Поцелуй ведьмы. Часть 1

Говорил я задорно и убедительно, будто сам бывал в тех местах. Ответственный секретарь подумал сначала, что я его разыгрываю:

— Ты что, с юмором о них писать задумал?

— Нет, я хочу написать очерк в отдел публицистики!

Надо сказать, что ответственный секретарь был человеком азартным и свежая тема его, похоже, зацепила. Он, раздумывая, походил по комнате — моё предложение явно показалось ему интересным, но как человек партийный за такой «почин» ответственности на себя брать не хотел, хотя и считался ответственным секретарём:

— Я один такие вопросы не решаю! Пойдём к главному. Пускай ему потом за это взыскание выносят.

Главным редактором в то время был человек-легенда — писатель Борис Полевой. За «Повесть о настоящем человеке» на самом верху советской власти его так уважали, что позволяли гораздо больше, нежели другим главным редакторам.

Борис Полевой — автор книги «Повесть о настоящем человеке», главный редактор журнала «Юность». Тираж — 2 млн. экземпляров!

Поэтому журнал «Юность» считался очень задиристым. Восхваление религиозных людей в атеистическом советском обществе не поощрялось. Я думаю, всей редколлегии «Юности» понравилась не столько тема нравственности верующих (мы все тогда были атеистами), сколь возможность в очередной раз задраться к советской власти.

Через месяц, неожиданно даже для моего отца, мне выдали командировку на Амгунь!

Теперь, вспоминая по порядку всё случившееся, я думаю, как бы сложилась моя жизнь, если б тогда я не отправился в то далёкое путешествие? Я бы много чего недоуслышал и уж точно недополучил витаминов. Так и продолжал бы всю жизнь участвовать в гонках с коллегами… по узкоколейке.

Живая вода притока Уссури. Приморье. Сихотэ-Алинь. Любимые места Дерсу Узала.

ДОБРОДЕЛЬЦЫ

До староверческой деревни на берегу реки Амгунь я добирался от Комсомольска-на-Амуре. Сначала по совершенно музейной узкоколейке, которую, судя по всему прокладывали ещё колчаковцы, убегая от Чапаева.

Паровоз тоже был из тех, которые отбили чапаевцы у колчаковцев. Кассирша на вокзале предупредила, что билеты у неё остались только в последний вагон.

— СВ? — переспросил я, думая, что она оценит моё высокоградусное чувство юмора.

— Что? — не поняла кассирша.

— В спальный вагон?

— Да, там можно спать. Только надо взять с собой матрас или спальный мешок. У нас все вагоны спальные, умник! Кто где хочет, там и спит, — пробурчала она, выписывая мне билет почерком двоечницы-первоклассницы.

Не знаю, зачем она пугала меня последним вагоном? Вагон у этого поезда был один. Он же последний. В нём ехали простые советские люди. Ехали, не возмущаясь, поскольку за границей никто не был и как можно по-другому ездить в поезде, никто не знал. Я не помню, были в нём полки или нет. Помню только, что никто не жаловался, наоборот: пили, рассказывали анекдоты и не просто смеялись, гоготали — ехали на стройку века! Кто-то за дублёнками и повышенной зарплатой, кто-то за новой жизнью, кто-то сбегал от правосудия, кто-то наверняка верил в то, что будет строить коллективное светлое будущее.

Студенческий агиттеатр МАИ «Россия» перед выездом на БАМ.

Наше неустроенное настоящее было настолько не устроено, что любое будущее казалось светлым.

Это было чудное время надежд! Вожди величайшего государства в мире умело пользовались нашими надеждами и мечтами, периодически вбрасывая в народ лозунг-замануху, чтобы у «летариев» в очередной раз появилось ощущение, что коммунизм когда-нибудь всё-таки наступит. Словом, в «спальном» вагоне одновагонного поезда, где все спали на своих тюках и баулах мы, почти счастливые, ехали в почти коммунизм, не веря в него, но из последних сил надеясь: а вдруг и вправду он откуда-то вынырнет после очередного вброса очередного лозунга-протуберанца типа «Все на БАМ!» или «За социализм с человеческим лицом!».

Недавно я узнал, что в наше время среди молодёжи стало больше самоубийств, чем в советское. Сразу вспомнил тот вагон. В нём никому бы не пришла в голову мысль о самоубийстве. Или, как теперь говорят, о суициде. Да и слова такого поганого никто не знал. Впрочем, многих слов мы в то время не знали: инцест, дефолт, секвестр, инвестиция, инновация, инверсия, апгрейд, мониторинг, диверсификация, тюнинг, девальвация, диарея… Может быть, именно эти мусорные слова и приводят людей к депрессии? Попробуйте их громко и многократно произносить друг за другом — настроение мгновенно портится.

Однако вернёмся к воспоминаниям…

Самым напряжённым в том вагоне чувствовал себя я. В горкоме комсомола города Комсомольска-на-Амуре, когда я, как журналист, пришёл отмечать командировку и получать официальное разрешение на поездку в район БАМа — в деревню староверов, — инструктор, которому поручили заниматься мною, очень обеспокоился:

— К староверам? Какого чёрта? Тёмные, отсталые людишки… Дикари! Антисоветчики! Их даже когда призывают в армию, они оружие в руки брать отказываются — бунтуют. От них одни неприятности. Работника обкома не послушались — отказались собраться на политинформацию! Не провели ни одного субботника! Чужих к себе не подпускают. Всех считают нечистью. Вот что религия с людьми делает! Сектанты. Смотри, они ведь и убить могут, если не то ляпнешь! Да-да… У них там не раз наши люди пропадали, даже беглые их сторонятся, охотники и те ихний посёлок стороной обходят. Не представляю, до каких пор мы будем терпеть это безобразие. Уже не раз в центр писали — надо с ними покончить. Но кто-то там наверху каждый раз отписывает — не трогать. Жалко… Мы бы из них быстро сделали советских людей. И в армии по-человечески служить бы начали, и в партию б вступили, и на субботники маршем ходили.

Спорить с человеком, который считал, что в лесу необходимо проводить субботник, мне не хотелось. Поэтому я ответил, что учту его пожелания, когда буду писать очерк в журнал. Обкомовский «страж совдеповских инструкций» обрадовался тому, что ему удалось провести со мной правильную подготовку, и выдал все разрешения на проезды и проходы в полузапретные прибамовские зоны.

Однако когда я вышел из последнего вагона одновагонного спального поезда в новом комсомольском посёлке на то, что называлось перроном, и подошёл к большой привокзальной луже, я растерялся. Хорошо, что местная комсомольская ячейка оказалась сразу за лужей. Складывалось ощущение, что те, кто строил этот посёлок, пользовались рассказом Гоголя «Миргород» как инструкцией.

В штабе — так называлось главное управление, как будто оно руководило не стройкой, а военными действиями, — до меня вообще никому не было дела. Все были заняты строительством светлого будущего: на стенах — почётные грамоты, телеграммы из центра, по углам переходящие знамёна и кубки… А также карты Сибири, Дальнего Востока с воткнутыми в местах ударных строек красными флажками, как будто в этом штабе отмечали зоны, куда следует загонять волков.

Договориться о том, чтобы меня довезли до староверческой деревни на машине, ни с кем не удалось:

— Не-е… Туда не поедем… Дурные они… Секта! Ещё зарежут.

Я, расстроенный, вышел из штаба и присел на пень на берегу лужи рядом с курящим самокрутку стариканом. Беззубый, но ещё крепкий, похожий на странника — этакий Лев Толстой, созревший к 90 годам уйти навсегда из дому. Он-то и объяснил, как добраться до Амгуни:

— Недалече… Всего день ходу по тайге!

— Не опасно?

— Чи-и-во?! — удивился старикан.

— К ним идти?

С удивлением, на которое только способно старческое лицо, он поглядел на меня:

— Слышь, ты это… Ты этих оголтелых штабных не слухай. Кто-кто, а правоверные даже муху не тронут без спроса Господа. Когда-то там, да, было не очень… То зона была. Потом нас всех амнистировали, — старикан задумался ненадолго, словно вспомнил что-то очень конкретное из своего прошлого: — Сильное место! Амгунь разворачивается, обрыв, закат… Вот туда и поселили этих добродельцев. Вон за тем камнем дорога в тайгу уходит, она тебя сама к ним выведет. Только не сворачивай! Так что завтра с утра пораньше вставай.

«Надо ж, какое точное словечко — «добродельцы»!» — отметил я про себя и, как подобает истинному журналисту, записал его в свою записную книжку — пригодится, когда буду писать очерк.

ПРИРОДА НЕ ТЕРПИТ ФАЛЬШИ

Должен сказать, что идти через тайгу городскому жителю одному, выражаясь современным языком, — экстрим. Впрочем, слово «экстрим» в то время мы тоже не употребляли. Поэтому не знали, что жизнь в Советском Союзе — сплошной экстрим. Вернее, мягкий экстрим, а жёсткий начнётся после того как Союз развалится. Так что шёл я поначалу довольно уверенно, даже не подозревая о том, что у меня сейчас от прогулки по тайге в одиночку должен вырабатываться адреналин.

Я бывал до этого в тайге несколько раз. Несколько раз нас с отцом водил по Уссурийскому краю Всеволод Сысоев. Спускались на лодках по притоку Уссури и Хору, ночевали в удыгейских деревнях… Не раз с агитбригадой в наших гастрольных поездках выезжали мы на выступления в таёжные посёлки на Сихотэ-Алине, в Забайкалье и на том же БАМе.

Агиттеатр МАИ «Россия» выступает на большаке одной из деревень Приморья. 1975 год.

Но все эти вылазки были под наблюдением местных знающих людей, проводников. Тут же мне предстояло целый день идти самому. Да, я читал Арсеньева и Пржевальского. Но как истинно городской житель не мог толком отличить кедр от ели, незабудки от колокольчика, а быка от коровы, если у коровы выдоенное вымя.

То, что старикан назвал дорогой, на самом деле была этакая расширенная тропа. После дождя кое-где в низинах её размыло. Обойти топь ни справа, ни слева было невозможно, потому что с двух сторон стояла такая густая тайга, что войти в неё, ступить ногой, углубиться даже на полметра возможно было только с помощью лесорубов. Как же я долго живу, если помню девственные заросли тайги, в которые не ступала нога человека!

Через два-три часа я устал не на шутку. А сколько ещё идти, не знал. Старикан же приказал — не сворачивать! Впрочем, мог этого и не говорить. Сворачивать было некуда. Через пару часов солнце уже начало заваливаться за помрачневшие кроны таёжных монстров-деревьев. Помрачнели и мысли. А если старикан меня обманул? И это дорога в никуда? Вот так она и тянется до Байкала? Становилось жутковато. До Байкала идти я не собирался. Я никогда не был коммунистом, но, чтобы приободрить себя, запел «По долинам и по взгорьям». Причём, видимо, от страха вместо «по взгорьям» пропел «по взморьям»!

Должен сознаться, я пою настолько фальшиво, что меня во время урока пения в школе попросили однажды и навсегда выйти из классного хора. Как я говорил позже, медведь не просто наступил мне на ухо, а танцевал на обоих, после чего сам оглох. В общем, кому-то в зарослях моё отважное пение очень не понравилось, и этот кто-то сзади меня вдруг так душераздирающе взвыл, что моё сердце на несколько минут отстегнулось. Подобного звука я не слышал никогда в жизни. То ли вскрик, то ли рык, то ли икнул медведь… Или на ногу койоту наступил динозавр? То ли олень забодал кого? То ли кто-то забодал оленя? А может, медведь, который топтался на моих ушах, почувствовал, какой он совершил грех в жизни, и это был его рык раскаяния?

Сознание заработало со скоростью процессора, которого ещё в мире не изобрели и поныне. Что делать? Ружья нет. В кармане перочинный советский ржавый ножик, настолько туго открывающийся, что нужна отвёртка или стамеска, чтобы выудить лезвие. Залезть на дерево? Я с детства умел это неплохо делать. А если тот, кто издал этот звук, тоже умеет лазить по деревьям? В тот момент я мог поверить, что даже лоси карабкаются по деревьям и рогами с веток скидывают тех, кто фальшивит мелодии и путает слова в священной для Отчизны песне.

Зато впрыск адреналина придал столько сил, что я побежал. Крик повторился, как бы подбадривая меня: мол, беги-беги отсюда и больше никогда не пой при мне, не оскверняй девственные природные уголки отечества. Не знаю, сколько я бежал, за мной никто не гнался, но выбежал я в староверческую деревню, бывшую зону, прямо на большак. Что такое большак, я знал из русской классической литературы, а так как сознание обострилось, я узнал его по описанию. Дорога стала шире и, как плавная, слегка извилистая река, потекла между деревянных срубов.

ДЕВУШКА С ТЯПКОЙ

Я шёл по большаку, а из подслеповатых окон на меня смотрели грозные бородатые лица. Чем-то это напоминало сегодняшний кастинг. Правда, на теперешнюю модель я мало смахивал. Но оценивали меня всерьёз, словно большак был подиумом. Лица в окнах недоумевали, кто такой? Понятно, что городской. Понятно, что издалека. В окрестностях такие не водятся.

Неужто заслали ещё одного комсомольского вожака-агитатора? По их выражениям на лицах я чувствовал, что я нечто для них вроде нечистой силы. Впрочем, силой меня назвать было сложно, поэтому просто — нечисть.

В одном из огородов увидел девушку с тяпкой. Она, судя по всему, отдыхала от напряжённой работы и стояла с тяпкой в позе известной советской скульптуры «Девушка с веслом». Спросил у неё через забор, как найти дом Куприяна Кондратьевича Басаргина.

Девушка с тяпкой с таким ужасом посмотрела на меня, словно я явился из городского горкома комсомола для проведения политинформации, и, ничего не ответив, убежала в дом.

С таким выражением лица бывшие советские девушки, воспитанные фильмами «Девчата» или «Свинарка и пастух», должны смотреть голливудский триллер «Техасская резня бензопилой». Хорошо хоть не тяпнула своей тяпкой!