Клуб любителей фантастики, 2004

— Что же делать? Он меня убьет, да?

Легко надавил ей на глазные яблоки, закрывая веки, уложил на диван, укрыл пледом.

— Спи. Я что-нибудь придумаю.

Серая тень скользнула мимо ворот ярко освещенного в ночи загородного особняка. Метнулась к неприметной металлической дверце в густых кустах, откуда хозяин выпускал обычно своих девиц. Сегодня девицы еще не ушли, дверь была обесточена. Можно легко пробраться внутрь, имея дубликаты ключей.

Камеры… Крупный серый зверь на брюхе подобрался к мусорному бачку, загремел крышкой. Караульные собаки взла-яли было коротко на непрошеного гостя и разбежались, поскуливая по-щенячьи, со вздыбленной шерстью. Хриплое, грозное, на грани слышимости, ворчанье быстро остудило их боевой пыл.

Хронометраж передвижения охраны. Вот они все, как на ладони. Здоровые, сытые, громко смеются, курят, переговариваются. Спасибо хозяину — дурачков нанял. Сегодня убивать никого не придется.

Скользнуть в полуподвальное кухонное окно. Повара в такую теплынь не стали закрывать фрамугу на ночь.

Подобные наводки им давали в его прошлой жизни на случай непредвиденных обстоятельств. 1де можно взять валюту: марки, фунты, доллары. Где оружие и новые документы. Все планы, коды доступа, системы охраны вбивались в память намертво.

Разумеется, это был огромный риск. Он мог засветиться перед теми, кого так тщательно избегал. Любое подобное местечко было на примете, за ним велось как минимум двойное наблюдение. Обычных людей он не боялся. Но если засекут свои… об этом думать сейчас не хотелось.

Втяжные когти-отмычки, подвижные, похожие на обезьяньи пальцы (с той лишь разницей, что большой палец на «руке» не противопоставлялся остальным — это снизило бы скорость бега) и мощный вживленный нейрокомпьютер сделали свое дело. Тяжелая полуметровая дверь подземного хранилища неохотно подалась и медленно распахнулась ему навстречу. До общей тревоги — четыре минуты сорок пять секунд.

Большой волк с широкой грудью и желтыми глазами не очень умело, но достаточно быстро стал перекладывать в заплечный холщовый ранец пачки серовато-зеленых купюр в банковской упаковке. Доложил сверху два комплекта документов, запаянных в целлофан, затянул горловину увесистого мешочка, звериным движением (как барана) вскинул его себе на спину и бесшумно заскользил по безлюдным коридорам…

Зверь вылетел на ярко иллюминированную лужайку перед домом и стелющимся наметом преодолел немалое расстояние до трехметрового кирпичного забора. Не касаясь усеянного битым стеклом верха, перемахнул через преграду и растаял в ночной лесополосе.

Надрывно, по-волчьи, завыла ему вслед одинокая сирена. Прибалдевшие охранники терли глаза. Скулящие кавказские овчарки, обученные на раз давить людей и зверей, в поисках защиты жались к ногам хозяев, а потом вздернули морды и завыли, вторя тоскливой сирене.

Встреча была обставлена в классике жанра. Просторный бетонный подвал. Несколько машин в углу. Высвеченный фарами круг в центре. Володя со своим холщовым мешочком выглядел почти комично супротив амбалов с увесистыми кобурами под пиджаками.

Юля ждала у подруги.

Парень на пружинящих ногах прошел вперед, не переступая, однако, границу света и тьмы.

— Я принес деньги!

От машин отделилось несколько фигур. Серебристая шевелюра царственной походкой пронесена была в центр светлого круга. Один холуй расставил складной столик и стульчик. Второй уселся, достал из чемоданчика машинку для счета денег, аппаратик для проверки подлинности купюр и замер с ехидной улыбочкой на губах.

— Я принес сто тысяч, Константин Евграфович, — шагнув вперед, повторил Володя.

— Ну да? — басовито удивился седой хохмач. — Давай тогда их посчитаем, друже, а то вдруг ты их всю ночь рисовал?

Зашуршала машинка, щелкнул аппаратик.

— Все без обмана. Здесь я доволен. Только вот видишь, какая неувязочка вышла… За это время ведь проценты на денежки набежали!

Казалось, Володя даже не удивился. Хотя ни о чем таком речи прежде не заходило.

— Сколько?

— Я не злой. По любви по дружбе, минус сексуальные услуги… в общем, насчитываю вам десять процентов.

Володя молча вынул из сумки еще несколько пачек. Холуй за столиком удивленно зыркнул на хозяина, но тотчас потупился под его злобным взглядом. Снова зашуршала машинка.

— Надо же, и тут ты угадал! Хвалю, хвалю!.. Ну а мой моральный ущерб?

— Сколько?

— Да что ты все заладил: сколько, сколько? Других слов не выучил, что ли? Мы же как люди разговариваем. Боль души моей сколько стоит? Во что ее оценить? Двадцать.

Новые пачки словно сами по себе вынырнули из мешочка.

— Дока, во всех делах дока! Прямо хоть на работу бери к себе. Да ведь не в одних деньгах дело. Главное в нашем бизнесе — уважение. А если все от меня за деньги уворачиваться начнут, уважение недолго и потерять. От меня еще никто без наказания не уходил… Короче, пацаны мои с тобой поговорить хотят. Не я, не я. Я ни на чем не настаивал. Но шибко им за диду свово обидно. Горячие они у меня. Сорвиголовы просто. Так что оставшиеся денежки ты им отдай, а сам поворачивайся лицом к стенке. Разговор будет недолгий, но серьезный. А я пойду, пожалуй. Мне еще Юльку-подлянку поучить трэба. А ты мне понравился. Оклемаешься — в гости заходи, чайку попьем…

Боевые рефлексы опередили записных каратистов, УЗИ и «Беретты». В мозг ворвались и загремели звуки, ранее казавшиеся шорохами. Зрение стало черно-белым, глаза легко различали малейшие нюансы движений — вплоть до мышечной дрожи. Запахи окунули его в океан новой информации, словно распахнулась другая Вселенная. Мир вокруг как бы замер, испуганно притих. Люди задвигались медленней, будто погруженные в масло.

Серая тварь метнулась в сторону холуя, который неспешно, словно в замедленной съемке, вытаскивал из-под полы автомат. Пятисантиметровые клыки сомкнулись на горле, распороли сонные артерии, вырвали глотку. Из тяжело падающего могучего тела фонтаном ударила алая, остро пахнущая кровь, забрызгав столик с деньгами, белые рубашки телохранителей, серебристые волосы их хозяина.

Кассир с чемоданчиком открыл рот, чтобы закричать, но не успел, завалился на бок со сломанной шеей. Жуткая бестия обрушилась на врагов подобно смерчу и заметалась в стае обезумевших приматов, сея смерть. Неуловимая тварь видела летящие в нее пули и с лающим смехом увертывалась от них. Чьи-то руки пытались схватить взбесившегося берсерка, ноги — ударить его. Но с таким же успехом они могли ловить и колотить торнадо…

Константин Евграфович еще в самом начале побоища уловил, откуда дует легкий ураганный ветерок, и резво зарысил к машинам. Трясущимися руками он рванул на себя непослушную дверцу, рухнул на сиденье и долго не мог попасть ключом в зажигание. Наконец, он повернул ключ и вперился глазами в лобовое стекло, стараясь не смотреть туда, где раздавались единичные выстрелы, вопли, стоны и хрипы умирающих.

— Ведь знал же, что не чисто здесь, — бормотал он себе под нос. — Все жадность, жадность проклятущая. Одолела тебя совсем, Евграфыч.

Звериная харя в кровавой пене сунулась в стекло.

— Отхррой! — из-за неподходящей артикуляции обрывки фраз звучали особенно зловеще.

— Сейчас-сейчас! — стекло с легким жужжанием поползло вниз, и в морду твари уставилось смертно-черное дуло автомата.

Константин Евграфович зажмурил глаза, раздалась длинная очередь, автомат запрыгал у него в руках. Когда он открыл глаза снова, волчара, улыбаясь от уха до уха, чинно сидел рядом с машиной, обвив лапы хвостом.

— Отхррой!

Евграфыч понял, что третьей команды не будет. Дверца распахнулась, восьмидесятикилограммовый слиток стальных мускулов влетел в салон, придавил на откинувшемся сиденье, зловонно дохнул в лицо:

— Прросил — не тррогай!

— А че ты взъелся, мужик, че ты взъелся?! — попробовал приподняться навстречу Евграфыч. — Мы тебя убивать не хотели, калечить не хотели. Так, попугали, постукали маленько и отпустили бы. На бабки поставили — все чин-чинарем. Без обид, работа такая. А ты вон сколько народу положил! За что? Ведь среди них семейных половина. Они, что ли, виноваты, что дядя «первый президент» производство развалил? А ты еще врал: «не дерусь я, не дерусь»!

— Я не вррал, я не деррусь, — отвел глаза в сторону волк. — Я убиваю. Нельзя меня пугать. Врредно это. Для здорровья.

— А со мной, со старым человеком, чего наделал? Ты обгаженные пятьсот долларов видел когда-нибудь? Нет? Ну, так посмотри — на мне они надетые.

Из горла Евграфыча раздались булькающие звуки — он смеялся. Побежденный волк под победившим. Жизнь свою он прожил, как хотел. Под пулями бывал не раз, а под прицелом — едва ли не каждый день. И теперь смеялся над смертью, ожидая естественной и быстрой развязки.

— А ловко ты нас… разделал. Как на скотобойне. Где ж я теперь новую команду набирать буду? Ты ведь ко мне работать не пойдешь?

Волк мотнул головой: «Не пойду!»

— А че? Круто было бы. Ни у кого нет, а у меня — есть. В цене сойдемся. Это я только с чужими жадный. Подумал бы, а? Ну, на нет и суда присяжных нет. Так что ж ты со мной делать собираешься? Убьешь? Или отпустишь? Не хватит ли смертей на сегодня? Ты как, свой план по валу выполнил уже?

Волк глухо заворчал. Евграфыч понял, что побеждает, и засмеялся снова:

— А ты не ешь меня, серый волк. Мабуть, я тебе еще пригожусь.

— Напрример?

— А я все про всех знаю, все умею, все достать могу и всех достать могу тоже. Информация — мой бизнес. Регулирую финансовые потоки в сфере социально направленных инновационных технологий. Просек? Не бери в голову — я сам не просекаю. Хочешь, узнаю про тебя такое, чего ты и сам не знаешь?

Волк вздрогнул и спрыгнул с поверженного врага.

— Ага, заело. Хочешь, значит. Ну ладно, Евграфыч ягодицами потрясет. Самому интересно, на каком заводе таких трансформеров выпускают…

— Смотрри! — угрожающе рыкнул волкодлак. — Пррого-ворришься прро меня — в Афррике найду. Стррашно ум-ррешь, нехоррошо.

— Ну, я не олигарх, а ты не генпрокурор, чтоб нам с тобой в международные прятки играть. Слово за слово.

— Тррогай черрез полчаса…

— Понял, понял, — с облегчением вздохнул Евграфыч, сознавая, что самое страшное уже позади. — Диду старий, глухий. Ничого не бачит. Ничого не розумиет. В штаны наложив и все вже враз позабув…

— Ох, и наделал ты мне работы, парень, — бормотал он себе под нос, выжидая положенное время. — Бригаду вызывать, штаны мои стирать, трупы прибирать. Ох, заботушки.

Легкими прыжками тварь понеслась к светлому пятну выхода, весело подвывая на ходу.

Они валялись на широченной кровати. За окном плескалось пресное море-водохранилище. Редкие рыбацкие лодки на горизонте. Отдельный охотничий домик-люкс. Прислуга-невидимка. Ящик мартини «бьянко». Бочонок оливок. Акульи плавники в белом соусе. Счастье по Юлии Иннокентьевне.

— Знаешь, я ведь из деревни сама-то, — подвыпившую Юлию изрядно понесло. — Из Дубровки — смешно, правда? «Хто заказывал такси на Дубровку?» Так и прохохотала всю жизнь. Нас ведь пятеро в семье было. Двое мертвые уже. Сестра от спирта сгорела — на десять лет меня старше. Брат повесился… А я решила — нет. Я не такая! У меня-то как раз все будет! Дом, машина, дача — для отдыха, не для пахоты. Домработницу хочу, чтобы ей указывать, где плохо пыль протерла. Брильянтов хочу — чтоб все полопались от зависти. Счастья хочу! И… тебя! Ты ведь будешь со мной?

Он, абсолютно трезвый, осторожно раздвинул липкие женские руки:

— Мне хорошо с тобой, Юля. Так хорошо, как, может быть, ни с кем больше. Но нельзя нам быть вместе.

— Как?! Ты меня не любишь? После всего, что я для тебя сделала?

— Я… очень привязался к тебе. А это опасно. В первую очередь, для тебя. Я — одинокий волк. Такая моя жизнь.

— О! Я тоже по натуре волчица. И стррашно одинокая! Давай жить одной стаей — ты и я! А? Ты будешь мой телохранитель. как пес верный, а я — твоя госпожа и королева!

И она повалила его в горячий влажный туман.

— Почему ты мне ничего о себе не рассказываешь? А? Я все хочу о тебе знать!

— Да что рассказывать? Все как у всех. Школа, армия, работа. Родители умерли, семьи нет. Не был, не состоял, не привлекался.

— Да? А почему ты тогда такой… не такой? А, я знаю! Она тебя не дождалась, да?

Он запрокинул голову в лающем смехе. Да, она его не дождалась.

Его работа.

Их не было нигде. Ни в документах, ни в файлах, ни на картах, ни в воздухе, ни на земле. Постоянной точки дислокации — нет. Непосредственного начальства — нет. Штаба — нет. Дисциплины — нет.

Отряд специального назначения «Строитель» (похихикал, наверное, вволю какой-то штабной умник). То и дело перебрасывают с места на место. Оружия не полагается, как в стройбате. Потертая форма, поношенные ботинки. Несколько бригад, сменяя одна другую, по два часа в день месили раствор или выкладывали никому ненужную кривую стенку. Остальные — отсыпались перед ночными тренингами. Со стороны — сборище штрафников и шалаболов.

На самом деле — спецподразделение для диверсионно-подрывной работы в глубоком тылу противника. Состоящее, в подавляющем большинстве, из ликантропов. Волкодлаки, вервольфы, оборотни — их честили по-разному, одинаково не любя в разных этнических группах.

18-19-летних призывников тестировали на специальном оборудовании, выявляя резервные способности. Затем в условиях запредельного стресса обучали проявлять скрытые до того возможности, применять только по делу, приручать свои инстинкты, подминать звериную сущность под себя.

Жесточайшие тренировки. Голод. Холод. Выживание в любых условиях при любой степени повреждения организма (исключая разве что отсечение головы или разрывание сердца). Медитативная регенерация. Направленный тотемизм. Болезненные операции. Атрофия болевых рецепторов. Атрофия души…

И в результате — совершенная боевая машина. Железные мускулы и молниеносная реакция. Стая — как единый бойцовский организм.

Боевые рейды в горы, в пустыни, джунгли, саванны. Выброс — иногда за сотни километров от цели. Просачивание в зону «специнтереса». Мгновенный разгром противника. И тишайший отход по одиночке.

Житье на подножном корму. Охота. Ночевки в дуплах, пещерах, берлогах, норах. Шарахающееся в ужасе зверье. Никаких следов. Никаких документов. Никаких привязанностей. Преданность и любовь — только стае. Агрессия на своих — жесткое табу…

Как он обрадовался, обнаружив, что рядом с ним на задание бегут его братья: родной брат Максим и двоюродный — Василий. Оказывается, в их семье эта аномалия встречалась довольно часто. По бокам его страховали два надежнейших боевых аппарата, чудо психотронной, медицинской, военной и прочей техники. Могучие, быстрые, неуязвимые. Почти неуязвимые.

Брат Вася не вернулся из Южных гор первым из семьи. Не вышел в условное время в точку сбора. Они с Максимом порывались его искать. Их усыпили и переправили в родимую тайгу.

Брат Максим получил серебряную пулю в голову и осиновый кол в сердце от суеверных крестьян глухой деревушки в Центральной Европе. В сердце цивилизации издревле учились общаться с нечистью, плодившейся в старых горах. Когда они сумели получить назад тело (последствия рейда в прессе списали на локальное землетрясение и лавину), кожа Максима, сожженная святой водой, слезала рваными клочьями.

С того времени Владимир, перекинувшись волком, стал часто убегать далеко в тайгу гонять лосей с дикими собратьями и выть на луну. Когда же в отряде стали появляться первые девчонки, не выдержал, решил бежать.

На задании в Южной Азии он выгрыз свой передатчик, глухо подвывая, выдрал антенну из черепа и долгих две недели, пока подживали раны, отлеживался в сыром полумраке тропического леса. В зеленом аду раны загноились и долго болели.

Что случилось особенного? Погиб очередной «боец невидимого фронта». Не вышел в точку сбора. Утонул в болоте. Сгорел в напалме. Забит до смерти осиновыми кольями. Словил серебряный кинжал. Отравлен чесночным газом. Мало ли что…

Много. Много чего пришлось вынести. Долгими месяцами пробираться на северо-запад. Проникнуть в пресловутое «подбрюшье» России, проползти в горячую точку. Дождаться подходящего боя, снять с убитого парнишки прошитую осколками форму, надеть ее, не морщась от запаха крови и предсмертного пота. Перетерпеть госпиталь и комиссование. Пошагово постепенно приучать себя к мирной человеческой жизни. Найти работу. Полюбить детей. Добиться их доверия.

И все к чертям собачьим. Из-за одной вертлявой сучки.

Но он так долго был один. Но ее повадки так напоминают…