Помоги проекту - поделись книгой:
— …к реке не ходить — прошлым летом у крутояра баран утоп (нынче его видели с лодки: ходит по дну реки круторогий, камни рогами перекатывает, кого усмотрит у берега, так к себе в улов тащит); собак не дразнить; со всеми здороваться; ворон не считать — не то — не дай бог — под машину попадете…
Пошли… Андрюша повыше на голову Сергуньки будет, одет сегодня по-праздничному: в белой рубашке, в мягких вельветовых брючках, босой… Летом он никакой обувки не признает.
Сергуньке все в деревне в диковинку: высокие теремошные избы, ворота резные… Петуха увидит — остановится, козу — почему у нее глаза такие — поперек смотрят, и борода, как у черта… Все ему объясни, расскажи, покажи. Андрюше это даже нравится…
У колхозной конторки лошадь стояла, запряженная в двуколку. Увидел Сергунька лошадь, аж запрыгал; потянул Андрюшу за рукав:
— Конь какой… черный… в масле весь…
Засмеялся Андрюша.
— Жирный и чистый… вот и блестит. А масти — вороненой. Черной, значит. Воронком зовут поэтому…
Подошли к Воронку. Андрюша руку под морду коня тянет — погладить хочет, а Сергунька здоровается с кем-то. Андрюша повертел головой туда-сюда — никого. Засмеялся снова. Вспомнил наказ бабы Клавы — со всеми здороваться. Вот Сергунька и здоровается с Воронком… Андрюша полез в карман за хлебом. Боится Сергунька Воронка. Вон — зубы какие! Как хватит за руку! Полруки откусит. Но — так хочется, чтоб эта большая красивая лошадь, с темными, как спелые сливы, грустными глазами взяла у него хлеб из руки. С опаской тянет краюху Сергунька. Воронок, вроде усмехается — фыркает и осторожно, одними губами, берет хлеб.
— Взял! — радуется и скачет Сергунька. — Взял!
Идут дальше, радуясь солнышку, небу голубому большому, живности деревенской, букашкам разным… Идут, смеются, болтают… Счастливые.
— А как рак свистит? — спрашивает Сергунька.
— Вот так, — свистит тихонько Андрюша. — Зимой… Зимой им скучно в норках сидеть, холодно и страшно. Вот они и пересвистываются. Свистопляска по всей реке… аж лед звенит…
Сергунька тоже пытается посвистеть, но получается у него одно шипение. Андрюша смеется:
— Ты, как гусак наш…
— Ага, — охотно соглашается Сергунька.
— Еще у нас случай был, — показывает за реку Андрюша, — вон там, в той деревне, собака, кобель взбесился…
— Как взбесился?
— Так. Злой-презлой стал, во рту пена кипит, с зубов яд каплет, как у змеи настоящей, всех кусать хочет.
— Покусал?
— Ага. Забесился и укусил хозяина, а тот тоже, будто белены объелся, цапнул бабу свою…
— Блинов?
— Белены. Трава такая, ядовитая. Укусил бабу свою, а та сразу зарычала и к соседке, видно, давно на нее зуб точила… Хвать ее за руку! Соседка — бригадира, тот — председателя… Пошла катавасия… В общем, вся деревня взбесилась. На третий день вышли все колхозники на улицу с транспарантами. У мужиков: «Требуем равноправия с женщинами!..» У баб: «Женщины всех стран, объединяйтесь!..» И еще: «Долой председателя колхоза! Дурака и хапугу!..»
— Как в сказке дурак?
— В сказках дурак умный и счастливый. А этот — настоящий. Говорят, увезли потом председателя в сумасшедший дом. Все потом удивлялись — как это он, дурак, двадцать лет колхозом управлял.
— Андрюша? — дородная тетка в сарафане стоит у кирпичного дома, машет рукой. — Андрюша! Подь-ка сюда!
— Никак опять братик из Москвы приехал? — спрашивает она.
— Брательник, — важно отвечает Андрюша. — Сергунькой зовут.
Тетка смеется и протягивает им два больших пунцовых яблока.
— А он стих знает, — говорит Андрюша, кивая на Сергуню, чтоб как-то отблагодарить эту веселую и добрую тетку.
— Стихотворение, — поправляет его Сергунька и краснеет до цвета яблока, которое у него в руках.
— Ну-тка, ну-тка? — любопытствует тетка.
— Я дразнилку знаю, — мнется Сергунька: в воротах дома он видит девочку, очень похожую на большую магазинную куклу с большими голубыми глазами, длинными ресницами, на голове у девочки — бант розовый, словно бабочка села.
— Давай будем дразниться, — охотно соглашается тетка, а девочка показывает язык.
— Ах, так! — Сергунька отставляет одну ногу в сторону и чуть вперед и громко читает:
Тетка захлопала в ладошки, повернулась к девочке, но той и след простыл.
Счастливые и теплые денечки августа кончались, приближалась осенняя пора дождей.
Ранним утром на высокую сосну у дома Новиковых прилетел старый Ворон. Отряхнул с перьев седых серебряную ночную морозь и громко, простуженно прокаркал: «Кар! Кар! Кар!» Понимать это, видимо, следовало так: «Осень! Осень! Осень!»
И на следующий день пришел дождь. Стал он стучать невидимым стеклянным молоточком по окнам, ходить в мягких сапожках по крыше… потом поутих маленько, ушел за околицу, завздыхал ночью, что-то нашептывая сонное, грустное деревьям, всей округе… и так незаметно небо замутил, что все дни сделались ленивыми и неживыми.
Вскоре Сергунька с мамой уехали в Москву, и так тоскливо и одиноко сделалось на душе у Андрюши, словно потерял он что-то дорогое и родное, словно не было дома ни бабы Клавы, ни Николая, ни Нины… Никого. И соленые грибки в сметане — пресны, любимое вишневое варенье — оскоминой во рту, дождик — скучный, телевизор — нем, игрушки — не интересны. И Андрюша решил пойти к Драндулету. Его давно притягивал этот человек, так бесшабашно относящийся к жизни, на первый взгляд, никому не нужный, никчемный, никудышный, горлопан, хам и алкаш. Догадывался ли он, что в этом замызганном, замухренном пылью и грязью есть свое: искорка ли божья, малый ли золотник природы?.. Собрался Андрюша идти к Драндулету, но Федька, видимо, тоже чувствуя что-то подобное, был уже на крыльце…
— Дома есть кто живой? — без стука открыл дверь Драндулет.
Дома никого не было.
— Здорово были! — Федька подмигнул Андрюше и в грязных сапогах, в дождевике, с которого так и сыпались светлые горошины дождя, прошел на кухню и поставил с гордостью на стол початую бутылку водки.
— Чего такой смурной? — спросил он праздничным голосом и уселся на табурет. — Друг, говоришь, уехал, тоска собачья заела… Ничего, дело поправимое. По стакану — ап! И сразу богу — брат. Понял? Давай, Андрюха-горюха, стаканы. Хлебца занюхать, огурчиков каких…
Андрюша растерялся немного; никто никогда с ним так не разговаривал, да и подобных дел он тоже не имел ни с кем. Но достал стакан, хлеба нарезал, из холодильника выложил на стол кусок вареного холодного мяса, сыр…
— Молодцом! — похлопал Драндулет тяжелой рукой Андрюшу, но увидев только один стакан, скривил губы. Были они у него приметливы над пепельной бородой — мясистые мокрые и черные.
— Брезгуешь… ну-ну… — совиные глаза прикрыл, будто что прятал там. Андрюша выпивших не любил: тоже, как от тучи, чувствовал для себя непонятную опасность. От Драндулета несло дурным, заматерелым запахом, как от падали на скотомогильнике. Андрюша отошел подальше от него в угол кухни за стол. Драндулет же тем временем налил полный стакан и одним махом отправил содержимое в черную дыру между усами и бородой.
— Ух! — кивнул он на бутылку, бросив в рот крошку хлеба. — Гадость какая… и как ее люди культурные пьют?
С минуту он сидел оглушенный, расслабленный, опустив голову, тупо упершись взглядом в стол, потом поднял лохматую голову и сказал с напором:
— Теперь у нас гласность и демократия. Так? Живем — лучше некуда. А как мы жили при развитом социализме? — качнулся на табурете Драндулет. — Не знаешь? Скажу Народу много — безработных нет. Безработных нет, а никто не работает. Никто не работает, а безработицы нет. Безработицы нет — план выполняем. План выполняем — а в магазинах ничего нет. В магазинах ничего нет, а у всех все есть. А у всех все есть — и все недовольны. Все недовольны — но голосуют «за»! — поднял руку Драндулет. — Голосуем, Андрюха, за демократию! Выпьем! — Он еще налил полстакана водки, выпил, так же не закусывая, вытер ладонью рот, заугрюмел.
— Так, так… — медленно просыпался Драндулет от каких-то своих дум, — понятно… значит, не уважаешь… — Голос его был такой, будто в груди у него собака на цепи сидела и хрипло лаяла. — Я к тебе с уважением, с бутылем пришел, а ты мне — поворот у ворот. Я к тебе с душой открытой, с любовью нежной, а ты выпить не желаешь. У тебя — горе, это мы понимаем, — Драндулет смотрел осоловелыми глазами на Андрюшу. — Вот ты войди в мое положение: выпей со мной. У меня, мож, тоже горе горькое… Слышал? — привстал Драндулет. — Слышал… в Тихом океане на остров десять китов выбросилось. Десять! Сами! На камни. А почему? — спросил он угрожающе. — Не знаешь? То-то же… — Хрипло рассмеялся он. — И твой бугай-ветеринар не знает, не дорос он до таких наук. Скоро все мы кидаться на камни будем! Озонная дыра на макушке земли… Мы еще только-только соображаем, а киты уже знают. Предупреждают: братья-человеки, думайте! У вас го-ло-ва! А не арбуз на палочке. Вот. Жизнями своими нас предупреждают. Давно уже, а мы все чухаемся. А дыра растет!.. Давай, помянем братьев наших меньших, — Драндулет высоко поднял стакан с водкой. — Давай! Что? Не хошь? — Сверкнул он глазами. — Ну, была бы предложена девке честь… Смотри… Сто с гаком прожил — должон понятие, иметь, культурность. Я тоже сто пятьдесят лет про… про… — икнул Драндулет, — проживу. Меня каждая собака по имени и отчеству облаивать будет. Понял? Здравствуй, мол, Федор Иванович! Гав-гав! — Драндулет замолчал вдруг, остановил остекленевший взгляд на бутылке и неверной рукой выбулькал остаток в стакан.
— Во! Остатки — сладки. Пьем самое сладкое. По… по… по… лам. — Запинался на каждом слове Драндулет. — Пьем и поем. Тихо! — Драндулет запел, завыл по-собачьи.- — Перестройка, перестройка… По России мчится тройка… Кони белые храпят — шибко бегать не хотят… Не хотят, — сказал он вдруг совсем трезвым голосом и поставил недопитый стакан на стол. — Не хотят. Начальству эта перестройка — кость поперек горла. Понял? — Драндулет качался на табуретке и говорил с обидой: — Меня развитой социализм в гроб загнал. Я во все идеи разуверился. В душу мне наплевали… Душа была… как у ребенка… всем словам хорошим верил… потом забастовал… никакой философии не верю. Эх, пить будем! Гулять будем, — запел снова Драндулет, — а смерть придет — помирать станем… Пей! — протянул он стакан Андрюше.
Андрюша не двигался.
— Пей! — волосатый рыжий кулак упал на стол. — Пей! Мать твою Дарданеллы!
Андрюша испуганно вжался в угол кухни.
— То-то, — смягчил голос Драндулет. — На! — Он тяжело поднялся и, шатаясь, подошел к Андрюше. — Давай выпьем, Андрюха, на брудершафт. — Драндулет опустился на колени перед Андрюшей, захватил его руку своей ручищей в кольцо, а другой — сунул ему стакан в рот. — Пей! За… за… кашалотов… за… за… пере…
Андрюша задохнулся жидким огнем, толкнул из всех сил Драндулета и выбежал во двор…
На воздухе ему стало легче, хотя в груди продолжало жечь, и кружилась медленно голова, предметы плыли перед ним…
Дождь перестал, небо по-прежнему давило свинцовой тяжестью. Андрюша повернулся к лесу; может, там прояснило? Почему-то подумалось: покажется сейчас проталинка голубого неба, и ему сразу полегчает. Но над лесом он опять увидел тучу, шла она к деревне. «Вернулась», — похолодел он, не зная, то ли бежать куда-нибудь, то ли вернуться в дом. И тут будто кто рванул по глухому небу застежку-молнию. Его ослепило и оглушило: само небо рушилось на него. И в этом слепящем всполохе молнии он увидел…
Увидел ли, вспомнил ли?..
Июльский жаркий полдень… Волны на хлебном поле… Перепелка кричит, а в небе — самолетик… Ближе и ближе. Странный незнакомый самолет… Прямо на него несется! Дурной, что ли?
«Та-та-та!» — будто хлыстом ударило по воздуху.
Андрей Карпович ошеломленно смотрит вслед взвывшему над ним самолету. «Неужели он по мне стрелял?»
Самолет делает разворот и — Андрей Карпович видит на фюзеляже — крест. Фашист!..
Самолет снова несется на него. Андрей Карпович падает на землю, вжимается в нее. Самолет с душераздирающим воем валится на то место, где лежит Андрей Карпович.
Не выдержав этого дьявольского звука, Андрей Карпович ужом, по-пластунски ползет. Но нет ему спасения и защиты. «Та-та-та!» — бьет по нему самолет. Андрей Карпович лежит на земле, оглушен, раздавлен, унижен. Страх проходит, и ненависть медленно овладевает им, он даже чувствует, как чугунеет в его жилах кровь… Поднимается с земли, стряхивает грязь с брюк, смотрит в небо. Самолет улетел, и — нет выхода ненависти, которая переполняет душу. Андрей Карпович топчет ногами соломенную шляпу, ругается последними словами, и слезы текут по его лицу.
Но что это? Самолет возвращается… И в злой радости Андрей Карпович хватает с земли грязную шляпу, машет этому треклятому Змею-Горынычу: мол, тут я! Вот стою! Лети сюда!..
Андрей Карпович расставил пошире ноги, выпрямился, поднял голову. Ветер ласково шевелил седую бороду и волосы на голове.
«Та-та-та!» — пронесся смерч над ним.
«Стрелять сначала научись, нечисть фашистская!» — зло выругался и сплюнул Андрей Карпович.
Фашист не унимался: снова выцеливал стоящего в поле старика.
«Та-та-та!» — обожгло плетью плечо. Андрей Карпович покачнулся, но удержался на ногах, почувствовал только, будто ударили его сверху дубиной, и он наполовину ушел в землю.
«Та-та-та!» — еще раз.
«Та-та-та…»
«Врешь, не собьешь! Мы на своей земле…» — упрямо стоял на ногах Андрей Карпович.
…Сколько прошло времени — он не помнил. Очнулся — тишина вокруг весь мир объяла. Ничего окрест — только безоглядная тишина земли и неба. Тишина, тишина… Голубая в небе, сине-зеленая в поле… И он — стоит твердо на ногах среди этой солнечной тишины…
Драндулет выполз на крыльцо, с трудом поднял голову, увидел лежащего на земле Андрюшу, срыгнул прямо под себя и сказал хрипло: «Пить умеичи надость…» — и уронил голову на мокрое крыльцо.
Письмо
Здравствуйте дорогие мои Паня и Варя!
Получила от вас нежданно-негаданно весточку Радость-то какая! Отыскались, наконец.
Перечитываю ваше письмецо — и точно в рощу нашу березовую вхожу. Помните, нет? За околицей…
Вхожу, соку березового напьюсь, волшебного — да обернусь девкой, стану наново молодешенькой…
И зачем только мы далеко друг от друга?!
Сейчас нет у меня близких, друзей тех времен, с которыми пережили самые трудные годы.
Многое бы припомнилось нам рядком-то на теплой скамеечке у дома родного под рябиной кудрявой вечерком… Повспоминали бы о песнях наших, которые петы нами были, и о складчинах в праздники, о вечерках у рощи-то…
Эх, Паня! Как мы с тобой пели! Ты какая уха́лка была! И на работу, и на песню смелая, бедовая. Мы с тобой, как буковки заглавные, завсе всех впереди, по-стахановски: с нас и работа, и песня начиналась. Помнишь, у Никитиных собирались все мы, хохотушки продувные: Тая Егорина, Сима Надеина, Варя, ты да я — одна семья, бесились до упаду, кровь в нас играла молодая. Черт нам пятки смажет — так и французских железных каблуков не хватит.
Ты ведь не отставала! Да еще краше была!
А потом война нагрянула… Мой-то, Паня, с твоим Федором в один день ушел. А у меня четверо детей, Соня, сестренка младшая, мама и я — седьма. Одна и работала, билась до устали и все было нипочем, пока жив был Ваня.
Пусть наши годы были в нужде и горе, а чувствовали мы себя бодрыми и непобедимыми. Так ведь? И беда нас не сломила, и война не согнула. Так? А работали… Помнишь, на Соловой Ягодке восемь-девять соток вспахивали! Кто теперь поверит… А зерно грузили. По пять-шесть пудов куль и — в склад. Прешь вверх — аж кажинная в тебе жилка дрожит… Скинешь окаянного — вздохнешь во всю волюшку и снова берешь его да на спину, и не поймешь — кто кого тащит.
Выдюжили. Фигуры сохранили. На трудодень — хлеба жмень, больше и не было. Помнишь, за восемьсот трудодней еще и премия была: давали к зиме три литра белого вина. Ты все берегла про запас: вот Федор вернется с фронту — мол, угощу по-царски.
Вернулся, тартыга. Радовались: хоть один мужик на деревню целый вернулся. Сразу же его в председатели и назначили. Вернулся… а кто ведал, что при живом-то мужике — ты сусла горького досыта хлебнешь?! Чего это он в городской нашел? Чем она его прилечила-приколдовала?
Все было. Талан черт унес — прикатил бочку слез.
Только теперь малость обидно: работали, колхозничали всю жизнь, ни рук, ни ног не жалели, тянули последние жилы, всю страну хлебом кормили, а старость подошла — пенсию — с ноготок. Мне вот недавно добавили… три рубля. Стало быть — по рублю на день. Как так? Вот рабочим по справедливости сделали, а мы, будто на печке лежали, не робили, трудов никаких не ломали, не заслужили вродь… Ладно. У меня дети выросли, помогают.
А сейчас посмотрю: молодые все что-то маракаются, жизнью недовольные. Там плохо, тут кисло. Привередничают, ломаются. Не пойму я — чего им еще нужно?
Ой, так зло и берет! Смотрю на них и все думаю, думаю, все передумки передумала: как дальше жизнь пойдет, кто на земле робить будет, хлеб-батюшку растить, детей рожать? Чего это их в город тянет? Чужой там хлеб: не тобой рощенный, не твоими руками нянченный. Как он в горло пойдет?.. Опять-таки, ни фатеры, ни отца с матерью. А миру! Шум-гром! Люди чего-то все торопятся, как тараканы бегают.
Мы с тобою жизнь честно прожили и детей воспитали. Дай им бог здоровья, а жизненное счастье в ихних руках.
У меня Вова и Валера инженеры. Вова-то совсем седой. Я, было, испугалась: свихнется парень. День и ночь в работе, чертежи чертит. Похудел, почернел — два года какую-то самочислительную машинку измысливали.
Сделали машину — орден дали, снова за работу — весь кабинет дома бумагами да книгами завалил. Я его ругаю: «Поседел весь, а ведь и пятидесяти нет». Улыбается. «Седина, — говорит, — сейчас в моде. Главное, мама, сердцем не поседеть».
Поделиться книгой: