутно объясняя неясные моменты. И разрешил мне провести измерения самому. Я провозился на приборе до вечера. Инга всё это время терпеливо гуляла по выставке. В тот же вечер я уехал в Биогавань за белковыми препаратами, так как Дима разрешил поработать на приборе все дни, пока открыта выставка. Десять дней я провел в обнимку с SLM, получая такое количество результатов, которые не смог бы добыть в Биогавани за год.
Перед закрытием выставки Дима предложил мне купить SLM. Прибор стоил сто тысяч долларов. Таких денег не было не только в моем Институте, но даже во всем академгородке. Тогда Дима великодушно предложил: «Викентий, возьми себе SLM бесплатно до следующей выставки, а то всё равно он будет это время пылиться на складе». Я от счастья готов был подпрыгнуть до потолка.
Это была сказка наяву. SLM обосновался в Биогавани. Изредка, 2–3 раза в год, я отвозил его в Москву на выставки. За два года я сильно продвинулся в исследованиях. Вместе с тем, в ходе работы обнаружил у прибора два небольших дефекта. Один из них заключался в том, что монохроматоры имели спектральный «провальчик» в красной области, что было обусловлено неудачным способом изготовления голографических решеток. Второй дефект обнаруживался при измерении времени жизни ЭВС, когда напряжение на фотоумножителях превышало 1,5 киловольт: время жизни изменялось с ростом напряжения, что было вызвано отсутствием в приборе блока компенсации. Когда я поведал Диме об этих дефектах, он сначала не поверил, а потом проверил и убедился, что так оно и есть. Потом нам удалось найти способы обходить в опытах эти небольшие дефекты.
Слух об SLM достиг ушей А.В.Печаткина, бывшего тогда ученым секретарем Института. Заодно он возглавлял лабораторию, использующую люминесценцию для изучения АТФазы ретикулума. Он попросил померить ему ряд белковых препаратов. Получив результаты, он дико обрадовался и загорелся мыслью купить SLM. Запросил денег у директора, но тот смог выделить только 20 тысяч долларов. Тогда Печаткин и директор подключили влиятельных людей в Президиуме Академии, в результате чего раздобыли еще 40 тысяч. Я позвонил Диме и сообщил, что мой Институт хочет купить SLM, но денег не хватает. Дима через академика Галашкина, возглавляющего лабораторию люминесценции в его Институте, помог наскрести еще 30 тысяч. Оставалось найти где-то недостающие 10 тысяч. Время шло, но ничего не получалось.
В это время представительница американской торговой компании Кэтрин, дочка главы фирмы, находилась в Москве. Дима позвонил ей и сообщил, что для покупки прибора имеется 90 тысяч долларов. На что Кэтрин заявила, что прибор стоит 100 тысяч. Я позвонил Кэтрин и попросил аудиенции. Она согласилась, но предупредила, что прибор дешевле не отдаст.
Я приехал в гостиницу «Международная», островок сытой западной роскоши в насквозь дефицитном СССР. Кэтрин, крупная полнокровная темноволосая молодка, похожая на какую-нибудь пышную Катьку с одесского привоза, встретила меня как родного. Она ослепительно улыбалась и быстро-быстро что-то говорила. Я едва улавливал, о чем речь, так как познания в английском были скудны. Катька усадила меня на огромный диван и села рядом, придвинув столик с яствами. Чего тут только не было! Черная икра, балык, ветчинка, сервелат, виноград… Не буду всего перечислять, а то читатель сглотнет слюну, закроет книгу и пойдет на кухню подкрепиться. Катька налила два фужера вина, белоснежно улыбнулась и предложила выпить за сотрудничество. Я сначала было стеснялся, а потом приналег и на вино, и на закуску. Тем временем американка спросила, готов ли я купить прибор. Я объявил, что готов, вот только не хватает каких-нибудь жалких 10 тысяч долларов. Своя в доску Катька тут же превратилась в строгую холодную неулыбчивую Кэтрин и четко отрубила: «Прибор стоит ровно 100 тысяч». Понимая, что упрашивать бесполезно, я мгновенно принял правильное решение и фыркнул: «А у приборчика-то Вашего есть два дефекта…». Кэтрин напряглась и отчеканила строго: «Наши приборы – самые лучшие в мире». Рискуя быть невежливым и с трудом подбирая английские слова, я заметил: «Во-первых, в приборе есть один блок, который изобрели наши советские ученые, а ваши только воспользовались. Во-вторых, прибор уже не новый. В-третьих, есть дефект монохроматоров. В-четвертых, нет компенсационного блока для измерений при высоком напряжении». Кэтрин воскликнула: «Никаких дефектов там нет и быть не может!». «Откуда Вам знать? Умеете работать на SLM? Разве Дима не говорил Вам об обнаруженных мной дефектах?», – хитро спросил я, понимая, что Кэтрин, ни фига не понимающая в оптике, умеет только очаровательно улыбаться и прибыльно торговать. Прибыльно торгует тот, у кого улыбка на устах.
Кэтрин набрала Димин телефон. Ее лицо в ходе разговора постепенно теряло свою розовощекость. Окончив беседу с Димой, Кэтрин пропела сладким голосом: «Викентий, я постараюсь что-нибудь для Вас сделать, а Вы с Димой, пожалуйста, не афишируйте негативную информацию о приборе». Она тут же позвонила в Америку папе, объяснила ситуацию и получила разрешение продать прибор за 90 тысяч.
Сразу после свидания с Кэтрин меня вызвал к себе в кабинет начальник 1-го отдела, ответственный в Институте за сохранение местных государственных тайн и прочих жутко секретных сведений. Он устроил мне втык по поводу несанкционированного контакта с американкой, да еще в «Международной», да к тому же тет-а-тет, да с выпивкой и закуской, да плюс с разговором о 90 тысячах долларов. Я понял, что он не зря получает свою зарплату. Мне не пришлось разыгрывать из себя перед ним наивного дурачка, ведь нарушил я инструкции не по умыслу, а по незнанию. Увидев мою неосведомленность, начальник смягчился и стал разъяснять что к чему. Я заверил его, что тайн не открывал, в шпионскую сеть не вовлекался, выпивши был умеренно и никаких 90 тысяч долларов из кармана американке не давал, поскольку живу на зарплату в 100 рублей. Он попенял мне за легкомыслие. Пообщавшись с директором и ученым секретарем, он благословил покупку прибора, а на меня махнул рукой и более не цеплялся.
SLM решено было установить в спектральном кабинете. Попервоначалу я был полным хозяином прибора; но вскоре заведующий кабинетом Ю.А.Лизарев и его зам В.М.Комаряк предприняли попытку оттеснить меня. Ни тот ни другой не умели работать на SLM, поскольку первый, будучи начальником, давно отвык работать, а второй был теоретиком, не знающим, с какого конца к SLM подойти и что куда совать. Как говорится, страус знает семь способов полета, но не пользуется ни одним.
Понимая ценность купленного прибора, Лизарев и Комаряк имели неуемное желание возглавить, руководить и стричь купоны. При этом всячески мешали, придираясь то к тому, что Никишин работает по выходным в их отсутствие, то к тому, что Никишин без их согласия изменяет конфигурацию блоков, то к тому, что Никишин приводит посторонних и чего-то им меряет без высочайшего разрешения. Конфликт с Лизаревым и Комаряком был длительным, но они ничего не могли сделать, поскольку директор и ученый секретарь были на моей стороне.
Не исключено, что Лизарев хотел, чтобы я наработал ему кусок для докторской. Когда его сотрудники сделали ему диссертацию по инфракрасной спектроскопии белков, Лизарев успешно защитился. Одну из слагающих успеха обеспечил ему Ю.А.Морозкин (приятель Биркштейна и Бубрецова). Общеизвестна формула успеха: энтузиазм плюс самоуверенность, плюс глупость. Всем этим Лизарев обладал в полной мере. Поскольку Морозкин был алкаш, то трезвеннику Лизареву пришлось нелегко: нужно было по дружбе выпить столько же водки, сколько мог Морозкин. Однажды после конференции, стараясь угодить будущему благодетелю, Лизарев налакался до состояния полной невменяемости. Хватаясь за стенки, падая и ползая по полу на карачках близ сидящего с бутылкой Морозкина, Лизарев бормотал: «Ты – Юра и я – Юра. Тебе – ура! И мне – ура!». А крепкий Морозкин, опрокидывая в себя очередную рюмку, философски отвечал: «Давай, тезка, проведем совместный опыт: возникает ли свечение организмов после приема трех бутылок? Опыт! Его не пропьешь».
Битва одуванчиков
Вообще-то по легкомыслию молодости я не собирался защищать кандидатскую. Мне казалось это бесполезной тратой времени (впрочем, так оно и есть). Я считал, что кандидат наук это всего лишь звание, претендующее на знание. Но Инга резонно заявила: «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!». Я вышел на тропу защиты. Поскольку работал много, получал интересные результаты и публиковался даже за рубежом, то мне представлялось, что защита будет формальностью. Я не просто ошибся, но ошибся стратегически. Когда исходят из желаемого, то получают неожиданное. Я не учел того, что если ученому удается получить важные результаты, то он, как правило, начинает сильно бодаться с рецензентами и оппонентами.
На апробационном семинаре я изложил результаты работы. Суть состояла в том, что ЭВС способно передаваться от одной молекулы к другой только на малых расстояниях, соизмеримых с размерами самих молекул, около 10 ангстрем. Я в пух и прах раскритиковал теорию Форстера, говорящую о «перескоке» энергии на 50-100 ангстрем, а также показал те ошибки, которые были сделаны экспериментаторами, якобы подтвердившими эту теорию. В то время я еще не осознавал, что разрушить что-либо очень легко: всё равно как толкнуть камень с горы вниз; а вот создать что-либо – очень трудно: всё равно как затащить огромный камень наверх. Критик! Когда захочешь критиковать чужое, то сначала представь на секунду, что это твое.
В ходе прений Комаряк, заумный теоретик, голова которого была нафарширована сведениями из учебников как карманы школяра резиновой жвачкой, выразил о диссертации негативное мнение. Главное возражение заключалось в том, что вот, дескать, теория Форстера и ее подтверждения излагаются многими маститыми учеными в серьезных книжках, а тут какой-то молокосос пытается ниспровергнуть основы науки. Однако никаких конкретных замечаний Комаряк сделать не смог. «Большинство ученых приняли теорию Форстера, значит она верна!», – патетически воскликнул он. Я, в тон ему, заметил: «Ну да, по Вашему получается, что критерием истины служит количество людей, уверовавших в нее. Мнение толпы это мнение одного, которому поверили все. Если бы в науке всегда побеждало большинство, то оно до сих пор кроило бы головы меньшинству каменным топором». Комаряк позеленел. Забавно, но спустя сколько-то лет он на одной из конференций начал (вслед за другими) восхвалять доклад одного профессора из Томска, который подверг форстеровскую модель жесткой критике. Более того, Комаряк заявил, что всегда не доверял теории Форстера и неустанно выступал с противоположных позиций. В оправдание Комаряка можно привести поговорку, что тот, кто хвалится, что никогда не изменял своих взглядов, похож на осла, никогда не изменяющего своему упрямству.
После семинара мой руководитель Михаил Вадимович Волькин врезал мне по-отечески: «Викентий, Вы ведете себя как дурак! Вам нужно защищаться, а не нападать. Не будьте как козел, начавший бодать скалу и свернувший себе шею. Диссертация это квалификационная работа, а не заявка на открытие». Я ядовито возразил: «Получается, что диссертация и открытие не просто вещи разные, они – несовместные». Хотя я, конечно, уже был в курсе, что большинство диссертаций таковы, что если из них исключить оглавление, предисловие, введение, литобзор, заключение, благодарности и ссылки, то за содержательную часть можно было бы присуждать звание «кандидат ничегонесделавших наук». В науке так: умеешь смелость защитить – защищай, не умеешь – виляй хвостом, если есть.
Не смотря на свой преклонный возраст, профессор Волькин сам-то был боец хоть куда. Всегда боролся за истину; спорил четко и логично, выдвигая мощные аргументы. Молодых коллег он наставлял так: «Кто не знает наук, тот при желании может их постичь. Но кто не знает любви к истине, тот никогда не постигнет ничего. Иди к истине, а удача придет к тебе сама. Учись по 24 часа в сутки, чтобы совершенствовать себя, а удивлять других будешь в свободное время. Трудности? Это шлифовальные камни кристального характера. Слабый отступает перед препятствием и слабеет; а сильный преодолевает и становится сильнее. Кто не готов бороться за правое дело вплоть до эшафота, тот не интересен».
У Волькина, помимо фундаментальных знаний в различных разделах физики, химии и биологии, был большой опыт работы в области оптики и спектроскопии. Когда-то он написал по оптике прекрасную книгу, ставшую учебником для целого поколения советских физиков. Волькин был человек незаурядный. Владел несколькими иностранными языками, писал стихи, книги и рисовал картины. В общении был доброжелателен и порядочен. Не переваривал халтуру и лженауку; более того, вел с ними непримиримую борьбу. Сначала я тоже воевал против лженауки, но с годами понял: не нужно с ней бороться; когда придет время, она умрет сама, бесплодная, не дав потомства. Верная теория строится сама по себе, в силу красоты своей; ложная теория рушится сама по себе, от тяжести своей.
Когда заходила речь о лысенковщине, Волькин говорил так: «Николай Вавилов сам взрастил Лысенко. А потом, когда понял, чего натворил, перепугался. Если бы трусливые интеллигенты не спасовали перед крестьянским напором „народного“ академика, не стали бы кляузничать друг на друга и посыпать голову пеплом, то никакого разгрома генетики бы не было. Кстати, у физиков тоже появлялись свои „лысенки“, но у них хватило мужества и разума не скатиться до такого позора. А биологи устроили внутри себя битву одуванчиков. Белок объявил желтку войну и – яйцо протухло».
К Волькину я попал не случайно. Когда Кондрашкина выперла меня из своей лаборатории, другие завлабы побоялись меня взять. Одни опасались директорского недовольства; другие понимали, что управлять Никишиным будет нелегко. Волькин же нисколько не боялся ни директора, ни моего упрямого характера. С директором он был в приятельских отношениях; а упертость характера у нас с ним была примерно одинаковая. То, что Кондрашкина меня выгнала, было для Волькина самой лучшей рекомендацией, поскольку и саму Кондрашкину, и ее мужа Шмуня он считал если и не шарлатанами, то завиральщиками. Порасспросив подробно, чем я занимался в науке, Волькин охотно принял меня в свою лабораторию и предоставил полную свободу действий. Изредка заслушивал результаты и давал полезные советы. Он придерживался лозунга: «Свобода это значит: говорить, что хочешь и выполнять, что сказано».
Волькин в дискуссию со Шмунем брезгливо не вступал, поскольку в свое время у них состоялась такая беседа. Шмунь: «Я открыл дискретность в природных процессах». Волькин: «Дискретность в природе давно известна. А Ваше „открытие“ противоречит основам статистической физики». Шмунь: «Тем хуже для физики!». Волькин: «Нет, тем хуже для Вас». Шмунь: «Вы не вникли во все мои результаты и не выслушали все аргументы!». Волькин: «Те Ваши доводы, которые я смог уразуметь, ошибочны, а значит и то, чего я не выслушал, тоже сомнительно». Шмунь: «Я получаю воспроизводимые данные!». Волькин: «Вы всё время воспроизводите один и тот же артефакт». Шмунь: «Ну, если Вы утверждаете, что это артефакт, тогда найдите ошибку!». Волькин: «Прошу прощения, мне недосуг разгадывать Ваши ребусы. Если Вы честный человек, идите и сами найдите ошибку». Семен Яковлевич откланялся и хлопнул дверью. А Волькин пробурчал себе под нос: «Противен дурак, отвратителен хам, но всех гнусней – умный и вежливый лгун». Думаю, что Волькин был не совсем прав. Во-первых, он не захотел тратить время, хотя мог бы помочь Шмуню найти ошибку. Во-вторых, в то время Шмунь еще не успел завраться, но честно ошибался.
Волькин не одобрял моих стычек со Шмунем, потому что считал это пустой тратой времени. Но я делал по-своему. На это Волькин говорил в шутку: «Если у вас есть идея и у меня есть идея, то после дискуссии на две идеи может стать меньше. Прежде чем ударить, посмотрите на Солнце. Прежде, чем нанести сильнейший удар, подумайте, выдержит ли такой же ответный удар Ваша неразумная башка?». Он был прав: от Шмуня, его жены и сортаников мне не раз икнулось.
Поскольку в Институте у меня образовалась целая когорта яростных «доброжелателей» (Комаряк, Лизарев, Биркштейн, Шмунь, Кондрашкина…), то защищать диссертацию пришлось на стороне, в МГУ.
За два дня до защиты мне позвонили оттуда и сообщили, что в ученый совет поступили три отрицательных отзыва: от Бубрецова и двух его аспирантов. Неприятный сюрприз. Ознакомившись с отзывами, я облегченно вздохнул: большинство замечаний были ошибочны, сильно эмоциональны и слабо аргументированы. В отличие от Бубрецова и его аспирантов, я не поленился изучить публикации 50-60-х годов Форстера и Галашкина, на которые принято ссылаться, но которые, увы, не принято читать за давностию лет. В отличие от бубрецовской компании, поверившей Форстеру как богу, я осуществил проверку основных положений теории по принципу «теория, не насилуй действительность!». Образно говоря, теория сказала опыту: «Я завлеку тебя своими прелестными гипотезами и буду делать, что захочу», а опыт ответил: «Но прежде я подчиню тебя мускулатуре моих экспериментов, а затем пойду искать новую теорию».
Не ритуальный обряд
Защита кандидатской – ритуальный обряд посвящения рыцаря науки в лакеи чиновничьей инквизиции. Обычно обряд происходит так. Диссертант подает в ученый совет пухлый манускрипт, который никто, кроме него самого, руководителя и пары оппонентов, не читал и читать не будет. К манускрипту он прилагает кучу справок и документов. На защите делает коротенький доклад; за критику и похвалы благодарит, в баталии не вступает, в общем, ведет себя предельно скромно (Скромность – кокетливая гордость. Некоторые скромники напоминают клопиков: им и жрать хочется, и страшно, что могут быть раздавлены). Ученый совет видит, что защищающийся – приятный приличный молодой человек; поэтому в суть работы никто глубоко не вникает, полагаясь на мнение руководителя, оппонентов и ведущей организации. Вникать в суть – мудро, но ждать, что все будут делать то же самое – глупо. Вообще-то когда о ком-то говорят «приятный молодой человек», мне представляется трусливая мартышка, танцующая на задних лапках всем на потеху за кусок сахара.
Официальные оппоненты, подобранные руководителем из друзей, изображают беспристрастных судей, критикуя диссертанта по мелочам и восхваляя актуальность, новизну и практическую значимость работы. Также оглашается несколько отзывов от специалистов (эти отзывы частенько заготавливает в виде «рыбы» сам соискатель) из числа приятелей. В заключение диссертант благодарит всех и вся. Ученый совет благодушно голосует «за» и отправляет диссертацию в ВАК, приложив к ней ворох бумаг. ВАК автоматически выдает диплом кандидата наук.
Иногда случаются отклонения от этой схемы, а изредка бывает захватывающий спектакль. У меня на защите и после состоялся спектакль, в двух актах.
На защите сначала была бурная, но вполне конструктивная дискуссия, поскольку диссертацию читали многие специалисты. Потом секретарь зачитал вслух поступившие отзывы, в том числе – три отрицательных от бубрецовской группы. Бубрецов на защиту не пришел, но прислал аспиранта – Мишу Спицина. Надо сказать, что Миша был парень особенный: учился блестяще, соображал хорошо, говорил четко, держался уверенно и, кроме того, был чертовски обаятелен, чему нисколько не мешал его рост «метр с кепкой». Миша бодро вышел на трибуну и заявил, что на самом деле всё совсем не так, как тут Никишин рассказал, и что все сейчас увидят, что теория Форстера верна, потому что это единственно правильная теория. И стал показывать свои результаты, судя по которым все должны были убедиться, что можно измерять расстояния в мембранах с точностью 0,1 ангстрем.
В своем ответе я сделал акценты на следующем. Во-первых, на моей защите нужно обсуждать мои материалы, а не Миши. Во-вторых, его данные никоим образом не являются подтверждением теории Форстера. Физическую теорию нужно проверять не на живых клетках, а на простом физическом молекулярном объекте, где промеряны все расстояния, известна ориентация молекул и динамика их столкновений. В-третьих, Миша в своих опытах отождествлял уменьшение интенсивности люминесценции с эффективностью переноса энергии. Это не корректно, так как снижение люминесценции имеет место во многих процессах: при столкновении молекул, при их агрегации, при перепоглощении света. В-четвертых, размеры люминесцирующих молекул – порядка 10 ангстрем. Невозможно, используя такие крупные молекулы в качестве «линейки», измерить что-либо с точностью лучше 10 ангстрем. В-пятых, теория Форстера содержит ряд упрощений и допущений, причем, Форстер и Галашкин сами указывали на приближенный характер своих построений.
Миша Спицин статей Форстера и Галашкина не читал, в физических теориях был профан, спектроскопию знал слабо. Поэтому на мои аргументы ничего внятного ответить не смог (впоследствии он разочаровался в науке и стал работать воспитателем в детском садике). Но тут ему на помощь пришел один из членов совета. Он был убежденным сторонником форстеровской модели и лично уважал Бубрецова, о чем и поведал присутствующим с большим пафосом. Убеждения – заградительные форпосты окопавшихся. Твердые убеждения обычно черпаются не из твердых знаний, а из твердых лбов.
Я начал с этим твердолобым спорить, забыв правило: спорь с дураками почаще, чтобы понять, каким не нужно быть. Не знаю, куда бы это меня завело, но тут вмешался Волькин, исповедовавший мудрый принцип: на добро отвечай добром, на смех – смехом, на удар – ударом, вот только на глупость не отвечай. Волькин попросил сл
Обычно ВАК не обращает внимания на пару голосов «против» и утверждает присуждение кандидатской степени. Но в моем случае было по-другому. Тот самый Морозкин, который нахваливал докторские диссертации Бубрецова и Лизарева, оказался в ВАКе рецензентом моей кандидатской (бывают же в жизни такие «случайности»!). Он написал разгромный отзыв. Как говорится, деготь найдет средство сделать белое черным. Обычно рецензент охаивает чью-либо диссертацию или статью в трех случаях: если ни фига не понял или если материал противоречит его собственным взглядам, или если требуется время, чтоб украсть.
Экспертный совет ВАКа вызвал «на ковер» меня, оппонентов и председателя ученого совета. Состоялся второй акт спектакля, в котором я был проходной пешкой, окруженной сильными фигурами – слонами и королями научного мира. На заседание пришел академик Галашкин – последователь Форстера и член Президиума ВАК. Академик – университетская мумия, мнящая себя живее всех живых.
Мне дали выступить 10 минут, после чего начали задавать вопросы. Затем меня попросили выйти. Как потом выяснилось, Галашкин заявил присутствующим, что пропустит диссертацию только через свой труп. Мои оппоненты (один – доктор физико-математических наук, другой – биологических) и председатель совета пытались его разубедить. Большинство членов совета ВАКа тоже были на моей стороне. Но Галашкин уперся. Создалась патовая ситуация, и решение было отложено.
«Ход конем» Галашкина
В молодости, в середине 50-х годов, Галашкин был рядовым научным сотрудником Физического института. Прочитав первые работы Форстера о возможности «перескока» энергии на 100 ангстрем, Галашкин опубликовал сходную статью. Все ученые страстно хотят быть первыми. Форстер был первым. Кто хоть раз был первым, тот уже никогда не захочет стать вторым. Галашкину же пришлось стать вторым.
Теория без практики – как паровоз без колес: пыхтит, гудит, пускает пар, но с места не двигается. Форстер попытался подтвердить свою теорию путем измерения люминесценции в смеси двух красителей. На первый взгляд, это ему удалось. Галашкин тут же проделал опыт на похожих красителях и вроде бы тоже подтвердил свою модель. Когда к Форстеру пришла слава, ее отблеск пал и на Галашкина. Это позволило Галашкину быстро защитить докторскую, а впоследствии стать академиком.
Со временем накопились данные, не укладывающиеся в форстеровскую теорию. Теория – складное изложение нескладных фактов. Факт это зазнавшийся опыт. Теория – смешная попытка отобразить Вселенную с помощью трех десятков буквенных знаков и математических символов.
Оказалось, что те опыты, которые проделали Форстер и Галашкин, имеют совсем другое объяснение. Они предполагали, что молекулы красителей распределены в растворе равномерно, на расстоянии 100 ангстрем друг от друга. На самом же деле, как показали другие исследователи, красители находились в виде скоплений (агрегатов). Перенос энергии происходил как раз внутри таких скоплений. Авторы этих критических работ умерли, не дожив до признания своей правоты, а Форстер и Галашкин жили и плодили последователей. Общеизвестно, что доктрина считается доказанной, когда ее противники либо устали возражать, либо умерли.
Форстер и Галашкин не были врунами, ничего подобного. Это были серьезные исследователи. Просто они были столь увлечены идеей, что не слишком-то критически ее проверяли. С помощью энтузиазма доказать можно всё что угодно. Нужно заметить, что Форстер и Галашкин сделали много полезного в области люминесценции. Они были корифеи.
И вот с одним из них меня и свела судьба лоб в лоб. Так получилось, что после заседания экспертного совета, я случайно столкнулся с Галашкиным на выходе из здания ВАКа. Он окликнул меня, подозвал и ободрил: «Молодой человек! Не расстраивайтесь. У Вас всё еще впереди. Поработаете, получите новые данные и поймете, что теория Форстера безупречна». Я возразил: «Во-первых, теория Форстера не слишком верна уже хотя бы потому, что получена с помощью грубых допущений. И Вы это прекрасно знаете. Хотя, конечно, плохая теория всё же лучше чем никакой теории. Во-вторых, она не согласуется со многими экспериментальными данными, в том числе с моими. В-третьих, те опыты, которые проводили Форстер и Вы, никоим образом не могут служить доказательством». Галашкин возбудился: «Доказательств масса! Я сам видел снижение люминесценции одного красителя при добавлении другого!». Я улыбнулся: «Многочисленность доказательств свидетельствует об отсутствии неопровержимых доказательств. А что касается снижения люминесценции, то оно было вызвано образованием скоплений. Разве Вы не читали статьи тех авторов, которые опровергали Форстера? Разве не знаете книгу, в которой описана агрегация красителей?». Галашкин удивился: «Откуда Вам известны эти публикации 60-х годов? Вы ж тогда еще младенцем были». Я пояснил: «Люблю почитать классиков. Когда делал диплом у Бубрецова, у меня появились кое-какие сомнения. Потом, особенно работая у Волькина, внимательно прочитал основные статьи о переносе энергии и начал делать проверочные опыты. На тех красителях, с которыми работали Вы и Форстер, я обнаружил важный эффект, который вы оба не учитывали – перепоглощение люминесценции». Галашкин заинтересовался: «Вы хотите сказать, что в наших опытах было перепоглощение света?». – «Конечно. И не только это».
Мы с Галашкиным неторопливо шли, останавливаясь в моменты усиления дискуссии. Когда дошли до метро, Галашкин оживленно заметил: «Очень интересно. Вы, оказывается, совсем не дилетант, как я сначала подумал. Знаете, вот что: приходите-ка через три недельки в мою лабораторию и сделайте подробный доклад. Я буду готов согласиться с Вашим мнением, чтобы доставить Вам приятность, но при том условии, что и Вы сделаете хотя бы шаг навстречу». Я принял приглашение.
На семинар собрался весь цвет Физического института. Я показал свои данные, а также проанализировал публикации по переносу энергии. В ходе обсуждения было найдено полное взаимопонимание. Подытоживая дискуссию, Галашкин выразился так: «Мы видим, что результаты, полученные докладчиком, представляют большой интерес. Никишину удалось обнаружить ряд новых эффектов, которые необходимо учитывать всем исследователям в опытах по измерению переноса энергии. Кроме того, получены важные данные по использованию этого физического явления для изучения биологических макромолекул. Вместе с тем, хотелось бы заметить, слишком критическое отношение докладчика к модели Форстера не конструктивно».
Положительное мнение специалистов, присутствовавших на семинаре, не могло, однако, сыграть никакой роли для ВАКа. Более того. Незадолго до семинара мне позвонили из экспертного отдела ВАКа и попросили приехать. Оказалось, что экспертный совет поручил одному из сотрудников провести со мной переговоры. Его устами мне было предложено самому снять диссертацию с рассмотрения: «Видите ли, уважаемый Викентий Леонидович, при всем к Вам расположении экспертного совета, мы не можем пойти против Президиума ВАК в лице академика Галашкина. Мы очень просим Вас не обострять ситуацию, выводя ее на уровень Президиума, и рекомендуем временно забрать диссертацию. Вы сможете тогда внести в нее коррективы, убрать те фразы, которые бросают тень на академика, а потом, пожалуйста, можете подать вновь». Сначала я ответил отказом. Но обаятельный сотрудник ВАКа в шикарном импортном костюме тут же по-товарищески предложил чаю с печеньем, усадил меня в свое кресло, а сам присел на край полированного стола. Он поведал о своей прошлой научной работе в области биохимии, живописал трудности работы в ВАКе и доверительно сообщил, сколько бездарных диссертантов приходится пропускать, так как у них бывают высокие покровители. Потом стал расспрашивать о моей работе. Я отвечал поначалу кратко, но, видя в глазах собеседника живой интерес и полное внимание, увлекся и трепался битый час. Собеседник переспрашивал, поддакивал, одобрял и советовал, советовал, советовал… Фальшивосоветчик. В конце беседы он ловко вернулся к исходному вопросу. Тут уж упираться было неловко; скрипя сердце и чувствуя неладное, я «временно» забрал диссертацию.
Божественный наркотик. Защита на бис
Это самое «временно» обернулось в 4 года. Когда я, исправив мелкие огрехи и убрав сильные выпады в адрес теории Форстера-Галашкина, попытался подать диссертацию в ВАК, меня уведомили, что принять ее никак нельзя: «Забрал – значит забрал. Нужно диссертацию перезащитить». Я ткнулся в ученый совет МГУ, но председатель совета побоялся повторно наступить на те же грабли и отклонил просьбу. Предлог был логичный: «Биофак МГУ уже высказался положительно и не собирается дублировать решение. Нужно перезащитить работу в другом совете». Я обратился в другие советы, но везде получил отказ под благовидными предлогами.
Тогда я решил вообще плюнуть на защиту. И начал новую серию работ по изучению трансформации ЭВС в биоструктурах. Я вывел несколько формул, описывающих ряд спектральных явлений, и осуществил их проверку. В этом было много риска и траты времени, так как обычно из десяти смелых теорий девять ошибочны (трусливые теории ошибочны все). Причина успеха – размышление, причина ошибки – тоже размышление. Но желание избежать ошибки приводит к параличу желаний. Желания – обман; но есть кое-что похуже обмана: неясность желаний.
Я действовал по принципу: не отвергай ошибочного, но переработай в правильное и примени. Я был настолько поглощен работой, что молекулы и фотоны снились мне по ночам. Иногда посередине ночи просыпался в озарении или сомнении, хватал тетрадку, быстро рисовал схемы, строчил формулы, подставлял численные значения, а потом днем проверял в опытах. Так уж устроен научный поиск: размышляешь, считаешь, ставишь эксперименты, огорчаешься, радуешься, мучаешься в догадках, сомневаешься… Кольцо мудрости: от созерцания к размышлению, от размышления к знанию, от знания к действию, от действия к созерцанию. Если в итоге что-то получается, то возникает приятное чувство удовлетворенного всемогущества. О, творчество! Божественный наркотик, дающий власть над миром и пространством. Творчество – вдохновенное рабство. Оно зарождается в страданиях и умирает в заботах.
Понять что-либо – значит, в конечном счете, перестать задумываться. Знание – камень преткновения на пути к новому знанию. Кто подвергает знание сомнению, тот обретает новое знание. Кто чужд сомнений, тот провалится в трясину заблуждений. Когда начинаешь заниматься темой достаточно плотно, читаешь, размышляешь, ставишь опыты, то со временем начинаешь понимать, что всё не совсем так, как это преподносится, а частенько – совсем не так. Научная истина торжествует одно мгновение, в момент открытия, а затем медленно и мучительно умирает в учебниках. Не зря мудрецы говорят: человек нашел истину, а Бог улыбнулся.
Волей-неволей начинаешь придумывать что-то свое. Не верьте ученым: они выдумщики; но верьте науке: она правдива. Новое создается равным образом как из утверждения, так и из отрицания. Ученый должен уметь найти необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном. Две важнейшие проблемы: увидеть проблему и решить проблему. Но одна решенная проблема рождает несколько новых. Проблемы размножаются в геометрической прогрессии. Главное – найти верный метод решения. Идея вдохновляет, опыт исполняет, метод царствует.
Наука создает порядок в мозгах и в окружающей действительности. Она подобна стройке: кирпичи фактов по планам фантазий цементируются гипотезами, образуя храм истины. Наука строится из воздушных замков аксиом, гипотез и допущений, оберегаемых бастионами опытов, законов и доктрин.
Аксиома – кирпич успокоения для слабых мозгов. К сожалению, нет никаких научных истин; есть только правдоподобные рассуждения. Увы! Бездоказательные утверждения встречаются в науке сплошь и рядом; более того, без них, то есть без гипотез, науки нет. Не зря один философ сказал: сначала что-либо докажи, потом это опровергни, затем отбрось доказательства и почувствуй гармонию противоположного.
Инга, долгое время морально поддерживавшая меня, начала сомневаться: «Кеша, а ты не ошибся ли, когда ставил свои опыты и критиковал Форстера?». – «Надеюсь, что нет. Ведь я не отвергаю его теорию совсем. Говорю лишь о том, что заметный резонанс может возникать только при близости молекул, на расстоянии до 10 ангстрем, а не 100 ангстрем, как думал Форстер». – «А что такое резонанс?». – «Резонанс это когда колебания в одном объекте вызывают такие же колебания в другом». – «А ты не мог бы пояснить это на примере?». – «Пожалуйста. Если энергетические уровни одной молекулы совпадают с таковыми у другой, то между ними возможен перескок энергии». – «А по наглядней можно?». – «Конечно. Вот, к примеру, если на одной стороне нашего городка кто-то пукнет, а на другой – обрушится мост, это и будет форстеровский резонанс». – «Фу, как грубо!». – «Зато наглядно. Теперь поняла?». – «Поняла. В отличие от Форстера, ты утверждаешь, что мост обрушится лишь тогда, когда он рядом. Слушай, а может лучше оставить всю эту физику, переключиться на проходную биологическую тему и сделать нормальную диссертацию, как все делают?». Я пытался отшутиться: «Есть три рода занятий: делать то, что все делают; это удобно, но это скучно; делать то, что никто не делает; это престижно, но опасно; лучше – совсем ничего не делать; это мудро».
Не смотря на понимание, в чем заключается мудрость, я 4 года пахал как трактор. Это было самое разумное, что можно было делать, ибо пахал-то я за идею. Глупый работает на умного, умный на себя, мудрый на всех, но ни на кого в отдельности.
Инга смирилась и даже не жаловалась на душившую нас нищету. Терпение – краеугольный камень жизни. Когда Инга защитила собственную кандидатскую, ее терпение лопнуло: «Кеша! Хватит ковыряться в проблемах! Ты наплодил кучу детей и должен их достойно содержать. Без защиты тебе повышения зарплаты не видать. Дай мне свой диссер. Моя шефиня в Москве – председатель ученого совета…». Я перебил: «По блатной дорожке не пойду. Кто пойдет прямо, дойдет до цели, а кто пойдет криво, дойдет до позора». Инга рассердилась: «Придурок! Причем здесь блат? Шефиня даст почитать диссер специалистам. Если одобрят, выйдешь на защиту, а не одобрят – пойдешь на стройку кирпичи таскать».
Я переписал диссертацию, включив туда новые данные. Инга отдала ее шефине, а та – трем специалистам, докторам наук. На мое счастье никто из них не был приверженцем Форстера. Один из них не только дал хороший отзыв на диссертацию, но и предложил мне написать на ее основе книгу, пообещав рекомендовать для издания.
Повторная защита прошла на ура. Отзывы оппонентов, ведущей организации, специалистов и членов защитного совета были исключительно хвалебные. Меня хвалили за то же самое, за что несколько лет назад ругали. Верность гипотез проверяется не столько опытом, сколько временем. Меня так хвалили, что я подумал, что я уже умер.
В тот же год я написал книжку «Фотоника». Для ее издания требовалось получить одобрение родного ученого совета. Рукопись я дал почитать нескольким членам совета. Но поскольку Биркштейн, который слыл специалистом в люминесценции, был резко против, то члены совета попытались уклониться, ссылаясь на то, что материалы ближе к физике, чем к биологии, и поэтому трудно провести полноценное обсуждение. Титулованные ученые подобны страусам: любуются своим оперением, для полета не предназначенным, а чуть что – голову в песок.
Я дал почитать рукопись ведущим биофизикам других институтов. Они написали хвалебные отзывы. Я принес отзывы в ученый совет. К моему удивлению, на заседании совета никакого обсуждения не возникло. Члены совета, услышав о наличии отзывов со стороны, дружно поддержали книгу. Редактором взялся быть В.Н.Орлов, который много лет занимался люминесцентной микроскопией. Биркштейн и Кондрашкина почему-то на заседании отсутствовали. Книга состоялась.
Седьмая глава Беляева
Спустя год Георгий Беляев тоже написал книгу, в которой описал результаты своих исследований. Захотел издать. Принес мне машинописную рукопись и попросил поддержки на заседании ученого совета. Четыре другие экземпляра он вручил ведущим биохимикам и членам совета.
Обсуждение книги проходило бурно. Зал был полон. В каждом собрании есть что-то от стада: одни мычат, другие жуют, некоторые спят, и на всех них некто гавкает. Сначала на трибуну взгромоздилась тучная Кондрашкина. Она высказалась яростно и страстно: книга никуда не годится, написана сумбурно, данные сомнительны, а выводы противоречат основам науки. Глядя на нее, я подумал, что женщину надо еще с детства воспитывать так, чтобы противоречие служило для нее стимулом к размышлению, а не поводом для истерики. За Кондрашкиной вышла одна из ее любимых сотрудниц и призвала всех бороться с лженаукой, всегда и везде. Потом выступил профессор-микробиолог из соседнего института. Он возвестил, что ничего в книге не понял, но что касается 7-й главы – о превращении митохондрий в бактерии – то это полный бред. Затем последовал еще ряд выступлений. Все они были эмоциональны и негативны. При этом никто не обсуждал конкретные опыты, описанные в книжке.
Наконец выступил Илья Мефский. Он говорил по существу. Рассмотрел ряд данных, положительно отозвался о методах изучения митохондрий, которые разработал Беляев, покритиковал автора за жаргон и сделал несколько замечаний. К сожалению, некоторые вещи Илья недопонял. В заключение он отметил: «Кое-что из методов Беляева можно было бы использовать у нас в Институте. Однако, при всем моем дружеском расположении к автору, книжку публиковать нельзя. Во-первых, результаты пока не получили широкого признания. Во-вторых, 7-я глава – о превращении митохондрий в бактерии – слишком невероятна».
Дошла очередь до меня. Выйдя на трибуну, я не удержался от ехидства: «По-видимому, большинство из выступивших не имели времени прочесть рукопись внимательно и поэтому не смогли дать анализа по существу. Сделанные замечания носят характер недоразумений. Например, уважаемая профессор Кондрашкина отметила, что митохондрии, помещенные на стекло, не могут дышать. Но ведь в том опыте, где Беляев помещал их на стеклянную пластинку, никакого дыхания он не смотрел, да и не собирался. Он следил за работой ферментов дыхательной цепи, используя красители. Конечно, Майя Михайловна права, что Беляев работал не с природной системой, а с искусственной. Но ведь любые изолированные митохондрии это заведомо не природные системы, так как находятся вне живой клетки. В этом смысле почти все работы, проводимые в лаборатории Кондрашкиной, тоже нужно отнести к искусственным системам (зал весело зашумел). Далее. Тут на трибуне многие протестовали против превращения митохондрий в бактерии. Но ведь в 7-й главе слова „бактерии“ вообще нет (выкрики из зала: „Как это нет?!“). Посмотрите внимательно: в этой главе есть слово „микроорганизмы“. Другое дело, что можно было бы назвать их „мито-микроорганизмы“ или „псевдо-микроорганизмы“, но это всего лишь терминология; суть от этого не меняется. Если устраниться от эмоций, то нет ничего сногсшибательного в гипотезе о том, что микробы могут появляться в организме не только извне, но и из собственных митохондрий. Общепризнано, что на заре эволюции жизни на Земле какие-то микробы вступили в симбиоз с клетками и превратились в митохондрии. Если уж мы допускаем это, не имея возможности проверить, но основываясь на огромном сходстве митохондрий и некоторых микробов, то почему мы сходу отрицаем опыты Беляева?».
Здесь уместно заметить, что спустя несколько лет одна профессорша из Москвы, используя электронную микроскопию, доказала, что некоторые микробы, проникающие в жабры рыб, умеют там превращаться в митохондрии. Ее доклад на конференции у нас в Институте был проигнорирован. Ученое сообщество иногда напоминает стадо слепых кротов, каждый из которых роет свою норку и ничего не видит (и даже не желает видеть) далее собственного носа. И все эти кроты дружно щеголяют знанием одних и тех же расхожих «истин». А по-моему, группа людей, думающих одинаково, не стоит одного, думающего по-разному.
Но вернемся к моему выступлению. Я кратенько рассмотрел основные результаты Беляева и подчеркнул, что ему удалось проследить этапы развития митохондрий в живой клетке и, что особенно впечатляет, выделить пост-митохондрии. Тут Кондрашкина начала делать знаки председателю. Тот хотел было меня прервать, но народ зашумел: «Пусть говорит!». В конце я заключил: «Методы Беляева используются во многих лабораториях. Часть данных была опубликована в журналах, в том числе за рубежом. Книгу издавать нужно. Поскольку седьмая глава вызывает много возражений, предлагаю издать книгу без нее.» (раздались крики «правильно!»). Члены совета начали совещаться. Председательствующий В.Н.Орлов отозвался о книге положительно и заявил, что готов быть редактором. Затем решили приступить к голосованию. Кондрашкина предложила тайное голосование. Орлов ответил, что по протоколу оно должно быть открытым. Большинство членов совета проголосовало «за».
Вечером Беляев подошел ко мне и устало произнес: «Кеша, спасибо за поддержку, но ты меня кастрировал». – «Ты о чем?» – «Об изъятии 7-й главы. Ведь в ней содержатся самые интересные результаты». – «Герундий, посмотри в бумажку, которую тебе дали в ученом совете, и включи мозги». Георгий прочел резолюцию вслух: «Рекомендовать к изданию, без 7-й главы» и вопросительно посмотрел на меня. Я пояснил: «Переставь параграфы, перекомпануй материал и сделай из семи глав формально шесть!». Он так и сделал. Книжку издали.
Как Гера ссорился
Гера думал, что вышедшая книга позволит ему защитить докторскую. Ничего подобного. Ему не дали возможность защитить даже кандидатскую. Хотя многие результаты были повторены коллегами и использовались в нескольких учреждениях Академии наук, за Беляевым в нашем Институте негласно закрепилась слава лжеученого. Этому немало способствовали слухи, распространяемые Кондрашкиной и другими, с кем Гера успел поссориться на почве научных разногласий или несходства характеров. Я подбадривал приятеля словами: «Клевету со стороны врагов воспринимай как комплименты». Он отвечал: «Нет ничего азартней, чем быть для врагов мишенью, в которую они никак не попадают».
Когда Кондрашкина выгнала Беляева из своей лаборатории, его приютил профессор Эйтис, у которого Гера самозабвенно проработал несколько лет. Однако когда дело дошло до того, чтобы публиковать материалы и подавать заявки на изобретения, у Беляева с Эйтисом повторилась та же ситуация, что у меня с Мырановым. Эйтис претендовал быть в соавторах, хотя всё это время Гера работал сам по себе, без какой-либо его реальной помощи. В отличие от меня, Гера не пошел на компромисс. Бескомпромиссность вызывает в людях два чувства: уважения и отчуждения. Компромисс – вынужденная победа над взаимным эгоизмом.
Эйтис с треском выгнал Беляева; при этом Геру перевели из младших научных сотрудников в старшие лаборанты. Это было не только понижение в должности, но и унижение. Три года Гере пришлось отработать лаборантом в кабинете микроскопии. В свободное время он продолжал заниматься своими смелыми изысканиями.
Как-то раз Беляев пришел ко мне и радостно сообщил: «Кеша, меня берут сотрудником в лабораторию биохимии!». «А что ты так радуешься?», – скептически спросил я. «Как – что?! – изумился Гера, – Во-первых, смогу там заниматься своей наукой. Во-вторых, там замечательный коллектив. В-третьих, у них очень толковый шеф, я с ним уже беседовал». – «Не уверен, что тебе там дадут заниматься своими делами. Шеф заставит пахать на него. Коллектив там сплоченный, но ты для них чужак; у тебя есть там только друг Ося. Что касается шефа, то ты его переоцениваешь. Он, конечно, не дурак и не бездельник, но трус и конформист; и у него очень хилое образование: в молодости учился в сельхозакадемии на ветеринара, а потом делал кандидатскую под руководством бестолковой Кондрашкиной». «Ну вот, вечно ты испортишь воздух, где тебя не просят!», – раздосадовано воскликнул Гера. «Ладно, не хочешь слушать – не слушай. Но я уверен, что через год-два тебя оттуда тоже выпрут». Я ошибся. Его вытурили через полгода; и понизили в должности до младшего техника.
Инициатором очередного изгнания несчастного Геры был его друг Ося. Узнав об этом, я пришел к Фишкину, и спросил: «Ося, ты чего там с Герундием не поделил?». Фишкин объяснил, что сначала всё было хорошо. Однако вскоре Гера начал придираться к тем данным, которые получали в лаборатории коллеги, а сам работал не вместе со всеми, а сам по себе. Возникли трения. «Последней каплей, – пояснил Ося, – было то, что микробы, полученные из митохондрий, Герундий после опытов выливал в раковину. Это ведь грубейшее нарушение всех правил безопасности!». «А ты не пробовал ему объяснить?», – спросил я. «Да разве он будет слушать! Ты ведь его знаешь: упрется как баран и делает свое».
Я пошел к Беляеву. Он выслушал и отрицательно замотал головой: «Неправда. Я выливал не микробы. Разрушал микробы щелочью и только потом выливал в раковину». – «А где гарантия, что все микробы разрушились?» – «Я контролировал это под микроскопом». – «Но ведь в окуляр видна всего сотня микробов, а их в препарате миллионы. Откуда уверенность, что разрушились все?» – «Я сканировал препарат и нигде не обнаруживал в щелочи ни одного целого микроба». – «Но ведь опасными для людей могут быть не только сами микробы, но и их остатки». – «Кеша, это не более, чем твое предположение. Это еще нужно доказать». – «Нет уж, извини, Герундий, доказать безопасность своих манипуляций для окружающих должен ты сам, а не кто-то». – «Если так рассуждать, то вообще наукой заниматься нельзя, так как всегда есть риск, пусть даже минимальный». – «Вообще-то говоря, так оно и есть. В развитии науки главное не достижения, а безопасность». Гера со мной не согласился.
«Может, тебе с Осей помириться?», – спросил я Беляева. «Баран с волком помирился, да без шкуры домой воротился», – усмехнулся Гера. «Юнга, не бунтуй против боцмана, ведь вам плыть в одну сторону!», – шутливо призвал я. Шутка – аннигилятор злобы. «Да ну его в … анальное отверстие!», – в сердцах воскликнул Гера. «Ты что – сдурел, Герундий? Он ведь твой друг». – «Какой же это друг?! Придирается, мешает работать, завидует. Когда я пришел, все мои методы вызнал, многое позаимствовал, а потом стал выживать из лаборатории; всё к завлабу бегал, поливал дерьмом». – «Гера, брось, не выдумывай. По-твоему, если друг упрекает тебя в каком-либо недостатке, значит, это уже не друг? Фишкин вряд ли станет воровать. Воровато заимствовать чужие идеи и методы – значит признаваться в собственной неполноценности. Ося толковый и честный человек». – «Был честный. Сначала работал, пахал по-настоящему, хотел в синтезе АТФ разобраться. А потом видит: аспирантура кончилась, а результатов-то нет. Сунулся в другую лабораторию. Опять потратил время – снова по науке какая-то фигня. Зато шеф сделал его своей правой рукой. И тогда Ося плюнул на реальную науку (сам мне как-то об этом проболтался) и занялся халтуркой, чтобы побыстрее защититься. Такие ученые, вроде Оси, похожи на пауков, плетущих околонаучную паутину, в которую кроме мух и лягушек ничего не попадает». Мне показалось, что Гера судит слишком строго. Однако вскоре мне пришлось убедиться, что, как это ни грустно, он оказался кое в чем прав.
Поделиться книгой: