Свет мой

Свет мой

Андрюша

Целый день у Новиковых переполох, суета.

Вчера вечером получили телеграмму: встречайте девятого еду сыном доцент Грачева.

Новиковым — забота, деревне — удовольствие, бесплатное кино.

За последние два-три года и какие только люди не накатывали к Новиковым из Москвы! Толстые и тонкие, чинные и — без… Профессора, доктора всех степеней и званий. Все к Андрюше. А эта Грачиха уже в третий раз прилетает. Доцентша… А с виду, по одежке… баба бабой. Словно не из столицы великой, а из-под боку, из Головырина.

У баб наших по такому поводу — праздник нечаянный:

— Слыхали? Ирина Климовна приезжает.

— То-то я сон видела: иду по дороге, вижу — платок большой цветастый лежит…

— И чего Андрюшу мают? Чего им всем надоть?! Ему во второй раз на пенсию итить можно… Замучили человека…

— И и-и, бабоньки-девоньки, как подумаю — страшно мне становится: и как он, Андрюша, сто восемнадцать годков на себе носит?!

— Вот и издиют, чтоб узнать… Узнают, глядишь, и нам чего-нибудь перепадет. И мы — по сту лет жить будем.

— Жди… Жданка-то сопреет.

— Ждать да догонять — милое дело!

— Не-е, бабы, я при своем уме жить хочу и помереть при своем уме. А у него, у Андрюше нашего-то, ум как у дитя совсем…

— Это так. Находит на Андрюшу. Разберутся ученые люди. Не зря ведь такую даль ездят, хлеб едят…

— Ни черта твоя Грачиха не разберется. От бога сие…

— Ну-ну!

— Ага. Ей-бо, девки, врать не буду. Захожу по какой-то надобности к Новиковым, а дома — никого. Один Андрюша во дворе в песочнице играет. Глянула я на него и — обомлела: от лысинки его… золотой пар струится и колечко голубое вокруг головы плавает… будто кто накурил… Я сразу и смикитила: нашла божья благодать на Андрюшу, недаром он второй век живет… Я, конечно, к нему: «Андрюшенька, ласковей наш, богоданец, сделай мне какое-нибудь чудо, дело доброе али поворожи…

— Ты, Никифоровна, пришла бы ворожить к моему мужику. После получки у него тоже вокруг головы голубой туман и сияние… Он бы тебе все насказал-рассказал — и прошлое, и настоящее…

— Дальше-то что, Никифоровна?

— Вечно эта Тонька поперек дороги станет. Забыла уже о чем и говорила. Ага. Протянула я Андрюше руку, мол, поворожи, всю правду расскажи. А он засмеялся и положил в мою ладошку горсть песку. Вот, говорит, возьми, теть Надя, не вытечет твое счастье. Не вода. Я его снова пытать, а он все смеется и смеется: «Ты, теть Надя, деньги в кубышке не держи…» Вот те на! Откуда он знает?! Я испугалась: новая реформа денежная али дом погорит? Андрюша смотрит на меня, щурится… Ну… точь-в-точь домовой… маленький, седенький, а из глазенков-то его свет идет струистый, синий-синий… И страшно мне, и любопытно… Андрюша же все посмеивается: «Ты, мол, теть Надь, не сиди зазря на золотых яйцах. Ничего не высидишь. Ни орленка, ни цыпленка. Протухнут. Отдай деньги Саньке. Сыну…» Тут я крепко рассердилась. Кому? Сашке? Пьянчуге этому? Да он их разом пропьет! Да… А я всю жизнь копила… Всю жизнь по копеечке, по рублику собирала… Так, бабы, я расстроилась, что и говорить дальше не стала с Андрюшей. Ушла. А ночь не спится: все думаю… нет, не отдам, кровные мои… будто под сердцем греют… А нынче сон привиделся: взяла я мешок с деньгами и пошла на базар — хочу то белого бычка купить, то вороного коня… А денег жалко… Вдруг вижу: на петухе, на ограмадном, с коня будет, скачет Андрюша: «Покупай, — кричит, — тетка, петуха!» Проснулась — ку-ка-ре-ку-у! — во дворе моем. Выскочила: никак не пойму — сон ли, явь? Нет — кочет мой поет. Ах ты, кукарек подлый! В суп захотел?! Напугал до смерти… Опять думаю, опять мучаюсь… По мозгам туча ходит, а солнышка все нет. Только к утру взошло: надумала я все-таки, девки, купить машину. Вот! Ухлопала все сбережения на «Москвича». И — не зря, и — не каюсь. Сашка-то, сами видите теперь, третий месяц не пьет. Нельзя. За рулем. И забота ему есть радостная, и при деле хорошем…

— А чего Бугай-то к Андрюше прилип?

— Ветеринар-то?

— Ага. Профессор кислых щей…

— В скотине он толк понимает.

— Вот и пусть с ней и возится. А то — Андрюшу изучат. Ученый, дурак моченый… Пустили быка в церкву молиться, так он рогами апостолу Павлу глаз вышиб…

— Сказывают, Ирина Климовна лечила его…

— Бугая?! Отчего лечить-то? От сала лишнего?

— От этого… от им… им… по-научному не выговоришь… им…

— Да кому им-то?!

— Тьфу! Непонятливые какие… Потерял, значит, наш ветеринар… эту… как ее… энергию эту самую… как с бабой спать. Смеются еще. Не знаете, что ли? В школе, поди, все проходили. Беда с вами, девки: и телевизор смотрите, и газеты читаете, и все, как в лесу, молитесь на росу. Никакой в вас сексуальной грамотности нет…

— Ча-а-во-о?!

— Неужто, вылечился?

— А ты б, Кать, бугая-то проверила бы…

— Бугаиха проверит. Сама кого хочь грудями забодает.

— Климовна, говорят, с сыночком едет?

— Ни черта твоя Грачиха не разберется. Прошлым летом профессор приезжал. Буркин-Туркин. Знаменитый, говорят… с двумя фамилиями по свету ходит. Вот какой! Заслуженный-обслуженный…

Сидели бабы на бревнышке, что лежало на взбугорочке зеленом, болтали… Благо, день воскресный. И сороки неподалеку, на прясле березовом, крутились, стрекотали негромко, тоже судили-пересуживали между собой услышанное…

Николай Андреевич Новиков (сын Андрюши), высокий сухопарый старик, не слышал разговора на бревнышке, хотя — ворота распахни — и увидишь посиделку… У Николая Андреевича своя забота немалая — тут поленницу сложить приглядно, там, у гаража, побелить — подновить…

Баба Клава, его жена, невысокая полноватая старушка, хлопотала на кухне.

— Мам! — кричит через комнату на кухне Нина Николаевна. — Мам! Тесто посмотри! Взялось ли?

Баба Клава подходит к русской печи, встает на приступку, стаскивает с квашни одеяльце. «Ахти!» — восклицает она. Тесто мягкое, пышное, раздобревшее от хорошей опары и тепла, норовит через край квашни лезть. «Охолонь!» — шлепает по тесту ладошкой баба Клава. Не сильно, ласково, как, наверное, когда-то шлепала не зло под мягкое место своих детей. «Охолонь!» — и привычным голосом ворчит: «Посиди тут-ко ишо. Успешь белы косы распустить, пельмешек нарожать…»

— Мам! — снова сквозь фырканье холодильника и шум пылесоса прорезывается тонкий голос дочери. — Мам! Поспело?

— Как на Пасху! — громко отвечает баба Клава.

— Мам! — никак не угомонится Нина Николаевна. — Опару на борщ заквасила?

— Заквасила, заквасила, — добродушно сердится баба Клава, — до вечеру далеко — успеется…

Все при деле. Кот Наполеон и тот будто у зеркала сидит: намывает лапкой лучистую мордочку. Один он, Андрюша, лоботрясит. А лбом сколь ни тряси — все равно скучно, и в голове от этого комариный звон.

Ткнулся Андрюша к бабе Клаве: та сунула ему ватрушку, погладила по голове и отправила к Николаю во двор: мужикам, мол, неча делать тут, в бабьем закутке. Николай же дал ему метлу, а какая это работа — двор мести?! Вокруг ни соринки, ни золотинки. Пыль гонять из угла в угол?

Пошел Андрюша к Нине: там в комнате у нее зверь какой-то урчал. Посмотрел в приоткрытую дверь: на колесиках бегает голубая кастрюля с длинной черной шеей. Похожа на индюка. Сердитая и важная…

Вернулся Андрюша во двор, сел на крылечко и стал думать: хорошо бы этого железного индюка во двор выпустить — он бы мигом всю пыль подлизал… Обидно Андрюше: никто с ним сегодня не разговаривает… А главное — он никак не поймет — отчего в доме суета? Все как муравьи, туда-сюда бегают.

Стал Андрюша от скуки смотреть на небо… Облака походили на животных: лошадей, коров, овечек… Люди-великаны стояли неподвижно… У одного — нос картошкой, а губы толстые и малиновые, видно, пасся на земляничной полянке, теперь к реке поплыл — воды испить…

По-над лесом шла совсем черная-пречерная туча. Увидел ее Андрюша и привстал с крыльца: услышал, будто в ней, что в пустой бочке, камни кто перекатывает. Ощутил, как у него обмокли отчего-то ладони, лоб запотел, голову сдавило. А когда увидел, как из этой черной тучи на землю прыгают огненные змеи — страшно стало.

— Николай! — закричал Андрюша и показал на тучу.

Николай Андреевич бросил кисть в ведро, посмотрел на Андрюшу, потом в сторону леса.

— Стороной пронесет, — спокойно сказал он и потеребил один ус, рыжий от табака. — Ого! — в глазах восхищение. — Вот лупит! «Катюша» да и только… по всему фронту враз… — Николай Андреевич подошел к Андрюше, присел рядом, обнял за плечи.

— Такую бы тучку к нашей деревне причалить и привязать… — Серые глаза Николая Андреевича в задумчивом тумане. — Сколько было бы электричества… А? И дождик всегда свой, знай только дои… Когда-нибудь и такое будет. В космос уже пешком ходим… Ну иди в избу, — поднялся он, — вишь, прихолодало. Простынешь, да и нам некогда, извини. Вечером гостей встречать будем. Иди, отдохни у себя.

— Каких гостей? — радостно задохнулся Андрюша.

— Хороших, Андрюша, хороших.

— Рыжие? — не отставал Андрюша.

— Почему рыжие? — удивился Николай Андреевич. — Разве к нам рыжие приезжали?

— А Шурка? Конопатый… как лопата. Дрался все…

— Ну-ну… бывает. Вот жди… нового дружка, — чему-то усмехнулся Николай Андреевич.

…Туча уходила и уводила за собой облака. Небо быстро заткалось белой паутиной, солнце грело мягким спокойным теплом. Андрюша успокоился.

Ничего и никого он так не боялся, как грозы. Появление тучи рождало в нем непонятное беспокойство, страх. Темный воздух стискивал обручем голову, а в теле ощущал треск и боль, словно в нем рвались какие-то ниточки… Однажды он так напугался грозовой ночи, что спрятал голову под одеяло, зажмурил крепко-накрепко глаза, но все равно видел слепящий высверк молнии, чувствовал телом тупой удар грома, а потом вдруг явились перед ним, там в глуби его сознания, явились-проявились, будто старые пленки, странные и непонятные, но далеко знакомые видения, картины… словно он смотрел кино по телеку, кино для взрослых, в которых многое знакомо, но и непонятно. Он тогда закричал от страха и боли. Прибежала баба Клава, прижала его голову к своей мягкой теплой груди, и он сразу же успокоился, затих. Сквозь сонное забытье долго слышал ее ласковые слова и опять не мог понять: почему баба Клава называет его то Андрюшей, то тятей…

Андрюша (так звали его в семье и деревне), Андрей Карпович Новиков на стопятнадцатом году жизни впал в младенчество. Через полгода у него прорезались молочные зубы, и на совершенно лысой голове засеребрился ковыльный пушок. Дар речи дед Андрей не потерял, говорил хорошо, внятно, разумно. Все понимал в пределах шести-семилетнего мальчонки. Правда, иногда он говорил такое, что удивлял не только односельчан, но и ставил в тупик приезжих геронтологов.

В давних своих годах, в зрелом возрасте, Андрей Карпович славился силою, незлобивым характером, бескорыстием. Был он невысок, суховат, легок на подъем, любил поработать крепко, до устали. За последние тридцать лет незаметно для всех, постепенно усох, словно всегда и был на памяти деревни вот таким мужиком-недомерком, стариком-сморчком. Деревня любила Андрюшу. И никто никогда не сказал про него: вот, мол, старикан-таракан… из ума выжил, чужой век зажевал…

Совсем уж загордились Андрюшей, когда о нем пропечатано было в местной газете, а потом и — в «Известиях». Из разных мест стали приезжать светила науки и незнаменитые, но тоже интересные люди.

Местный же ветеринар Бугаенков ревниво и тяжело переживал наезды всяких специалистов из медицины к Андрюше. Сам он уже второй год чуть ли не ежедневно наведывался к Андрюше: проверял давление, щупал пульс, простукивал черным дегтярным пальцем спину, грудь… говорил с ним о том, о сем и потом долго и длинно что-то записывал.

— Феноменально! — восклицал ветеринар медным басом, захлопывая амбарную книгу. — Давление — восемьдесят на сто двадцать, пульс — семьдесят, сознание — ясное. — Ветеринар наклонял лобастую голову, сгонял на переносицу черные тучки бровей, пучил на Андрюшу бархатные коровьи глаза и продолжал вдохновенно разглагольствовать: — Происходит необыкновенная, я бы сказал, невероятная метаморфоза! Может быть, единственная в мире — метаморфоза высокоорганизованной материи. Мозга! — поднимал Бугаенков указательный черный палец. — Белый лист памяти наново заполняется азбукой жизни. И мы, — таранил увесистым животом слушателей ветеринар, — являемся свидетелями уникального действа природы… Она открывает нам тайну за семью печатями. Да! Наш достославный Андрей Карпович снова, во второй раз, возвращается на новый виток жизни. Это подтверждается моими научными наблюдениями и изысканиями. Вот! — Ветеринар высоко поднимал над головой большую амбарную книгу. — Вот тут все зафиксировано день за днем и все точки поставлены. — От волнения голос Бугаенкова срывался на более высокую струну. — Я думаю… может быть, наш праотец проживет до двухсот пятидесяти лет! А этим, — он кивнул в сторону дома Новиковых, — этим заезжим грекам я могу свой фундаментальный труд подарить безгонорарно, так сказать, понимая текущий момент и важность медицинского эксперимента!

— Смотри… какой добрый… — Федька Драндулет тут как тут, что сорока. Никогда он не пропустит ни свадьбы, ни похорон, никакого другого события в деревне. — Ну ты загнул, — презрительно гнусавил Федька. — Двести пятьдесять лет! Загнул и — не разогнуть в кузне. Еще б ломом подпоясался… тогда бы поверил… Придумал тоже… метаморфозу какую-то… Хреновина эта твоя роза в морозе, хреновина на постном масле! Понял?!

Драндулет с утра «под мухой». Ему за тридцать. Бородой всю грудь затуманил и волосы отпустил до плеч: не поймешь, то ли в попа играет (но тут, как говорят, ума не хватает), то ли так уж по нынешней непонятной моде… Большеголов, телом не хил, но нет в нем достоинства, упора… В глазах — мутность, вода ржавая, и весь он какой-то мятый-перемятый, жеваный-изжеваный, вчерашний… стираный-перестиранный, выжим… ни кола у него, ни двора, ни семьи, ни дела в руках… Так… шатай-болтай. Даже имени не нажил. Драндулет и — все.

Федька сбил кожаную кепочку на глаза, сплюнул под ноги:

— Что ты понимаешь в этом деле, гинеколог кобылий? Тут профессора из Москвы мозги свои на триста восемьдесят вольт включали и то — темнит где-то… А ты с поганой образиной в храм науки лезешь. Шел бы лучше к быкам своим — хвосты крутить. — Драндулет прищуривал желтый совиный глаз.

Ветеринар и глазом не моргнул, и ухом не повел — не удостоил Драндулета ни словом, ни взглядом, будто там, где он стоял, — пустое место.

— А ты чего? — обращался тогда Драндулет к Андрюше. — Кролик, че ли? Мышка подопытная? Лягуха-квакуха? Неужто это человек?! — Палец Драндулета штыком направлен на ветеринара. — Ему б только сливки снять, шерсть — с овцы… Эх, Андрюха! Пошли-ка со мной — угощаю! Выпьем водочки, поговорим… Вот это будет научный эксперимент! Пошли…

Драндулет еще долго куражился, выпендривался… такой человек этот Федька. И не поймешь — то ли ушибленный жизнью, то ли обойденный ею…

Измаялся от ожидания гостей Андрюша. Ходил-ходил и прикорнул на старой ольховой колоде во дворе. Проснулся — в постели. «Уйду за реку-у! Дорогу моряку-у!» — бесшабашно кричал петух за окном. Андрюша оделся. Все в доме спали. У дверей комнаты Нины Андрюша остановился и попытался тихонько приоткрыть их, пройти и посмотреть на спящих гостей: тут должны ночевать они. «Не-е трон-нь», — противным сонным голосом заскрипела дверь. Андрюша оставил ее в покое и вышел на крылечко.

Легкая розовая заря застенчиво поднималась над лесом. Было прохладно, тихо. Из-под крыльца вышел кот Наполеон и положил к ногам Андрюши полуживую мышь. «Спасибо», — засмеялся Андрюша и выбросил ее в огород. Кот фыркнул и полез на чердак. За спиной Андрюши кто-то засопел. Андрюша обернулся: перед ним стоял мальчик лет пяти, очень чистенький, розовенький, кудрявенький… то ли на поросеночка походил, то ли на барашка.

— Тебя как звать? — бесцеремонно ткнул мальчик пальцем в его живот.

— Андрюшей…

— Ты? Андрюша?! — Он выставил ногу, точно собирался напасть на Андрюшу. — Ха-ха-ха! Черт ты! Лысый черт! — засмеялся мальчик и спрыгнул с крыльца. — Леший! Леший! Домовой! — дразнился и прыскал смехом мальчик.

Андрюша хотел обидеться, но мальчик в такой замечательной матроске, золотокудрый, смешливый… нравился ему. Все же этот мальчик — гость.

— Я с луны упал, — сказал Андрюша тихо и таинственно.

— Отку-уда-а?! — в изумлении мальчик перестал скакать.

— Не с верблюда. С луны, — твердо повторил Андрюша и показал на лопухи у огорода. — Сюда шлепнулся.

— Не разбился? — рот у мальчика от удивления не закрывался.

— А я на одуване приземлился, — не моргнул и глазом Андрюша.

— На каком таком одуване? — мальчик смотрел на Андрюшу дружелюбно и с уважением.

— На большом одуване, как на парашюте Там, на луне, — махнул он рукой в небо, — вот такие одуванчики растут! Большие. Сорвешь и — лети куда надо.

— А где твой парашют? — хитро прищурился мальчик.

— На чердаке, — невозмутимо врал Андрюша.

— Здесь? — побежал мальчик к лестнице. — Полезем? — от волнения его уши порозовели.

— Нельзя, — как бы угнетенно вздохнул Андрюша. — Кот Наполеон сторожит, серди…

«Мяу-у!» — душераздирающе раздалось над ними. Кот Наполеон — взъерошенный, в саже и пухе, с глазами, полными зеленого страха, — одним махом взлетел на самый верх крыши…

После обеда Андрюша и Сергунчик (так звали мальчика), крепко взявшись за руки, отправились деревню смотреть.

Баба Клава строго напутствовала: