Александр Благословенный

— Значит, я вызвала тебя вовремя, — удовлетворенно произнесла императрица. — Сперанского здесь не будет.

— Возможно, — пожал плечами Александр. — Некоторые считают, что Сперанский опровинциалился.

— Сперанскому здесь делать нечего! — повторила Мария Федоровна. — Хватит в нашей семье одного задушенного.

При всем своем самообладании Александр изменился в лице.

— Это угроза? Мать угрожает сыну?

— Мать предупреждает сына. Я не хочу тебя потерять. Но ты играешь с огнем.

— Мне кажется, я ни во что уже давно не играю.

— О нет! Ты всегда играешь. Всю свою жизнь. Играл в друга Наполеона и в его врага. Играл в либерала, защищал Францию на Венском конгрессе, а кончил Священным союзом. И стал для европейских бунтарей архиреакционером. Признаться, я поверила, что ты образумился. И вдруг ты вернулся к играм молодости: конституцию — Польше, нам — Сперанского с реформами. Ты уже не мальчик, посмотри на себя, у тебя плешь. Пора оставить детские игры.

— Я пытаюсь. За европейскими делами я забыл о своем долге перед Россией.

— Нельзя быть охранителем и революционером одновременно. В Европе — страж порядка, в России — разрушитель. Я не верю в твое свободолюбие. Ты вылитый отец. Сегодня он ненавистник Наполеона, завтра пламенный почитатель. Сегодня мальтийский кавалер-аскет, завтра влюбленный пастушок, сегодня апостол мира, завтра Александр Македонский, завоеватель Индии, утром бормочет буколические стихи, днем рвет усы у офицеров. Ты — Романов, а Романовы все с придурью. Кроме моего дорогого Николая. Это кремень.

Александр пристально смотрит на мать.

— У меня нет наследника… Как жаль, что между мной и Николаем затесался Константин.

— Это поправимо, — спокойно сказала императрица. — Константин не хочет царствовать. Для его фокусов ему достаточно Польши. Кстати, и в этом весь ты: дать Польше конституцию, а к ней — Константина в наместники.

— Я все понял, матушка, — сказал, подымаясь, Александр. — Разрешите откланяться?

— Если действительно понял, то можешь идти. У меня от тебя головная боль.

— Вызовите братца Николая, матушка. Он — хорошее болеутоляющее.

— Я сама знаю, что мне делать. Ступай…

…Александр возвращается в свой кабинет. Подходит к столу, берет недоконченное письмо к Сперанскому, хочет разорвать, но в последний момент удерживается. Какая-то двусмысленная улыбка появляется на его лице. Он макает перо в чернила и красивым почерком завершает свое послание:

«А посему Мы решили назначить Вас губернатором Сибири — земли обширной, богатой, но неустроенной. В заключение поздравляю Вас с орденом св. Александра Невского и лентой. Александр…»

Он старательно запечатывает письмо. Взгляд его голубых глаз проваливается в какую-то далекую пустоту…

…Толпа приветствует вернувшегося с победой императора. Во главе блестящей свиты он едет на белом коне окраиной Петербурга, но впечатление такое, будто это происходит в самом захудалом городе России допетровских времен. На радостях полиция не отфильтровала встречающих, в чествовании участвует без разбора и городское, и подстоличное, и с отдаленных земель население. Чуйки, армяки, картузы, гречишники, деревенские бабьи платки. Тут и крестьяне, и ремесленники, и мелочные торговцы, и всякая городская протерь, нищие, бесприходные попишки, юродивые, отставные солдаты, инвалиды войны. Толпа кричит, вопит, воет, кликушествует, рыдает, стонет.

— Благодетель ты наш!..

— Спаситель!..

— Солнце ясное!.. Месяц светлый!.. Милостивец!..

— Многие лета-а!.. — возглашает бродячий дьякон с синим носом.

Бабы прорываются к коню императора, силятся поцеловать стремя, сапог, хотя бы потный бок коня.

— А Бонапарта ты привез? — орет косоглазый мужик. — Дай его нам. Мы его с кашей умнем!..

Юродивый в одной рубахе, под которой что-то телепалось, заплясал перед мордой императорского коня, пронзительно распевая:

Я мудями затрясу, затрясу, Государя вознесу, вознесу Выше печки, выше крыши, На луну и еще выше!..

Александр оглянулся на своего друга, генерал-адъютанта князя Волконского.

— Не Париж! — сказал Волконский.

— Несчастный народ! — произнес с болью Александр. — Несчастный и в горе, и в радости…

Теперь уже вся толпа вопила:

Выше печки, выше крыши, На луну и еще выше!..

Похоже, это стало народным гимном победы…

…Александр и Аракчеев в сопровождении очень небольшой свиты въезжают в деревню, состоящую из нескольких прямых, как стрела, улиц, обставленных одинаковыми красными домиками с коньком на крыше. Вокруг домиков ни дерева, ни подсолнуха, никакого цветка.

При виде царского кортежа несколько голопопых ребятенков, возившихся в пыли, и старух, вышедших по хозяйской надобности, поспешно укрылись в домах. Улица как вымерла.

Кортеж подъехал к одному из красных домиков.

— Выходи! — гаркнул Аракчеев.

С невероятной поспешностью из дверей выскочил крестьянин-солдат в полной воинской амуниции, двое мальчиков: один лет десяти, другой пятнадцати, тоже в военной форме, и тому и другому несколько великоватой, и стали во фронт у крыльца. Следом выметнулась баба с очумелым от страха лицом и тоже заняла место в строю.

— Пошла вон! — рявкнул Аракчеев.

Баба опрометью кинулась прочь, но не в дом, а за угол, чтобы укрыться в огороде. Остальные члены семьи стояли, не шелохнувшись, выпучив немигающие глаза.

— Здравствуйте, воины-земледельцы! — ласково произнес Александр.

— Здравья желаем, Ваше Императорское Величество! — отозвалась троица, причем у детей оказались такие же грубые, махорочные голоса, как у главы семьи.

— Довольны ли вы своей жизнью?.. — поинтересовался император.

— Премного довольны, Ваше Императорское Величество!

— Нет ли каких жалоб? — допытывался император.

— Никак нет, Ваше Императорское Величество!

— Хороши ли нынче покосы?

— Никак… да, Ваше Императорское Величество!

Неизвестно, сколько бы продолжалась эта оживленная беседа, но послышался треск барабана, из ближайшего проулка возникла воинская колонна: впереди юные барабанщики, за ними ряды косарей в полном военном обмундировании, но вместо ружей на плечах косы.

— Ваше Величество, можно им присоединиться к строю? — спросил Аракчеев.

— Ну разумеется, — улыбнулся Александр. — Я не хочу, чтобы мой приезд нарушил заведенный порядок.

Слабым мановением руки и свирепым взглядом Аракчеев отправил трех оцепенелых ратников в строй.

Бодро шел в поле, как на бой, отряд пахарей-солдат: от семилетних потешных до бывалых мужей с продубленными лицами. Высокий тенор завел любимую походную:

Солдатушки, бравы ребятушки, Где же ваши жены?

И хор грянул:

Наши жены — пушки заряжены, Вот где наши жены.

Тенор спросил:

Земледельцы — бравые умельцы, Где же ваши сестры?

Хор ответил:

Наши сестры — косы звонки, остры, Вот где наши сестры…

Смахнув слезу, Александр обернулся к Аракчееву:

— Спасибо, Алексей Андреевич, за русских мужиков.

— Рад старать… — Растроганный всхлип помешал закончить фразу.

— Да, красит дисциплина русского мужика! — мечтательно сказал Александр. — Каким он становится подтянутым, молодцеватым, красивым. Сейчас он идет с песней на косовицу, а грянет миг воинственный, он с такой же звонкой песней пойдет на врага. Этот мужик не забунтует, ему не до того.

— Где ж ему бунтовать? — подхватил осчастливленный монаршим расположением и доверием Аракчеев. — С утра в поле, после сытного обеда артикулы на плацу, после опять в поле. Вечером ужин, спуск флага, молитва. Потом на лежанку к бабе для умножения полезного народонаселения России и крепкий сон. Плотный день, без пустот, мысли злокозненной некуда проникнуть.

— Да, — задумчиво сказал Александр. — У России свой путь. Недаром еще Василий Блаженный говорил, что Россию Господь поцеловал. Устами малых да неразумных вещает сама истина. Путь Европы — не наш путь.

— Да он и для самой Европы не больно хорош, — вдумчиво сказал Аракчеев. — Иначе — зачем Священный союз? Только он и сдерживает блудные силы и всех этих карбонариев. Россия есть государство по хозяйству сельское, а по духу военное. Дав стране военные поселения, вы, государь, соединили две ее ипостаси в одно целое, а сие есть воплощение исконной российской мечты.

— Алексей Андреевич, — растроганным голосом начал Александр, — а что бы в свободный час, на отдыхе в Грузино, возле прелестной подруги своей Настасьи Федоровны, взять да и набросать проект российской конституции?

— Не по разуму мне, государь. Я маленько в военном деле кумекаю, больше в артиллерии, а политическим тонкостям не обучен.

— Что обучение? Разум холоден и склонен к лукавству. Сердцем надо писать основной закон, золотыми буквами веры и любви.

— Ну, уйду я в законотворчество, государь, а кто за военными поселениями доглядит? Тут ведь работы непочатый край. Надо ими всю страну обустроить.

— Правда твоя, — вздохнул Александр. — Конституция может подождать. А ведь ты, Алексей Андреевич, осуществляешь мечты великих утопистов: Томаса Мора, Фомы Кампанеллы.

— Не знаю таких, — сухо сказал Аракчеев. — Не хотите ли, государь, в дом зайти? Глянуть, как живет боевитый Микула Селянинович?

Они вошли в чистую просторную избу с белой печью и каким-то неживым порядком во всем обставе.

— Хозяйка! — крикнул Аракчеев, но ему никто не ответил. — Вот глупая баба, сбежала со двора, даже молочка гостям не предложила.

— Запужалась, — послышался старческий голос. — В печке глечик с варенцом.

Аракчеев раздвинул ситцевую тряпицу, закрывающую угол в черной горнице, там сидел на ящике старик и плел хлыстик из тонких сыромятных ремешков.

— Кто такой? — спросил грубым голосом Аракчеев.

— Человек, — с едва уловимой насмешкой отозвался старик. — Дедушка.

— Встать, когда с тобой говорят! — рявкнул Аракчеев.

— Встал бы, кабы ноги слушались. Какой уж год сидяком сижу.

— Чем ты занимаешься? — мягко спросил Александр.

— Шорничаю помаленьку. Даром хлеб не ем.

— Не обижают тебя?

— Кто ж убогого обидит? Это над молодыми изгаляются, а со старика немощного какой спрос?

— Кто же это изгаляется?

— А всяк, кому не лень, — спокойно ответил старик. — Крепостного разве что курица не обидит, а военного поселенца и курица заклюет.

— Ах ты, смерд! — вскипел Аракчеев и замахнулся на старика, но Александр отвел его руку.

— Алексей Андреевич, не роняй себя.

Аракчеев дрожал от злости, даже царское внушение не подействовало.

— Ты не видишь, с кем разговариваешь? — прохрипел он.

Старик поднял глаза, под густыми седыми бровями зияли пустые глазницы.

— Я с Аустерлица не вижу. А знать знаю, с кем говорю. Не тебя, ты — любой, кто с палкой. А он — царь.

— Как ты меня узнал? — поразился Александр.

— По запаху. От тебя царем пахнет, от него — псарем.