Помоги проекту - поделись книгой:
— У нас, — поморщившись, поправил меня Ярослав.
— Ну да, у нас, — согласился я. — Итак, у нас сравнительно развитая э-э… база. Водопровод, канализация, компьютеры и прочее. А там — крестьяне пашут землю, собирают урожай. То, что у них компы стоят, ничего не меняет. Ведут они себя так, как будто они живут в средние века.
— А что они должны делать?
Этот вопрос меня несколько обескуражил. Действительно, а что они должны делать?
— Ну может быть, — неуверенно протянул я. — Стремиться к какой-то другой жизни…
— Ну-ну, — подбодрил меня собеседник, разливая остатки водки. — Какой другой?
— Более насыщенной, что ли, — не сумел я подобрать другой, более подходящий термин.
— Ну про «насыщенность», — с легкой издевкой выделил Ярослав, — так лучше и не заикаться. Чего бы хорошего, а этой «насыщенности» у них хватает. И вообще, а чем плоха их жизнь? Работают — потому что не могут не работать. Отдыхают. В конце концов, детей рожают. Что в этом плохого?
— А им не скучно?
— Олежек, не забывай одну вещь. Простую, как вот эта рюмка. Те, кто пашет и сеет, вольны были выбрать тот образ жизни, который им подходит. Ты, чьих детей учишь?
— Думаю, крестьянских, — предположил я.
— Правильно. Дети учатся в школе, потом поступают в вузы. А дальше? Работают в банках, университетах, на заводах, в мэриях всяких. Легче сказать — где их нет… Но большинство возвращаются. Понимаешь, их эта жизнь очень устраивает. Но что еще скажу… Многие из тех, кто крестьянствует сейчас, — ровесники Пушкина.
Я посмотрел на Ярослава и захлопал глазами.
Собеседник, несколько наслаждаясь моим изумлением, хмыкнул:
— А что такого? Кое-кто уходил, когда крепостное право отменили. Потом обратно пришел. И сейчас — кто хочет — пожалуйста. Никто не неволит.
— А эти… Банкиры и прочие?
— А что прочие? Они всё равно — наши. Думаешь, для кого они деньги зарабатывают? Мы же не натуральным хозяйством живем, заметил?
— Еще бы не заметить, — усмехнулся я и спросил: — А бывали случаи, когда уходили и не возвращались?
— Были, — кивнул Ярослав. — Правда, последний раз было… да уж лет семьдесят назад. Во время Великой Отечественной. Ушли почти все. А вот вернулось — меньше половины. Те, кто в живых остался. И я в том числе.
— Ты воевал в Великую Отечественную? — удивленно протянул я.
— А почему я не должен был воевать? — обиделся Ярослав.
— Да нет, что ты! — попытался я сгладить ситуацию. — Просто, думаю, а когда это ты успел?
— С июля сорок первого по сентябрь сорок пятого. Майор, между прочем. Или, — улыбнулся он, — согласно Указу Президента о присвоении званий ветеранам — подполковник в отставке.
— Подожди, сколько же тебе лет?
— Мне восемьдесят семь. А если точнее, то уже восемьдесят семь с половиной.
— Скока-скока? — захлопал я глазами.
— Повторяю для особо глухих, — раздельно и четко произнес Ярослав, не понимая моего недоумения. — Мне — восемьдесят семь лет. А выгляжу… Хм. Никогда не задумывался. А опять забываю, что там, у вас, люди старятся раньше…
— Подожди. Если тебе за восемьдесят, то сколько же лет Борису?
— А кто его знает. Я не интересовался. Может, двести. А может и пятьсот. Спроси.
Может, спрошу. Но меня сейчас заинтересовало другое:
— У вас что — своей войны мало? Я пока мало чего понимаю, но судя по всему — вы из войн не выходите.
Я вспомнил кладбище, мимо которого мы бегали. Как-то Ярослав обмолвился, что хоронят тут часто… А Цитадель, она от врагов поставлена. Только вот, от каких именно, мне до сих пор не объяснили.
— Если бы Отечественную войну проиграли, то никому не понадобилась бы наша Цитадель. Поэтому и пошли. Здесь мы тогда потеряли почти все. От двадцати пяти крепостей — только наша Цитадель осталась. Но выстояли. Отстраивались, врага выбивали. Из прежних крепостей только пять восстановили. Людей почти не оставалось. Спасло то, что в сорок четвертом в Грязовце лагерь устроили. Вначале там только немцы да поляки были. Те сидели ровно. Нам от них никакого проку не было. Ну а потом, когда военнопленных начали возвращать домой, в их лагеря своих арестантов стали помещать. А наши-то зеки сбегали и группами и поодиночке. Те, кто понастырней — сюда сами попали. Брясло в лесу полгода просидел, пока к нам не попал.
— Мышей ловил? — вспомнил я уроки выживания.
— По деревням подворовывал. Борис его у вдовой солдатки увел — еле отбил. Но пришлось отдавать, а иначе бы другие нашли да срок добавили. Ну и бабе заодно.
— Вот гад, — искренне возмутился я. — А мне-то как заливал! Мыши… Вкусно, мол!
— Ну почему же заливал? — укоризненно посмотрел на меня Ярослав. — В лагерях-то ему не сладко приходилось. Ему десять лет вломили за то, что в окружение попал, а документы не сохранил.
Мне стало стыдно. Вспомнил знакомых лагерников сталинской поры, которые рассказывали о мерзлых или сгнивших тушах лошадей, считавшихся деликатесом, о людоедстве. И как-то не пришло на ум, что Брясло годился мне в отцы, а то и в деды.
— Ладно, не терзайся. Все в прошлом. Кое-кого Борис у охраны откупал. С хлебом-то и у конвоя плохо было. Менял — десять пудов на человека. В сорок седьмом — помнишь, что творилось? А, откуда ты можешь помнить… В те годы — полпуда за душу шло. Начальству лагерному пришлось срочно эпидемию придумать — почти половина лагеря ушла!
Я невольно притих. Сколько еще открытий мне предстоит сделать? По сути, я до сих пор не знаю — что такое «Цитадель». Для чего она нужна. От каких врагов бережет наш гарнизон мой мир? Но вместо этого задал майору-фронтовику совсем другой вопрос: Скажи, а как там было, на войне?
— Страшно там было, — честно ответил Ярослав. — Сначала — страшно от того, что могут убить, а потом мне было страшно от того, что начал привыкать к этому страху.
— А еще… — начал я, но отставной майор меня перебил:
— Ты домой хочешь? К жене, к дочке?
Так, сразу, на этот вопрос я ответить не мог. Конечно, ужасно хотелось домой. А еще — ужасно хотелось остаться.
— Не хочется терять этот мир…
— А кто тебе сказал, что ты его потеряешь? — удивился вождь. — Теперь ты от него, этого мира, уже никуда не денешься. Ты можешь вернуться к нам в любой момент. Если один раз прошел, то и впредь получится.
— С семьей? — обрадованно спросил я.
— Вот этого не знаю. Это зависит от девушек твоих.
— Это как?
— Так же, как с тобой. Пропустят — будешь жить с семьей. Не пропустят, увы и ах. Чтобы сюда попасть, нужно либо очень захотеть, либо чем-то удивить. Тебя, например, пропустили.
— А ты ведь тогда говорил, что я попал случайно?
— Случайно ничего не бывает. Ты должен был либо сразу проход найти, либо никогда. Мы за тобой наблюдали. Проход не нашел. Ну думаем, скоро парень уберется. Не убирается. Тогда и решили тебя подтолкнуть.
— Это когда собаками травили и продукты сперли? — укоризненно произнес я.
— Ну да, — подтвердил Ярослав без малейшего угрызения совести. — Ты так говоришь, словно мы тебя на льдине оставили. А тут до шоссе и идти-то всего ничего. Намеков не понял или гордость взыграла? Уперся рогом да дрянь всякую принялся есть, а потом еще и ногу зашиб. Машке тебя жалко стало. Говорит — молодой еще, дочка-умница растет.
— А это откуда узнали?
— Узнали, — откинул назад голову Ярослав. — Не весть какая тайна. Из-за дочки и нам тебя стало жалко. Ну думаем, надо попробовать — втащить на своем горбу. Вдруг не застрянешь?
— На носилках, — уточнил я, хотя и сам не знал — на чем меня тащили.
— А хоть бы и на носилках. Подумали — что мы теряем? Мы-то бы в любом случае прошли, а ты бы мог застрять. Даже не застрять, а так, раствориться… Но повезло…
— Значит, мог бы раствориться? — загрустил вдруг я.
— Мог, — спокойно отозвался Ярослав. — Не ты первый, кого мы без сознания проносили. Но обычно они застревали, а двое — те просто растворились. После второго случая перестали вносить. Сюда человек на своих ногах и в здравом уме войти должен. Ну а тебе уже терять было нечего — двустороннее воспаление легких. День-два — и никакой пенициллин не спас бы. Только не кричи сейчас — что оно, мол, по вашей же милости и было. Согласен — по нашей. Ну и что? Обижаешься?
— Даже не думаю, — совершенно искренне ответил я. — Действительно, — кто меня сюда звал? Ты ведь это хотел сказать?
— Обижаешься, — утвердительно повторил Ярослав.
— Да нет, правда, не обижаюсь. Просто, стало как-то… — не договорил я, пытаясь подобрать нужное слово.
— Противно! — договорил за меня отставной майор. — И знаешь, ты прав. Мне самому иногда становится противно за то, что я делаю. Только — это все эмоции. Давай исходить из того, что ты — жив и здоров. И, уж коль скоро ты здесь, то теперь ты один из нас. А это, поверь мне, не так и мало.
— Надеюсь, попал не в масонскую ложу, — попытался я вернуть себе настроение не особо удачной шуткой.
— Масоны, дружище, по сравнению с нами — тьфу!
— А госбезопасность?
— Вот это уже серьезнее, но…
Ярослав сделал многозначительную паузу, в ходе которой он слазил в письменный стол и вытащил на свет божий не очень толстую папку.
Унгерн «выцепил» меня, когда я подходил к КОНТОРЕ. Господин полковник не спеша прогуливался в скверике, из которого какая-то добрая душа убрала все скамейки.
— Здравия желаю, — дурашливо поприветствовал я начальство.
— Здоровей видали, — в тон мне отозвался шеф.
— А что это вы тут?
— Вас жду, Олег Васильевич. Есть новости…
— Которые, лучше узнавать на улице, — продолжил я, а Унгерн кивнул, довольный, что не нужно объяснять про «глаза» и «уши», поджидающие московских начальников в провинциальных кабинетах.
— Значит, новости плохие, — резюмировал я. — Неужели «турне» отменили?
— Да нет, с этим-то все в порядке, — двинул полковник бровью.
— Урезают командировочные расходы? — забеспокоился я, прикидывая — не заставят ли возвращать аванс.
— Нет, не это, — засмеялся начальник. — То, что выдано и обещано, все в силе. Подумайте еще.
— Попробуем мыслить логически, — сделал я умный вид. — Если шеф начинает «выгуливать» подчиненного, он хочет ему сообщить что-то важное. Единственное, что остается — моя миссия кем-то раскрыта.
— Теперь правильно, — кивнул Виктор Витальевич. — Сегодня ночью кто-то забрался в сейф и вытащил все материалы.
— Неужели мои расписки? — помертвел я.
— Олег Васильевич, да кому они нужны? — укоризненно покачал головой шеф. — Вы же не депутат Госдумы, да и кому это сейчас надо? «Сексоты» журналистам были интересны в начале девяностых. Теперь близость к определенным структурам добавляет романтики. Да и скажу вам по секрету, расписки агентов я в чужих сейфах не храню. Правда, — посерьезнел полковник, — пропало еще ваше личное дело.
— Весело, — совсем не весело хмыкнул я.
— В деле не было ничего, чего нельзя узнать в отделе кадров — когда, родился, где крестился. Список публикаций. Вот и все.
— А компромат? Неужели у вас на меня компромата не было? Не поверю!
— А что вы считаете компроматом? Фотографии с голыми девками? Заявления изнасилованных студенток? Объяснительные из-за пьяных прогулов? Взятки?
— Ну такого быть не должно, — повеселел я. — Взяток не беру, потому что никто не дает. По девкам не шляюсь — на них деньги нужны. Объяснительных не писал, потому что никто не просил. Да и на фоне некоторых, которые неделями «квасят», я просто трезвенник. Чист, аки голубь.
— Эх, голубь вы мой, сизокрылый… Было бы нужно — нашлись бы и девки, и школьницы. А на вас компромат найти — так это, как два пальца… э-э… на два умножить. Вы же следователем работали — думаете «хвостов» не оставили?
— Еще каких, — нехотя согласился я. — Кто из следователей подписи на «глухарях» не подрисовывал? А если поискать — так и другое сыщется.
— Например, что вы впечатали в обвинение дополнительную статью и не предупредили об этом подследственного, — почти весело закончил список моих прегрешений полковник.
— Было, — повел я плечами. — А я и не отпирался. Предъявлять было некогда, дело в суд шло. В суде всё и всплыло. Сам же потом по шапке и получил… До выговора не дошло, но неприятно.
— Вы даже не удивляетесь, что мне об этом известно? От кого, например, я мог узнать?
— А чему удивляться? Если интересовались, так просто заехали в управление. Там народ меня еще помнит. Или — от моего бывшего начальника. Адвокат теперь…
— Он о вас хорошо отзывался.
— Ну еще бы плохо, — усмехнулся я.
— Потому что сам и подсказал, как впечатать лишний пункт? Так ведь? А потом сделал вид, что ничего не знает.
Поделиться книгой: