Помоги проекту - поделись книгой:
Чу! Проехал знакомый велосипедист в чалме. Здравствуй, исламист-велосипедист!
Ты гуляешь, растопырив свой зонтик, по дождливым улочкам европейского города N. В самом-самом центре Европы. Уже темнеет. Вот собор. Секс-шоп. Ратуша. Все та же бабушка с мопсом и совком. Бабушка все такая же резвая. Мопс все такой же бодрый. Совок все такой же полный. Все тот же наркоман в обломовском халате крадется по стеночке из аптеки в паб. Тихая растаманская музыка льется вместе с дождиком из паба. Цветочный магазин. Лужа у магазина, похожая на вмятину от Плейшнера. Цветы в окне явочной квартиры. Пора в паб.
В пабе никого. Ты берешь кружку настоящего европейского пива, которое изготовлено из отборного солода золотыми руками пивоваров города N в самом центре Европы. Паботерапия должна продолжаться не менее трех часов. По кружке на час.
Через час в паб забегает бабушка с буклями, совком и мопсом. Она залпом выпивает стакан местного портвейна, занюхивает мопсом и убегает в дождливый вечер.
Через два часа в паб заползает наркоман. Некоторое время он шатается у стойки, а потом уползает в сторону аптеки, забыв халат на стойке.
Через три часа, ближе к полуночи, в паб заезжает исламист-велосипедист. Он выпивает рюмку водки, говорит «добре» на языке урду и уезжает в дождливую ночь.
Судя по всему, в полночь должна явиться тень Плейшнера. Но ты ее не будешь ждать. Сеанс паботерапии окончен.
Чавкая по вмятине от Плейшнера, ты уходишь в свой уютный номер, в полном интеллектуальном и духовном тумане автоматически включаешь платный канал, закрываешь глаза. И под приглушенный свет электросберегающих лампочек, которые мой народ назвал лампочками Анатольича, под не слишком оживленную возню и похрюкивания неодетых телегероев — засыпаешь.
Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Ночью по улице проезжают с громкими вопросительными стонами мотоциклы. Но ты их не слышишь. Тебе снятся твои добрые друзья: исламист, наркоман, бабушка, местный Церетели с купюрой наперевес. Может присниться что-нибудь не слишком тревожное. Например, мысль: а где же защитник страусов? Да, где он? Почему его не было в пабе? Не случилось ли чего-нибудь ненароком у бесполого лысяя?..
На следующий день надо повторить. Посетить, скажем, музей леворуких параноиков. Сходить в паб. И так несколько раз.
Через четыре-пять дней, проведенных в городе N, летя в самолете в город-герой и город-трудоголик Москву, вы чувствуете такой прилив энергии, какой не испытывали никогда. Ваше левое (или правое) творческое полушарие от предчувствия творческих удач звенит, как улей, и чешется, как лишай.
Мой последний сеанс евротерапии произошел в апреле прошлого года. Но это был уже не маленький город N, а столица крупного государства Европы. Меня пригласил в Берлин мой друг Йенс Обель. По-русски он говорит лучше меня. Еще он знает три языка, включая хинди. Уникальный человек.
Йенс раньше учился в Москве на философа-марксиста, а сейчас он — безработный, хотя по-прежнему убежденный марксист. Йенс уже пятнадцатый год живет в Берлине на пособие по безработице, которое в три раза больше моего университетского профессорского оклада. Его квартира — в районе Кройцберг. Это что-то вроде нашего Бутово. Йенс ищет работу с немецкими насточивостью и педантизмом, перед которыми я преклоняюсь. Он ищет ее лежа на диване. В халате цвета содержимого совка бабушки с голубыми буклями. Рядом на стуле — новейшая модель ноутбука, взятая в кредит. На десять лет. Под два процента. Большую часть времени Йенс изучает потолок. Или дремлет. Иногда с томным стоном, похожим на Обломовское «Заха-а-ар!», припадает к ноутбуку. «Опять нет работы!.. Майн Готт!» — шепчет Йенс и впадает в дремоту. У него трехкомнатная квартира общей площадью 120 кв. м. После моей однушки — просторно. Мне была выделена комната. В ней телек, диван, аквариум с пираньями, компьютер и большой плакат с изображением Че Гевары.
В первый день моего пребывания в Берлине часов в 11 утра, Йенс проснулся и застонал: «Вова-а-ан!» Я пришел. Йенс попросил меня сбегать за пивком. Я сбегал. Как говорится, метнулся кабанчиком. Но сам пить не стал: хотелось все-таки трезвым и бодрым побродить по Берлину. Я тут бывал, но уже давно, лет десять назад. Йенс со мной бродить по Берлину наотрез отказался. Он выпил пять бутылок «Эрдингера», на минуту прильнул к ноуту, сказал «Снова нет работы! Майн Готт!» — и заснул. А я пошел по Берлину.
Берлин — город большой. Но народу тут живет мало. На почти 1000 кв. км (890,8) — немногим более 3 млн человек. Это просто неприлично. Самое сильное впечатление от Берлина — огромное количество пустого места. Русский глаз радуется. Ширь, мощь, раздолье. На месте снесенной берлинской стены и бывшей «нейтральной» зоны — пустыри. Аккуратные такие, немецкие пустыри. Можно сказать, поля, степи. Особенно пустыристо-степист, конечно, Восточный Берлин. Йенс, восточноберлинец, говорит так: «Карл Маркс написал две книги — Капитал и Манифест коммунистической партии. Капитал достался Западному Берлину, Восточный остался с Манифестом».
В Берлине тихо и спокойно, терапийно. Три машины у светофора где-нибудь на Унтер-дер-Линден или на Фридрихштрассе здесь называются Ужасной Пробкой. После Москвы здесь чувствуешь себя в Обломовке. Берлин — это и есть Большая Еврообломовка. В Обломовке, как мы помним, все спят и едят. Иногда — после еды и перед сном — коллективно ржут до слез. То же — и в Берлине.
Спят здесь фундаментально. Ночной жизни хватает, но — для особо желающих. В Берлине я впервые за год основательно отоспался. Сны здесь снятся хорошие, здоровые. Например, как красивая толстая тетя, улыбаясь, ест большое красное яблоко, а потом, заразительно смеясь и подмигивая тебе, говорит что-нибудь очень правильное, положительное и жизнеутверждающее, например: «Дас ист апфель. Йа, йа».
Едят здесь много, вкусно и дешево. Если кто-то хочет поправиться, причем почти на халяву — добро пожаловать в столицу объединенной Германии.
В Берлине можно смело много кушать, потому что в Берлине же нельзя не заниматься спортом. Спорт, опять же, дешев до изумления. Например, Йенс в своем родном Кройцбергском Бутове имеет абонемент в фитнес-центр. Правда, не ходит. Некогда. Надо искать работу. Фитнес, как в Москве: ежедневно с 6.00 до 24.00, бассейн, зал, сауна, всякие включенные в стоимость йоги, аквааэробики и прочее. За месяц надо заплатить 50 евро. То есть: 1,67 евро в день. Меньше 60 рублей. В моем московском «Кимберли-лэнде» за одно посещение берут 1500 руб. А «ленивый и нелюбопытный народ» все равно идет.
Если вы проживете в Берлине, скажем, две недели, то можно изловчиться
Берлинец — это гомо халявус. Более трети жителей этого прекрасного города, особенно восточной его части, «манифестной», живут, как и Йенс, на пособия и, что называется, в прибор не дуют. Им, говоря языком гениального бородача, нечего терять, кроме собственных пособий. А потерять они их не могут, даже если захотят: права человека!
Итак, берлинцы все время спят, едят, ищут работу и занимаются спортом. А еще они все время ржут. В смысле — острят. А что еще делать при такой славной жизни? Очень многие берлинские достопримечательности имеют, так сказать, смеховые переименования, клички. Памятник Фридриху Великому — «Старый Фриц». Новые здания, писки архитектурной моды, — «Комод», «Стиральная машина» и т. п. Самая высокая телебашня в Берлине названа берлинцами Телеспаржей.
Лучшее времяпрепровождение в Берлине — это бродить, заходя, конечно, в музеи, от западноберлинского Шарлоттенбурга до восточноберлинского знаменитого Острова Музеев. Музеи — это хорошо. Но это не главное. Как, впрочем, и рестораны с магазинами. Неделя Терапийных бродилок по Берлину принесли мне невероятный душевный покой, психологический комфорт, и физическое здоровье.
В Берлине трудно потеряться. Тут все упирается либо в Кайзерштрассе, либо в Курфюрстендамм, либо во Фридрихштрассе, либо в Унтер-дер-Линден, либо в Александерплац. А если вдруг случится приступ топографического кретинизма — равнение на Телеспаржу.
Я прожил в Берлине неделю. Утром я кормил пираний парной индюшатиной. У пираний были очень добрые и политкорректные лица с вежливой улыбкой. Целый день эти твари почти недвижно живут в воде и улыбаются. Когда же им дают корм, аквариум на несколько мгновений превращается в катафалк с шаровыми молниями.
Мою парную индюшатину пираньи уничтожали за несколько секунд. И снова — вежливая и добрая улыбка милых рыбок, как бы говорящая: «Данке. Даст ист шмект».
Мне показалось, что этот аквариум является эмблемой западного мира. Но я на этом ни в коем случае не настаиваю.
После пираний я бежал за пивком для Йенса в местный минимаркет. Продавщица, похожая на Федора Емельяненко, понимающе улыбалась и говорила что-то типа: «Русишь моргай бир». И мне было каждый раз немного стыдно за мой народ.
Потом до вечера я гулял по Берлину.
Я исходил Берлин, почтительно равняясь на Телеспаржу, во все концы. И еще раз очень полюбил этот город, его горластых турецких эмигрантов, оптимистичных пенсионерок с кровавоокими шпицами, розовощеких юных немок, пышущих моральной устойчивостью в сочетании с инстинктом деторождения.
Я люблю тебя, Берлин.
В день моего отъезда, утром, Йенс сказал мне:
— Все-таки вы, русские, страшные бездельники. Ленивый вы народ. Хотя и симпатичный…
— Где ж я ленивый-то?..
— Целый день гуляешь, дурака валяешь. А я вон, как проклятый, день и ночь… работу ищу. Устал, как трактор. Надорвусь вот — будете знать…
Он шмыгнул носом, глубоко вздохнул, на минуту прильнул к компьютеру, безнадежно шепнул: «Так и нет работы! Майн Готт». Откинулся на подушку и спросил:
— Рыбкам дал?
— Дал.
— Съели?
— Не то слово.
— Сгоняй за пивком. А то я совсем заработался.
— Да мне ж в аэропорт… Не опоздать бы.
— Авось не опоздаешь.
Я не опоздал. И не только за пивком. Через час после моего приземления в Домодедово мир узнал об извержении исландского вулкана Эйяфьятлайокудль. Еще пару часов, и засел бы я в Берлине на неделю-другую.
Меня впереди ждала всякая ерунда: лекции на пяти факультетах, две недописанные монографии, шесть статей и рассказ для «Моей семьи». Везучий я человек: по жизни гуляю, дурака валяю. Все на авось да на кабы. Никакой трудовой дисциплины. А бедный Йенс вкалывает там, в своем берлинском Бутове, работу ищет.
Кстати, работу он до сих пор так и не нашел. И, наверное, до пенсии уже и не найдет. Зато пособие ему повысили в полтора раза. А мне зарплату — нет.
И так нам всем и надо, бездельникам.
Екатерина Баранова
Вытие
Олег Солдатов
Деревянная свадьба
Все же я, черт возьми, очень привлекательная женщина, по крайней мере, еще. Ну и что с того, что мне слегка за сорок? Дело ведь не в этом. Возраст — это только часы, а биологический возраст — совершенно, совершенно другое! Неделю не поесть, не попить и я буду как девочка, уж во всяком случае, дам сто очков вперед любой из этих толстых кобыл. Я бы запретила таким раздеваться на пляже, развалили свои блины на солнце, жиру как у свиней и еще топлес. Нет, я не против топлес, вон эта сучка лежит сосками кверху и пусть лежит, на нее хоть мужики могут полюбоваться. Пусть лежит, дура, жарит свою грудь на солнцепеке. Не успеет оглянуться, как заработает рак, и прощайте, сисечки. Что за жара, Боже ты мой! Как на такой жаре люди живут? И этот тоже, снял гостиницу на самой горе! Когда спускаешься на пляж еще ничего, а пока дойдешь обратно наверх — сдохнешь… Не пойду больше, пусть берет такси, пусть на руках несет, на плечах, как хочет, не пойду, все, хватит с меня этого пекла, этого моря, этого грязного пляжа, надоело… Почему другие как люди едут в Турцию, в Египет, на худой конец, в Болгарию, в Тунис, только этот поперся в Геленджик? Дольмены, видите ли, он смотреть захотел. Дались ему эти дольмены! И без них прожить можно. Сам и виноват! Говорила ему: не пей эту воду. А он: святой источник, святой источник! Ну и кто оказался прав? А ведь говорила ему, говорила. А ему что? Он умнее всех. Хоть кол на голове теши… Теперь денег на лекарства угрохали столько, что подумать страшно. И то же, говорили ведь ему в аптеке, говорили, углем не поможешь, и этот, забыла как его, левомицетин, кажется, тоже не возьмет. Какая-то новая бацилла появилась, мутированная. А он: я лучше знаю, я лучше знаю… И что? Кто лучше знает? Молчал бы… Угля сожрал полтонны. От левомицетина весь прыщами пошел, как подросток. А толку? Пришлось-таки покупать дорогущее лекарство, французское… В аптеках не протолкнуться, народу больше, чем в столовых, а по телевизору врут, что это, мол, пищевое отравление… Ага, как же! Полгорода в аптеках! А там эта женщина… ха-ха… стоит, с ноги на ногу переминается.
— Ой, — говорит, — вышла на работу и чувствую, не дойду… Дайте мне что-нибудь, чтобы хоть до работы добраться.
А ей какие-то пилюли всучили, говорят:
— Идите.
Она:
— Дойду?
— Дойдете, только поспешите, а то опоздаете…
…Куда сигареты-то подевались? Утром пачка была! А, вот они, в кепку провалились. Ну, закурим, пока этот купается. Как он там купается? Вода — гороховый суп и по цвету, и по температуре. Народу до жути. Чего они все сюда приперлись? И этот тоже, не мог в Турцию свозить на пятилетие совместной жизни… Дольмены ему, видите ли, подавай. Поехали на эти дольмены, да по жаре… И что? Оно того стоило? Каменные берлоги… Еще врут, будто туда людей живыми замуровывали… Да что они, дураки, что ли? Окошко-то ведь оставляли! Сиди, пока не похудеешь. Вот и вся диета. А похудела до размеров окошка, вылезай, иди мужика ищи… Хорошо, что мы сегодня утром пораньше пришли, заняли места под навесом… Тут хоть попрохладней и не так этих зазывал слышно:
— Форель копченый! Барабулька сушеный! Рапан!..
Только вздремнешь, глаза прикроешь, уж они тут как тут:
— Сладкие трубочки, сладкие трубочки! Очень сладкие, очень трубочки!..
Тьфу… Прибила бы всех до одного… Кукуруза вареный! Хрен моржовый!
Косяками ходят и орут, как больные, прямо над ухом. Идиоты!.. Нет, ну ты видишь, люди отдыхают, зачем в ухо орать? Песком обсыплют, форель свою перетухлую в нос суют! А я говорила ему: не бери. А он: дай попробую, дай попробую. Попробовал? Обжора! Сам и виноват! Больше не захочет… Часа два его видно не было… А потом несчастным прикинулся, говорит: так сильно пить хочется, надо из святого источника лечебной водички попить. А главное, вот тоже, сволочи, камень положили, мол, источник святой, освящен каким-то там архимандритом, пейте… Попили, спасибо! Лекарств на тыщи купили! Вот тебе и святая вода! Всюду прохиндеи… А на рынке продавщица, спрашиваю ее:
— Чего у вас все так дорого? Виноград, как в Москве стоит!
А она, сучка, отвечает:
— Сейчас олигархи понаедут, все скупят, и вообще мы весь товар из Москвы сами привозим. — И морду, главное, какую обиженную скроила. Что ты! Зачем же ты из Москвы возишь, когда у тебя здесь все может расти? Тоже, я хочу сказать, ничего не делают, привыкли курортников грабить, а даже за огурцами на Кубань мотаются… Тунеядцы чертовы… Не знаю, какие дураки еще попрутся в эту помойку, кроме этого… Вон он ныряет, в какую даль заплыл. Сколько раз я ему твердила: не заплывай далеко, не мальчик уже, ногу сведет, кто тебя будет спасать? Я, что ли?
Щас! Ну и тони, смотреть даже не стану… А! К берегу повернул, Ихтиандр… Почему мне так не везет? Вон Клавкин Витька и деньги зарабатывает, и шубы дарит, и золото, и на машине возит… А она об него ноги вытирает. Хоть живут душа в душу. Где она такого нашла? А у нее еще и любовник. Похвасталась же, змеюка… И тоже ей и шубы, и золото, и все, что хочешь… Ну ничего, будет и нашей улице праздник. Почему так? На одних клюют сразу косяком, и все хорошие, а на других черт знает что, смотреть противно? В чем секрет? Не везет… Еще когда помоложе была, все искала получше… Маман науськивала: мы с тобой найдем такого, какого свет не видел! Зачем нам всякая шелупонь? Ты у меня красавица! А вечером встретит возле двери:
— Кто это тебя провожал? — В окошко следила, конечно. — Митька? Это, у которого отец шофер? Фу! Деточка. Тьфу на него! И он, как отец, шоферить станет. Зачем тебе? Воняет бензином, маслом. Фу… Нет, нет, нет… у нас с тобой будет не меньше как дипломат!
Ну вот и ждали дипломата… И дождались. Сколько мне было тогда? Лет двадцать? Как помутнение. Любовь и все! А он — шпана дворовая, даже школу не кончил. Сейчас жив ли? По тюрьмам небось мыкается… А тогда — глаза огромные, голос низкий, бархатный. Наверняка наркотики принимал, а смотрит — оторваться нельзя… Ну и пошло. У маман истерика, а меня ночи напролет дома нет. Институт, учеба, все вверх тормашками, а я домой под утро… Но быстро все закончилось. Маман очень рада была, все меня целовала, говорила, что я умничка. А он, оказалось, одновременно со мной и еще с двумя бабами романы крутил. А как-то раз, давай, говорит, втроем. Глаза масляные, зрачки по полтиннику, тут я и поняла все… Иди, говорю, к черту! Кобель! Правда, подцепила я от него дрянь какую-то, но хоть вылечилась, и то слава Богу. А ведь это моя первая настоящая любовь была… Такая, что во сне вскакивала, все казалось, что он где-то рядом…
А Митька-шоференок все бегал за мной, на коленях стоял, умолял… А я нет, говорю, от тебя бензином всю жизнь вонять будет… Довылупонивалась… Митька сейчас развернулся, у него автосервис, а женился на этой замухрышке Залыкиной, как она его охмурила? Ну да, он же тогда никем был, механиком в гараже. Кто ж знал? А она ему сразу троих, одного за другим, как из пулемета, здравствуйте! Не пора ли остановиться? Она из тех, что чуть только ухватят мужика, давай рожать без остановки. Одного, второго, третьего… Лишь бы не сбежал. Хитрые сучки…
— Ну? Что надо? Не хочу я твоих орехов! И ягод не хочу. Ты видишь, я отдыхаю, и не суй мне свою чурчхелу под нос. Злая… Я не злая! Достали уже, ни покоя ни отдыха, иди отсюда… Лучше бы пляж почистили. Грязь непролазная…
Нет, завтра надо будет на санаторный пляж идти, там хоть тихо, нет этих крикунов: Форель моченый, чебурек сушеный!.. А вот и он, наплескался… тюлень.
— Да, дорогой! Нет, обедать еще не хочу. Как водичка? Что, уже накупался? Пойдешь, поиграешь в волейбол? Ну, иди, иди… Только надень кепку, такое солнце. Я очень волнуюсь. И я тебя. Только, прошу тебя, не долго…
Откуда в нем столько сил? Плавал почти полчаса, не меньше, и теперь еще и отправился скакать в волейбол… по жаре… Ночью, небось, будет дрыхнуть… не разбудишь. Ну что ты, спрашивается, скачешь, прыгаешь? Лежи себе спокойно, спи, отдыхай, набирайся сил. Ты ж за этим сюда и приехал, если, конечно, не считать дольмены. А ночью… неужели тебе заняться нечем? Рядом с тобой такая женщина! Бездельник. Прохиндей. Ну? И это на годовщину свадьбы! Привез черт знает куда, плавает, играет в волейбол, ездит на дольмены, травится, болеет, храпит как паровоз… Ну а я-то, я-то здесь при чем? Где мое место на этом празднике жизни? Нет, оставлять это так больше нельзя… В конце концов, каждый сам кузнец своего счастья. Если нас не замечают, о нас забыли, мы сможем о себе напомнить… А впрочем, пошел бы он к черту. Что я, в самом деле? Мужиков надо бить ногами по голове, тогда они будут носить тебя на руках… Это мне маман после того раза объяснила. У меня потом долго никого не было. Да, пожалуй, года три-четыре, все больше с подругами… С одной даже поехали вместе в Турцию отдыхать. Взяли двухместный номер, все включено, на две недели в начале лета. Мы с ней чуть не переспали, прости Господи, хотя все шло к этому… А все она… Нет, не то чтобы у меня была какая-то тяга, просто подруги по несчастью, легкие шалости, молодость… Мы и пупки прокололи вместе из шалости… Хохотушки были, поехали на дискотеку, с нами в автобусе немцы, а мы веселимся, шумим, так немцы молчали, молчали, потом один дядька старый меня за руку схватил и гавкнул что-то мне прямо в нос, а другие кивают, мол, я-я! А Светка его оттолкнула, так что он на сидение отлетел и кричит: Хенде хох!.. Они там все чуть не померли со страху. Может, мы террористки? Договорились с ней: друг от друга ни на шаг. Танцевали, отрывались по полной программе, веселились, в общем. Но стоило мне отлучиться, возвращаюсь, а она мне и заявляет:
— Слушай, — говорит, — у меня тут наклевывается… Езжай в отель одна.
Я в трансе.
— Как одна? Ведь договаривались вместе.
Я и дороги не запомнила, и стемнело уже, и я накоктейлилась, а она мне говорит, катись, мол, я себе кого-то другого откопала! Чужая страна, мне двадцать пять, мало ли что? Чужой город, все чужое, как добираться до отеля не знаю, адрес не помню, только название — Мурмаши какие-то, страшно, украдут, сколько случаев было… Потом где меня искать? В гареме, в публичном доме, в канаве?.. Ужас!.. Кое-как добралась, подошла к полицейскому, как-то объяснила, что мне в отель надо, он такси остановил, номер записал, я и доехала. Легла спать… Этой шалавы все нет, уж ночь, вдруг, шаги, поднимаются, смеются негромко, ключ щелк, заходят, эта ко мне, спрашивает:
— Ты спишь?
Вот дурацкий вопрос. Ненавижу идиотов, которые будят тебя среди ночи и спрашивают — спишь ли ты! Ну конечно, еще бы! А она думала, я бессонницей мучаюсь без нее? Правду говоря, я не спала, такая я вся была возбужденная, от наглости ее и нахальства.
— Сплю, — отвечаю. А вижу, кавалер-то стоит у дверей, переминается нерешительно. Вот же беспардонность, она его к нам в номер притащила. И что дальше? Мне на улице спать, на балконе, в саду? А им на нашей кровати трахаться? — Большое свинство с твоей стороны, — заявляю, — будить меня посреди ночи. И что тут делает этот молодой человек? Я его не приглашала!
Она говорит:
— Слушай, — говорит, — ты не обижайся, только можно мы в ванную пойдем. Ты не будешь против?
Слыхали? Какая наглость! В ванную! У меня там полотенце, бритва, зубная щетка… Да мало ли что? А они в ванную собрались! Да что это значит?! Притащила какого-то грязного мужика, и в ванную… А куда им еще идти? По территории секьюрити ходят, к нему нельзя, — это она мне потом рассказала, — он с мамой приехал. В его номере мама спит. Пусть бы и шли к его маме в ванную. Вот бы она повеселилась. Порадовалась за сыночка. Мальчику двадцать пять, а он с мамой на курорты ездит. Хорош, нечего сказать. Маменькин сынок. Что-то он такое откаблучил, что мамаша его от себя не отпускала? А может, то и не мама вовсе была. Просто дама старших лет. Сейчас много таких альфонсов ездит по курортам…
Я говорю:
— Ты что? Совсем, что ли? Никаких ванн! Спать! Не хватало еще, чтобы я слушала, как вы в ванной будете развлекаться! Я, — говорю, — от тебя такого не ожидала! Договорились быть вместе, а ты… — ну, в общем, устроила ей сцену. Она повернулась, хахаля за ручку взяла и повела куда-то в холл отеля или в коридор, уж не знаю. Ушли, и то слава Богу. Потом заявилась, спустя час или полчаса, разделась и бухнулась на кровать. Лежим, я не сплю, уснуть же невозможно, сердце стучит. Поворачиваюсь к ней, ну как обычно, спросить, что, как, интересно же… А она уже спит, варежку разинула, даже слюнку пустила. Я наклонилась к ней, все-таки подруга, а я с ней так резко, хотела вроде извиниться, ну и поцеловала ее в щеку, а она во сне дыхнула мне прямо в лицо, и ладно бы перегаром или табаком, — чистой спермой. Она даже зубы не почистила!.. Меня чуть не стошнило. Отвернулась от нее, на самый край, подальше отодвинулась. Ощущение такое, будто вся постель выпачкана… Кое-как домучилась до рассвета и на пляж… А эта проспала до обеда, натрахалась, сучка. Я зашла переодеться, она лежит, довольная, улыбается.
Я говорю:
— Ты хоть зубы почисть!
— А что, — отвечает, — чем тебе не нравятся мои зубы? Или у меня изо рта пахнет?
— Пахнет, — говорю, — не то слово! Вся комната провоняла.
А она улыбается.
— Я помню, — говорит, — как ты меня вчера целовала. Иди, еще поцелуемся.
— Нет уж, — говорю, — спасибо. Я свой рот не на помойке нашла…
Она обиделась. Помню, неделю не разговаривали. Потом, правда, помирились.
Я, конечно, чистюлей была жуткой. Спасибо маман. Чтобы эту их мужскую штучку целовать — ни за что! Табу, нельзя, запрещено… Пересиливала долго себя, все никак не могла. Фильмы, конечно, смотрела разные и, в общем-то, все знала, но это было не для меня. А потом с художником познакомилась, у Грачевой Нинки, кажется, на дне рождения, да точно, в ресторане, еще тогда музыканты ходили между столиков и пели неаполитанские песни… Как его звали? Вот память… Леонид! Чернявенький такой, весь в кудряшках, волосы длинные. Он меня проводил домой и телефон взял. А потом позвонил, и пригласил его картины смотреть. Я пошла. Он говорил выставка, а никого не было, только я одна. А он мне рассказывал о своем новом направлении, которое он сам выдумал. У него все картины нарисованы звездами, а направление называлось звездизм. То есть, натурально, и портреты звездами, и пейзажи. Маленькие звездочки, большие, восьмиконечные, пятиконечные, разные… Помню портрет его мамы звездами, в таких лиловых тонах, она сидит на стуле и руки на коленях сложены, а глаза грустные и светлые… Вот, и я как-то расслабилась, так хорошо стало, спокойно, мягкий диван, полумрак, легкая музыка, курильница с жасминовым маслом, коньяк… А он мне говорил о своем звездизме, о картинах, о выставках, о том, что скоро-скоро прославится и станет великим, и все руку мне целовал, потом колени, а потом я почти случайно немного юбку приподняла и он дальше стал целовать, а я глаза закрыла и откинулась на подушки… А когда очнулась, мне тоже захотелось это сделать, сама джинсы ему расстегнула, а там все оттопырилось… Очень смешно! А он обиделся. Покраснел весь как мак, говорит, что это для мужчины не главное. А я совсем не из-за этого, просто смешно стало, как у него все оттопырилось, а он стоял с таким напряженным и глупым лицом, даже испуганным, как будто боялся, что все кончится слишком быстро… У меня был такой случай. Потом, спустя год. Мне уже тридцатник стукнуло, ухаживал за мной один мужчинка, цветы дарил, звонил, стихи читал по телефону, потом пригласил на выходные в дом отдыха, к нему ж нельзя было, он мамы стеснялся. Он даже раздеться при свете стеснялся, вообще очень стеснительный был. Свет погасили, я легла, он что-то копался долго, в ванную бегал, потом прыгнул ко мне, я чувствую, он дрожит, как девственник, целует меня, руками шарит, потом рванулся, дернулся и затих… После вскочил и в ванную побежал. Я рукой провела, простынь влажная. А он вышел из ванной, в глаза мне боится посмотреть. А я улыбаюсь ему, говорю: это просто от того, что ты меня очень хочешь. И мы с ним тогда до утра про поэзию говорили. Больше, правда, я с ним не ездила.
А с тем художником, с Леонидом, мы встречались месяца два, наверное. Но у него действительно был очень маленький, и, в общем, он был в этом деле ниже среднего. И все про свои картины мне говорил, как он это сделает, да какие у него задумки, да подходы, да холсты, да краски, да то, да се, и больше ни о чем. Обо мне ни словом!.. Как будто в мире только он есть и его картины, а меня нет… Он даже мой портрет не написал, а я ему предлагала позировать, даже без одежды, а он ответил, что у него сейчас такой творческий период, его пейзажи влекут… Ну и как-то плавно расстались… И он не звонил, и я не навязывалась. Можно подумать, я всю жизнь собиралась ему краски замешивать и восхищаться его гениальностью. Вот еще!..
А потом подруга позвонила. Говорит, в Свято-Данилов монастырь привезли мощи преподобной Марфы. Пойдем, говорит, поклонимся, попросим мужей хороших. Пошли просить. А там народу! Вдоль ограды в три ряда, в воротах не протолкнуться, стояли часов пять, пока дошли. И тоже летом, жарища, еле на ногах держимся, люди причитают, ладаном пахнет, шорохи, полумрак, такая обстановка, у нас слезы текут сами собой, на коленях припадаем к мощам, рыдаем!.. Жуть! Мужей просим… Потом вышли, еле отдышались, я два дня больная ходила, как не в себе была… Ну и что? Мужиков вокруг полно, а мужей хороших нет. Через год встретились с ней в метро, она все не замужем, говорит, вообще никого нет, а я думаю, отомщу тебе за то стояние…
— А я, — говорю, — замужем. Муж — дипломат, доктор наук, профессор, в общем, вру напропалую.
Поделиться книгой: