Помоги проекту - поделись книгой:
— А ты знаешь, чей этот шарф? Им был задушен мой отец! Эта проклятая тряпка захлестнула горло монарха!..
— Нет, нет! — закричала сквозь слезы Нарышкина. — Я сама купила его в Гостином дворе.
— Так я и поверил. Это орудие убийства.
— Да не убивал он никого. Васеньке тогда и десяти годочков не было.
— Какому еще Васеньке?
— Гагарину, кому же еще? — лепетала вконец сбитая с толку женщина. — Ну, забыл он шарф… Не ждали мы тебя. Он, бедный, чуть шею не сломал, когда в окно прыгал.
Секунду-другую Александр оторопело смотрел на свою возлюбленную, потом зашелся в лающем смехе.
— Воистину от трагического до смешного один шаг.
— Прости меня, — заныла Нарышкина, — я больше никогда, никогда не буду!..
Александр посерьезнел.
— Потеря части воинской амуниции — тяжкая провинность для офицера.
— Да какой он офицер? Мальчишка флигель-адъютантишка. Паркетный шаркун.
— Мы дадим ему отличиться, — играя в серьезность, но про себя злясь, сказал Александр. — Он получит взвод в Царево-кокшайском резервном полку. Можешь первой поздравить его с этой милостью, а заодно вернуть шарф.
Он швырнул ей шарф и покинул спальню под надсадный плач…
…Александр вышел из дома Нарышкиных. Ему подали коня. Он ловко, по-молодому послал тело в седло. Оглянулся на знакомые окна.
— Шлюха! — прошептал брезгливо и будто выплюнул из себя изменницу.
Дал поводья коню. Разгорался прекрасный день — сине-небесный и солнечный. Освобождение от затянувшейся связи порой дарит мужчину не меньшей радостью, чем первое обладание. Александру стало легко на душе, и сразу возникло самое радостное воспоминание его жизни: русские войска входят в Париж…
…Город охвачен ликованием. Изменчивая толпа, еще недавно влюбленная в «маленького корсиканца», приветствует его победителя.
Французы очарованы блеском русских полков, бородатыми лицами казаков, узкоглазыми степняками в овечьих шапках, с луками за спиной, «лоскутьями сих знамен победных, сияньем шапок этих медных, насквозь простреленных в бою», но больше всего — самим императором — молодым, голубоглазым, статным красавцем с доброй, чарующей улыбкой.
Балконы забиты прекрасными дамами, юными девицами, смешливыми гризетками, дерзкими демимонденками и всеми прочими существами женского рода.
— Да здравствует император! — В этом мощном всенародном крике побеждает звень женских голосов.
В Александра летят цветы: розы, гортензии, хризантемы, иные дамы бросают букеты, которые рассыпаются в воздухе и падают на императора многоцветным дождем.
Смуглая рука метнула венок, упавший прямо на каску императора и словно бы увенчавший его лаврами.
Он поднял голову и увидел обнаженные стройные ноги, уходящие в прозрачную темь короткой юбочки. Александр покраснел, что заметила дарительница венка. Она приветно вскинула руки, отчего юбочка поддернулась еще выше, наградив победителя, как пушкинского пастушка, «лицезрением всей прелести».
Александр повернулся к генерал-адъютанту князю Волконскому.
— Ей-богу, князь, ради этого стоило воевать.
— Легко понять того дракона, который брал с покоренной страны дань женщинами, — с улыбкой отозвался Волконский.
— Особенно если эта страна — Франция, — отшутился Александр и снова возвел очи горе.
Его ждало еще много волнующих впечатлений…
…Александр входит в свой кабинет в сопровождении флигель-адъютанта. Зябко потирает руки.
— Воистину — Зимний дворец. На улице лето, а здесь собачий холод. Затопите камин.
И пока флигель-адъютант умело и споро разжигал камин, Александр со вкусом готовил себе работу: достал из бювара гербовую бумагу, придирчиво выбрал и опробовал гусиное перышко, проверил песочницу — полна ли.
От хорошей тяги зашумело пламя в камине.
— Вы свободны, — сказал Александр адъютанту.
Вместо того чтобы повиноваться, тот подошел к государю и подал ему сложенную бумагу, ловко выхватив ее из-под обшлага.
— Что это? — недовольно спросил Александр.
— Плод моего усердия, Ваше Императорское Величество.
— Слухи? — брезгливо сказал Александр, бросив близорукий взгляд на бумагу.
— Список, Ваше Императорское Величество.
— Что еще за список?
— Офицеров, злоумышляющих против Вашего Величества, заговорщиков. Членов тайного общества.
Александр тщательно скатал список в трубку, подошел к камину и бросил его в пламя.
— Занимайтесь своим прямым делом, подпоручик.
— Нет прямее дела, чем радение о благополучии и спокойствии государя! — Верноподданническая тирада прозвучала почти нагло.
И наглость эта смутила Александра. Мальчишка, щенок, знал, что делает, и чувствовал себя в своем праве. Александр сказал неожиданно для самого себя ласково:
— Можете идти, голубчик…
По уходе адъютанта Александр принялся за письмо.
Александр взял колокольчик и позвонил.
В кабинет ступил адъютант.
— Граф Аракчеев еще не явился?
— Давно ждет, Ваше Величество!
— Почему не доложил? Проси!
Вошел Аракчеев: некрасивый, топорный, но крепко сбитый, большестопый, с неуклюже-надежной поступью.
— Вот, Алексей Андреевич, нуждаюсь в твоем совете. Хочу вызвать Сперанского. Хватит ему в провинции крохоборничать. Пора вернуться к прерванной войной работе.
— Это к реформам, что ли? — прищурился Аракчеев — раболепие как-то странно сочеталось в нем с наглостью под покровом простоты.
— Да, пора отважиться. Рабство позорит Россию. Русский мужик заслужил свободу на полях Бородина и Лейпцига. Россия больше всех отдала победе, а в Париж я привел рабов. Рабы-освободители, — горько усмехнулся Александр.
— Казаки не рабы, — проворчал Аракчеев.
— Ты, Алексей Андреевич, вроде парижских девиц, для них все русские — «казакен». Донцы атамана Платова — капля в крепостном море. Так вот, что предложить Сперанскому — Госсовет или особое министерство учредить?
— Ах, батюшка государь, как повелишь, так и будет, — всхлипнул Аракчеев. — Велишь — все под Сперанского пойдем. Топнешь ножкой, спустим штанцы, пущай нас семинарист березовой кашей потчует.
— Заговариваешься, Алексей Андреевич!
— Все от простоты и честности. Не могу лукавить с моим государем. Не приучен. В иезуитских школах не обучался, хохлацкому двоедушию от природы чужд и чернильного семени сроду не грыз. Душа у меня русская — сырая, и русский ум — простак.
— Хорош простак! — воскликнул Александр. — Как Чарторыйского с Кочубеем аттестовал, да и Сперанского не погладил. Крепко засели в помещичью печень мои «молодые друзья»! О Сперанском и говорить нечего.
— Напугали вы верных трону, государь. По молодости лет больно смело коней погнали. Война образумила. А ныне, видать, весенний ветерок снова в душу пахнул? Ах, государь, нетто это надобно русскому народу? И слова-то все чужеземные: конституция, институции, реформа, либерте-эгалите. Не поймут такого, государь, все сословия, а пуще всех простые люди.
— Чего же тут не понять? Хорошо жить будут, свободно, без кнута.
— Кнут и не надобен, хватит розги, — убежденно сказал Аракчеев, — для цивильных. А для служивых — шпицрутены. Россия, государь, не отрок, не девица, а баба, бабы же любят, чтоб их учили. Чем крепче бьет, тем больше любит. Но и бабу нельзя кнутом, тем паче дрыном — испортить можно. Ремешком или своей дланью — это она обожает.
— Ладно, хватит народной мудрости. Вернемся к государственному языку. Что делать со Сперанским?
— Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.
— А ты философ, Алексей Андреевич! Думаешь, что он выдохся?
— Сколько воды утекло, Ваше Величество. Вы великую войну выиграли, Наполеона скинули. Венский конгресс провальсировали, Священный союз воодушевили, а семинарист наш сиднем сидел в Перми да с пермяками вольтерьяничал.
— Это неправда, он хороший губернатор.
— Карамзин сказал: России ничего не надо, кроме пятидесяти хороших губернаторов. Один уже есть…
— Однако ты остер, Алексей Андреевич!.. Карамзин мыслит по старинке. Он так и не вошел в наш век. Да Бог с ним! Пора обустроить крестьянскую жизнь. Реформа необходима.
— Да все уже обустроено, государь! По велению Вашего Величества военные поселения растут как грибы после солнечного дождя.
— Почему же ты молчал? Я думал, что идея повисла в воздухе, как и прочие мои начинания.
— Хотел все в наилучшем роде отлакировать, тогда и показать.
— Зачем тянуть? Чай, сейчас косовица, — сказал Александр, гордясь своим знанием деревенской страды.
— И это Государю ведомо! — всплеснул руками без лести преданный.
Слышится стук в дверь.
Входит адъютант с письмом на серебряном подносе.
— От Их Императорского Величества Марии Федоровны!
Александр взял маленький продолговатый конверт с таким видом, словно тот мог взорваться в его руках. Пальцы забегали по атласной бумаге, не решаясь вскрыть.
Аракчеев, ссутулившись, отвешивая поклоны, стал пятиться к двери.
Оторвавшись от конверта, Александр ласково кивнул верному слуге.
— Мне не терпится глянуть на воинов-пахарей…
Записка императрицы-матери была оскорбительно суха и коротка: «Мне необходимо тебя видеть. М…»
…Александр входит в будуар матери. Две фрейлины, хлопотавшие вокруг сидевшей у зеркала государыни, с реверансами удалились.
Мария Федоровна, крупная, моложавая, сильно насурьмленная, с маленькими жесткими глазами, подставила сыну щеку для поцелуя.
— Садись, — сказала она резко, указав на низенькое кресло.
Высокий Александр неловко уселся и сразу ощутил себя маленьким мальчиком перед высящейся над ним матерью. Наверное, так было рассчитано.
— Ты опять принялся за старое? — спросила резко Мария Федоровна.
— Что вы имеете в виду, матушка? — с любезным лицом осведомился Александр.
— Ты вызвал Сперанского?
— Как блестяще поставлено во дворце святое дело сыска!
— Не юли!
— Ваши осведомители, матушка, идут впереди событий. Я лишь подумал о новом назначении Сперанского.
Поделиться книгой: