Поцелуй ведьмы. Часть 1

ПОЦЕЛУЙ ВЕДЬМЫ

В этой повести специально не выдержано единство приёма: под какими-то картинками есть подписи, под какими-то — нет. Я думаю так правильнее. Некоторые должны оставаться загадками, а некоторые — быть уточнены: где, что, когда и зачем…

В моей жизни немало было интересных встреч с необычными людьми. И не только с известными, которых называют пафосным словом «звезда». Как ни странно, неизвестные люди самых «обыкновенных» профессий повлияли на меня больше, чем любые телекумиры.

Об одной такой встрече я давно хотел рассказать. Если бы она произошла в жизни какого-нибудь режиссёра, он бы непременно придумал захватывающий мистический триллер в духе романов или фильмов остросюжетного мистика Стивена Кинга. Ввёл бы супергероя! В начале фильма, как требует инструкция Голливудщины, обязательно произошло бы убийство, раскрытие которого потом держало на себе весь фильм. Я считаю, это бы опримитивело то, что случилось однажды со мной. Да, я не супергерой, но всего одна «случайная» встреча с молодой женщиной в далёкой приамурской тайге мистически предопределила самый главный поворот в моём творчестве через много-много лет. И я не могу об этом не рассказать. Я не верю в случайности и в мистику. Мистикой люди называют те законы природы, которые учёные ещё не распознали. Согласитесь, что двести лет назад даже телефон показался бы мистикой любому академику, не говоря уже об интернете.

Однако чтобы эта почти детективная история стала понятна, надо описать события, которые ей предшествовали. Вспоминая ту часть своей жизни, я горжусь тем, что не в навороченном фантазией сценариста боевике, а в моей жизни в одной и той же теме встретились наши сибирские староверы, американские церэушники, таёжные волшебники, советские партработники и… обыкновенный молодой журналист, далеко не супергерой.

ОТЕЦ И СЫН

Поначалу мой отец не хотел, чтобы я стал писателем. Ему не нравилось то, что я пишу. Даже когда мои первые юмористические рассказы начали печатать в «Литературной газете», он говорил: «Чтобы заниматься таким несерьёзным делом, надо ещё иметь и серьёзную профессию!» Поэтому советовал мне не уходить из инженеров. Тем более что в лаборатории, где я работал на кафедре, назревало нешуточное открытие не без моего участия. Мы заканчивали разработку уникальной форсунки со сверхзвуковой скоростью впрыска топлива в паровой фазе в форсажную камеру сгорания летательных аппаратов. Удивительно, но я до сих пор понимаю смысл того, что сейчас написал.

Отец ничего не понимал в форсунках. Но когда слышал подобные фразы, очень гордился сыном, и если к нам приходили гости, просил с выражением рассказать им, чем я занимаюсь в Московском авиационном институте. Позже, когда он посмотрел поставленные мною спектакли в самодеятельном театре МАИ, где я, будучи инженером, на полставки подрабатывал режиссёром, начал сомневаться в том, что моё будущее будет связано с форсунками.

БАМ. 1976 год. Фестиваль «Огни магистрали». Стадион в г. Чекдомын.

Хотя сама форсунка была запатентована, и, если когда-нибудь в мире изобретут особые огнеупорные материалы, чтобы её изготовить и внедрить в форсажной камере летательных аппаратов, несколько поколений моих потомков будут от рождения обеспечены пенсией памяти моего имени.

Позже, когда благодаря выступлениям в передаче «Вокруг смеха» ко мне стала приходить первая популярность, отец понял, что со сцены меня не согнать никакой сверхзвуковой форсункой. И с тех пор каждый раз очень расстраивался после споров со мной. Слава богу, мы жили в разных городах. Друзья отца его успокаивали: не требуй многого от сына, на детях природа отдыхает.

Ещё долгое время после того как я ушёл из инженеров, он не мог смириться с моим эстрадным будущим. Ему вообще не нравились эстрадные юмористы. Даже самые известные. И хотя в то время цензура не пропускала шуток на тему ниже пояса, всё равно считал эстраду пошлостью:

— Если хочешь стать настоящим писателем, — не уставал он учительствовать, — тебе надо написать роман о современной жизни. О простых людях, а не о том, что у тебя под носом. Начинается строительство Байкало-Амурской магистрали. Чем не тема? О первопроходцах!

Такие его высказывания меня злили. Во-первых, я считал, что ими он меня унижает: мол, роман о БАМе — это настоящее, а то, чем я занимаюсь, нечто вроде производственных отходов:

— Папа, как ты не понимаешь, БАМ — это не первопроходцы, а первопроходимцы! Они едут туда за дублёнками, за коврами, хрусталём и надбавками к зарплате. Я не хочу уподобляться советским писателям, у которых в романах хорошее всегда конфликтует… с ещё более хорошим! Он любит её, а она любит свой завод, и они оба перевыполняют план во время медового месяца.

— Остроумно! Но… БАМ сейчас очень нужен стране. Посмотри на карту. Железная дорога через Сибирь проходит практически по китайской границе. Китайцы, если захотят, смогут уничтожить её за один день, и вся Сибирь окажется отрезанной от центра. Помяни моё слово, скоро Китай станет опасен!

Сегодня, в другом тысячелетии, мне удивительно, как отец тогда ещё, в семидесятые годы прошлого века, понимал то, о чём заговорили всерьёз лишь теперь.

В те недолгие передышки между «философскими» ссорами он пытался мне объяснить, что настоящий талант умеет разглядеть интересные стороны в жизни самых неприглядных и простых людей. «Овощи растут из грязи, а очень полезные!» — процитировал он мне однажды кого-то из классиков средневекового афоризма:

— Я же предлагаю тебе написать роман не о партийных вожаках, а о тех людях, якобы овощах, которые на самом деле витамины.

Теперь я понимаю, отец мыслил масштабно. Он не был коммунистом. Однако порой даже в партийных секретарях видел людей порядочных. Особенно любил сибиряков. Он жил в Риге. Когда ему не хватало впечатлений, отправлялся путешествовать по Сибири и Дальнему Востоку. Ему нравилось в путешествиях знакомиться и разговаривать с охотниками, рыбаками, рабочими, пограничниками, моряками…

Встреча писателя Николая Задорнова с моряками-дальневосточниками. 197? год.

Слово «рабочий» так часто произносилось в то время с экранов телевизора и в газетах, что у меня ассоциировалось лишь со словом «пролетарий». А слово «пролетарий» мне активно не нравилось. Для меня пролетариями были те, кто всегда пролетал мимо. Или ещё страшнее — чудились какие-то «летарии»: нечто вроде помеси пресмыкающихся с неудавшимися млекопитающими. От них явно веяло ответвлением от эволюционной ветви развития человечества. К ним же я относил и доярок, и свинарок, и шахтёров, и сталеваров… В общем, всех, о ком кричали советские дикторы добрыми, хорошо поставленными голосами и кого показывали в «Голубых огоньках» вперемешку с комсомольскими и партийными запевалами.

— Эх, тебе бы журналистом поработать. По стране поездить. Чтобы людей порядочных поглядеть. А то так и зависнешь между спекулянтами и диссидентами, — любил повторять отец.

На берегу Амура-батюшки.

Для молодых, рождённых уже в наше время, уточню: «журналист» когда-то — в это нынче трудно поверить — было словом не просто хорошим, а похвальным. За ним виделся прежде всего человек талантливый. Журналистов уважали! Не было таких образных словечек, как «журналюга» или «журнашлюшка». Да, многие слова изменили свой смысл на нашем веку. Например, «трахнуть» в моей молодости означало «ударить», «разборка» было термином конструкторов и инженеров, «тёрка» — приспособление на кухне для натирания овощей… Я уж не говорю про «голубой». В советское время ни у кого бы не вызвало улыбки название мультфильма «Голубой щенок». Никому бы на ум не пришло, что щенок может быть извращенцем, особенно когда он поёт песню: «Хорошо быть голубым, если всеми ты любим».

Простите, что отвлекусь ненадолго… Совсем недавно молодой редактор вычитывал мою повесть, написанную аж в 76-м году. В ней я описывал, как во время работы в стройотряде мы, будучи студентами, вечером собрались у костра. Нашу стройотрядовскую форму мы называли сокращённо «стройотрядовка». У меня в повести была такая фраза: «Я лёг у костра на стройотрядовку. Молодой редактор сделал мне замечание: мол, как не стыдно описывать такие пошлости? Я не сразу сообразил, что он под «стройотрядовкой» имел в виду не мою курточку, а студентку из стройотряда.

Продвинутые учёные с Запада сегодня утверждают, что мысль материальна. Тончайшими современными опытами её можно засечь. Недаром те философы, которых в истории считали сумасшедшими, убеждали человекомассу, что, если мыслить о чём-то настойчиво и мощно, мечта может материализоваться. Видимо, отец втихомолку так напористо мечтал о моём будущем журналиста, что я вдруг действительно стал журналистом!

Казалось бы, это произошло случайно. Но ещё древние философы пытались объяснить людям, что случайностей в мире не бывает: любая случайность есть результат закономерности.

Конечно, до того, как стать журналистом, я много путешествовал по нашей стране и с отцом, и со студенческим театром МАИ. Уже в первых дальних поездках начал замечать, как много всегда вокруг меня появляется интереснейших людей, за многими из них хотелось записывать, когда они рассказывали о своих судьбах или просто делились интересными наблюдениями. Отец был прав — даже среди комсомольских и партийных работников попадались очень приличные люди. Вдали от столицы они не были такими плакатными и не заходились от лозунговых речей. У моряков, рыбаков, лесорубов, коих я тоже причислял к «летариям», лица зачастую явно были радостнее, нежели у московских «нелетариев». Да и в жизни они были веселее. Не грустнячили, не кислячили и не жаловались на всё и вся, как это любит постоянно делать наша умничающая интеллигенция.

Крым. Ай-Петри. 198? год.

Я завёл записную книжку. Она до сих пор хранится у меня. Её и сейчас интересно перечитывать. В ней записаны слова и выражения, слышанные от самых разных «овощей», которые я бы сам, сидя за столом в Москве, никогда не придумал: «Таким лицом, как у неё, только волков на Саянах пугать», «Я боюсь комсомола, как заяц бубна», «Это не ребёнок, это когтёнок», «Клянусь, чтоб мне век с нашим председателем в лодке не кататься»…

Наверное, «люди-овощи» и впрямь подействовали на меня как витамины. Много где мы побывали с театром. На трясущемся, как телега, автобусе проехали почти весь Уссурийский край, на агиттеплоходе болтались в морях за Камчаткой. На различных сухогрузах и ледоколах, как на перекладных, по северным морям добрались почти что до Северного полюса. Несколько раз были на БАМе и потом, вернувшись в Москву, щеголяли знанием таких непонятных для столичной тусовки слов, как Чегдомын, Могоча, Тында… Об этих поездках я написал несколько очерков. Они были опубликованы в тогдашних миллионотиражных журналах. Если сейчас напечатать хоть один отрывок из этого очерка в какой-нибудь газете, никто не угадает в его авторе сегодняшнего злокачественного сатирика.

Приморье. Совгавань. 1977 год.

А потом наш театр, как и любой самодеятельный коллектив, распался. Все разъехались, разбежались по распределениям. Мне предложили работу в модном, передовом, живомыслящем журнале «Юность». Я, конечно, обрадовался — шутка ли, у меня даже появился свой кабинет! Только ради этого можно было согласиться на престижную работу. Причём в самом центре Москвы. Я редактировал и печатал юмористические рассказы лучших писателей-юмористов того времени, вычитывал письма с произведениями молодых сатириков, а также плодящихся графоманов. Но уже через полгода начал чувствовать, что жизнь моя хоть и несётся на всех парах в будущее, но… по узкоколейке! Мне явно не хватало витаминов.

Рижское взморье. Очень давно.

Отец говорил:

— Есть мышление островное, а есть — континентальное. Общество, которое тебя окружает, с островным мышлением. У писателя должно быть континентальное. Он должен как будто сверху видеть континенты, народы, страны…

Я уже не так часто ссорился с ним. Во-первых, понимал, что каждая наша ссора его старит, во-вторых, как показала жизнь, он во многом оказывался прав. И хотя недопонимание между нами ещё оставалось, я всё чаще с ужасом думал, что когда-нибудь его не будет в моей жизни. Однажды я увидел, как в Риге он медленно переходил улицу перед нашим домом, и понял, что он сильно состарился. Тогда я дал себе обещание, пока он жив, успеть сделать как можно больше в жизни того, о чём он мечтал.

В один из приездов в Ригу во время прогулки по пляжу Юрмалы, пересилив свою гордыню, я спросил его:

— Папа, если ехать на БАМ, писать роман или очерк о первопроходцах, как ты считаешь, куда именно?

Отец ответил не сразу. Он не ожидал, что я смогу пересилить свою гордыню, — расчувствовался:

— Пожалуй, в тебе больше заложено, чем я думал, — сказал он, — может, и хорошо, что ты ушёл из инженеров!

Он обещал мне подумать над моим вопросом. Позвонил посоветоваться одному из своих лучших друзей — охотнику, таёжнику, директору Хабаровского краеведческого музея Всеволоду Петровичу Сысоеву.

Как и отец, Сысоев был далёк от столичных взглядов. Как бы теперь сказали, «не входил в писательскую тусовку». Кстати, в то время слова «тусовка» не существовало. Говорили «интеллигенция» Как же быстро меняется язык!

Сысоев сразу обо всём догадался — надо спасать сына своего старшего друга:

— А что если Миша съездит к настоящим таёжникам-староверам на реке Амгунь. И напишет о них очерк! Вот бы славно было.

Эта идея даже мне понравилась. Хотя в те годы я уже стал полновесным членом столичной журналистско-актёрской тусовки.

Зачем, спрашивается, молодому, подающему надежды тусовщику понадобилось ломануться за тридевять земель в заамурскую тайгу? Да просто захотелось побывать в невиданно-неведомых краях. Увидеть свежие лица. Вокруг меня в нашей тусне они были все сплошь какие-то несвежие.

Теперь такие желания, которые возникают без всякого расчёта на прибыль, я называю «тягой сердца».

Сердце чувствует будущее! Мозг вычисляет настоящее!

Сердце обладает даром ясновидения. Выражаясь шахматным языком, оно может подсказать очень верный ход, который неожиданно сработает в будущем, и партия будет выиграна.

Южная Америка. Не очень давно.

Конечно, в то время я так не рассуждал. Я просто впервые почувствовал страстное желание забуриться куда-нибудь подальше: туда, где нет лозунгов, пафосных речей и псевдоинтеллигентских антисоветских перешёптываний в малогабаритных кухнях под музыку Вивальди, чтоб крамолы не услышали соседи.

Вот так, послушавшись тяги сердца и родительского совета, я сделал ход, который через двадцать с лишним лет помог мне выиграть очень нужную «партию». И который… Впрочем, не буду забегать вперёд…

Помню, как я пришёл к ответственному секретарю журнала «Юность» и попросил его послать меня на Амгунь.

— Куда тебя послать?! — он не сразу сообразил, что такое Амгунь: дом отдыха, военная база, колхоз или новая дискотека? Дискотеки в то время, кстати, только что появились и вызывали живейший интерес не только у молодёжи.

Я объяснил, что Амгунь — это река, приток Амура, туда трудно добраться, но там есть место, где сохранились настоящие сибирские староверы.