Помоги проекту - поделись книгой:
— Я помчался к Сашиным родителям, но на месте их дома торчала труба какого-то завода. При том явно не новая — осыпавшаяся и закопчённая, с аккуратно выложенным плиткой числом «1965» на вершине, — продолжал Гришин. — Вы представляете себе, каково это? Осознавать, что сейчас — прямо в эту самую секунду — сходишь с ума? Что твой рассудок рассыпается, как трухлявый пень под ударами топора? Ведь всё наше самосознание, вся личность покоятся на воспоминаниях, как здания — на фундаменте! И вот представьте себе, что огромный пласт ваших воспоминаний — этой незыблемой твёрдой породы, основы реальности — вдруг предательски ушёл из-под ног, провалился в тартарары, угрожая утащить вас за собой в бескрайнюю тьму безумия. Я зашёл в лес и присел на бревно среди старых дубов, росших на месте дома моего друга. Росших уже не одну сотню лет. Первым, и очень острым, желанием было напиться. Но его я быстро одолел: алкоголь в подобных случаях помогает разве что героям старых фильмов. На деле же он лишь способствует ещё большему истончению и распаду ткани реальности, а подобного я себе позволить не мог. Я постарался собраться с мыслями и резюмировать всё то безумие, которое начинало засасывать меня, подобно зыбучим пескам. Моих друзей не стало. Точнее, их, судя по всему, никогда и не было. Не было катания на велосипедах по двору с Сашей в детстве, не было совместного похода на концерт «Металлики» в девяносто четвёртом… Не было ничего. Всё это оказалось лишь гнилыми плодами моего больного воображения.
Помолчав, он добавил:
— Тем не менее, всё это было в книге. Моей книге. Книге, которую я не писал. Я сидел там, в лесу, глядя на пустые бутылки от всякой слабоалкогольной химии, устилавшие землю вместе с окурками, презервативами и жёлтыми россыпями мать-и-мачехи. Впервые я задумался о том, что происходит с моим рассудком. О книге, найденной непонятно где и написанной неизвестно кем. Романе с персонажами, которых я полагал своими настоящими, совершенно не воображаемыми друзьями. Должно быть, в те мгновения я бы с удовольствием схватил пистолет и прострелил себе голову, лишь бы освободить те сумасбродные фрагменты воспоминаний и переживаний, переставших уживаться друг с другом, теснящихся, режущих друг друга краями… Освободить, пока они не раскололи голову изнутри…
Пауза. Щелчок зажигалки. Очередной сиплый выдох, и струя дыма.
— Естественно, я заподозрил, что у меня крыша поехала, причём давно и очень-очень серьёзно. Ничего не говоря жене — к своему ужасу, я понял, что не могу быть уверен даже в её существовании — я кинулся ко всевозможным специалистам, будучи убеждён, что мои мозги превратились в выставку достижений онкологических новообразований. Однако результат был обескураживающим: за исключением хронического бронхита, никаких серьёзных патологий никто не обнаружил. Настал черёд психиатров, но и они оказались бессильны, углубляясь в бессмысленный профессиональный трёп, сотканный из фрейдизма и прочей бредятины. Тем не менее, в течение следующих дней я ожидал безумия, как чего-то неминуемого, вроде времени года. По ночам я лежал в постели и ждал, когда тьма, окружающая меня, последней волной хлынет внутрь через глаза и захлестнёт тлеющие остатки здравомыслия. Жене я объяснил своё беспокойство нервным напряжением от внезапно свалившейся на голову популярности, почему-то запоздало проявившимся лишь сейчас. С помощью осторожных наводящих вопросов я понял, что она ничего не помнит о Кривицких. Все и всё вокруг указывали на то, что их никогда не существовало. А это означало лишь одно: я безумец.
Впрочем, жизнь шла своим чередом. Постепенно ужас внутри поблек, и я смирился с тем, что огромная часть моей памяти, подобно Атлантиде, скрылась в пучине небытия. Зимой, когда мы катались на лыжах в Альпах, Кристина сказала мне, что беременна, и я понял, что есть кое-что поважнее, чем попытки определить градус собственного помешательства. Ажиотаж вокруг моей персоны постепенно сходил на нет, и мой агент намекнул мне, что пора бы сочинить что-нибудь ещё, если я хочу удержаться на гребне волны. Тогда-то я и почувствовал это.
Оно походило на чувство-близнец того, что разбудило меня той ночью, в палатке, среди руин и дрожащей на ветру степи. Это был какой-то зов, и он снова звал меня туда, к древним камням. Именно тогда я и начал интересоваться, чем же на самом деле являлись эти развалины. И знаете, что я выяснил?
Затянувшаяся пауза подсказала Трифонову, что здесь ему положено проявить интерес.
— Что? — прохрипел журналист. В пересохшее горло, казалось, набили раскалённого песка.
— Во всех учебниках по истории архитектуры и путеводителях по тем местам руины называются остатками частной усадьбы, построенной древнегреческими колонистами в четвёртом веке до нашей эры. Однако, зарывшись в книги, посвященные раскопкам в этом районе, я наткнулся на мнение нескольких авторитетных археологов, утверждавших, что «усадьба» в Деретюше вовсе не является таковой. По их мнению, руины являлись ни чем иным, как культовым комплексом. Святилищем, посвященным зловещей греческой богине Ате — дочери Зевса, помрачающей людские рассудки, покровительствующей обману и вызывающей всевозможные бедствия.
— Статуя у ворот… — начал Трифонов, неопределённо указав рукой в сторону бесконечно далёкой подъездной дороги.
— Верно, — кивнул Гришин. — Найдена в Деретюше и куплена мной у чёрных археологов. Кстати говоря, её изображения крайне редки и попадаются лишь за пределами Греции. Дело в том, что культ этой богини был запрещён, и её почитатели вынуждены были бежать в различные далёкие уголки освоенного греками мира.
«Интересно, к чему вся эта история религии и занимательное краеведение?», — подумал Трифонов.
— Теперь всё немножко становится на свои места, верно? — улыбнулся Гришин.
«Разве что в твоей безумной черепушке», — подумал Трифонов, улыбаясь и кивая в ответ.
— В общем, я под каким-то выдуманным предлогом сумел отпроситься у жены и рванул в Крым. До развалин мне удалось добраться засветло: яркое солнце заливало степь от горизонта и до самого моря. Стояла поздняя осень, кожу кусал холодный ветер, и пространство вокруг было абсолютно пустынным. Я вошёл в очерченный камнями прямоугольник, и в ту же секунду свет будто немного померк. Солнце всё так же ярко искрилось в морской воде, но среди древних камней будто царили сумерки. Мне стало страшно, появилось желание броситься прочь, к машине, и жать на газ, пока это место не растает вдали. Но зов был сильнее. И я поддался ему.
Рукопись ждала меня там же, где и в прошлый раз: в тёмном зазоре между камнями. На сей раз стопка была толще. Честно говоря, наибольшим моим страхом тогда было внезапно обнаружить среди камней не роман, а сборник рассказов, — сказал Гришин. Он забросил ногу на ногу, и в глаза Трифонову уставились его грязные босые стопы — почти столь же чёрные, как и стволы обреза, поглаживаемые мелко дрожащей рукой. — Тогда это походило бы на массовое убийство.
— Но вы нашли очередной роман? — спросил журналист.
— Да, — кивнул писака. — И, думаю, несложно догадаться, чему он был посвящён и как назывался.
— «Кристина в одиночестве», — сказал Трифонов. Даже он был в курсе того, что эта околесица о женщине, потерявшей сына, и сходящей из-за этого с ума, принесла Гришину Букеровскую премию. В какой-то смертельно занудной литературной газетке маститый критик особенно отметил достоверность, с которой переданы страдания женщины, и удивился, как это удалось мужчине, к тому же, никогда не состоявшему в браке и не имевшем детей.
Гришин кивнул.
— По пути в Деретюш я намеревался сам отвезти рукопись издателю, но, возвращаясь, понял, что не желаю, чтобы это ехало со мной весь день в одной машине. В ближайшем посёлке я зашёл на почту и швырнул рукопись в ящик, втайне надеясь, что она затеряется по дороге.
Конечно же, не затерялась.
Последовал небольшой антракт с очередной сигаретой и стаканом сока из рук очаровательной девицы в бикини. Гришин судорожно промочил опалённую сумасбродными россказнями глотку, и продолжил:
— Дети, товарищ Трифонов, это величайшая радость, недоступная людям вроде вас… Впрочем, вам и неведом тот ужас, которым оборачивается их потеря. Знал ли я, что будет дальше? Наверное, нет. Но догадывался ли? Наверняка. Какое-то неясное, смутное предчувствие было всегда, и если бы не моё настойчивое желание отмахнуться от него, не моя безудержная жадность, и что-то ещё, подозрительно напоминавшее симптомы зависимости, то я обязательно расслышал этот тонкий, едва слышный голосок. Но…
Гришин закашлялся, и этот сиплый кашель больше подошёл бы какому-то немцу, умирающему в руинах Сталинграда, а не «Апостолу Современной Литературы». Трифонов буквально чувствовал резонирующую пустоту внутри писателя: тот походил на дуб, выжженный изнутри молнией.
— Знаете, этот роман я прочёл. От корки и до корки — единственный из всех. Меня впечатлило, как хитро был выстроено повествование: героиня замужем, но её муж не присутствует на страницах и почти не упоминается. Ещё бы: ведь тогда и мне посчастливилось бы испариться без следа, а не сидеть сейчас здесь, с вами. А оно не могло позволить мне отделаться так легко!..
Писатель долго смотрел в окно, а затем резким движением сорвал очки с лица и уставился на журналиста. Трифонов вздрогнул, и вжался в кресло: глаза, взиравшие с этого почерневшего, иссохшего лица, были полны безумия и боли столь жутких, что вряд ли доступных сознанию простого смертного. Трифонов понял, что стоило бы ему пережить хоть мгновение того, что пылало в душе и разуме писателя, как и он тотчас лишился бы рассудка.
— Знали бы вы, как нестерпимо… Как жутко жжёт изнутри! Как разрывает грудь, как рвёт на части, как хочется оказаться там, в этой чёртовой книге, исчезнуть с лица земли, но быть с ними, где-то там, в небытии… Она была беременна, знаете ли. Кристина. Нашим вторым ребёнком. Это была девочка. Так было написано в книге.
Писатель судорожно махнул рукой в сторону мазни на стене.
— Художник из меня, понятно, никакой, но теперь у меня есть хоть что-то… Хоть жалкое подобие…
Гришина вдруг заколотила дрожь крупнее прежней. Усилие, которое понадобилось, чтобы хоть немного унять её, должно быть, было чудовищным: на коже Гришина выступила испарина.
— Нам пора заканчивать… Честно говоря, я не рассчитываю на ваше понимание… Да и не для этого я вас сюда пригласил. Я просто уверен — по некоторым причинам — что именно такой человек, как вы, должен был услышать эту историю. Дело в том, что сейчас я вновь чувствую зов. В эту самую секунду.
И прежде, чем журналист успел сообразить, что это значит, Гришин сказал:
— Надеюсь, вы простите меня за потерянное время. Вынужден откланяться.
А потом стволы обреза в мгновение ока уперлись в подбородок писателя — и комнату заполнил грохот. Табачная завеса смешалась с пороховой гарью, вопли брюнетки отражались от стен, а Трифонов смотрел на своё узкое и вытянутое отражение в стакане и задумчиво бормотал, будто боясь забыть: «Деретюш… Деретюш…».
До развалин он добрался, когда уже стемнело. Местные татары то показывали ему неверное направление, то вовсе отказывались указать на руины и принимались бормотать что-то угрожающе, так что на поиски ушло немного больше времени, чем он ожидал. Не то чтобы он поверил всему этому бреду Гришина, но… Чем чёрт не шутит.
Наконец впереди показались развалины; они чернели на фоне налитого кровью заката, напоминая остатки искрошившихся зубов, торчащих в уродливой челюсти. Трифонов бессознательно ускорил шаг. Мысль о том, где он заночует, не тревожила его. То, что он мог найти среди камней, стоило тысячи одиноких ночей на холодной земле. Благо уже совсем скоро он сможет купить себе ночи где и с кем угодно.
У него ушло достаточно много времени на то, чтобы найти расселину в камнях: в отличие от Гришина, никакой мистический зов ему ничего не подсказывал, и пришлось ощупать каждый сантиметр проклятой кладки. Шелест выгоревшей травы и завывания ветра в скалах действительно походили на смешки и приглушенный хохот: будь Трифонов столь же впечатлительным, как писака-суицидник, он сейчас тоже навыдумывал бы всякой чертовщины…
Наконец, луч фонаря выхватил заветную дыру, чернеющую в стене. Журналист запустил туда руку, надеясь, что там её не цапнет каракурт или ещё какая-нибудь местная ядовитая тварь. В первые несколько секунд ему показалось, что там нет ничего, кроме пыли, и он вдруг понял, как же в глубине души надеялся на находку. Но, в конце концов, пальцы нащупали бумагу. Не сдержавшись, Трифонов испустил победный клич, и крик его тысячью голосов отразился от ночных скал. Стопка на ощупь казалась очень тонкой: должно быть, злобная богиня на сей раз выдала лишь рассказ. «Ничего, — думал Трифонов, — рассказ Гришина тоже стоит дорого». Вытащив свёрнутую в трубку бумагу, он стащил с неё канцелярскую резинку и посмотрел на титульный лист.
«Исповедь», прочитал он. Великолепно! Осталось лишь опубликовать эту писанину под своим именем, и он окажется в гостях у сказки!
Трифонов подумал о том, что ночевать здесь не обязательно: за несколько часов он доберётся до крошечного татарского селения неподалёку. Лицо Трифонова буквально сияло счастьем, когда он направился в степь. Рука крепко сжимала листки, трепетавшие на ветру. Когда один из них — титульный — чуть приподнялся на ветру, в бледном свете луны на мгновение показалось начало первой строки рассказа: «Трифонов проехал за ворота и припарковал машину…»
Педро Камачо
Зеркало пана Твардовского
Эта история начиналась очень романтично — 24-летний Жигимонт Август, наследник польской короны и Великий князь Литовский, разбирая дела о наследстве угасшего рода Гаштольдов, с первого взгляда влюбился в прекрасную вдову, 21-летнюю Барбару Гаштольд из славного рода Радзивиллов. Родители Великого князя, польские король и королева, были крайне против подобной, как они считали, маргинальной связи. К тому же, эта легкомысленное увлечение могло накликать и межгосударственные сложности, ибо Великий князь был женат на австрийской принцессе. Но Жигимонт был словно околдован прекрасной вдовой и не прислушивался к голосу разума. Мало того: как только умерла его жена, Великий князь незамедлительно женился на Барбаре. А когда умер старый король и Жигимонт вступил на польский престол, он вскоре короновал и Барбару. Случилось это в декабре 1550 года. А ещё через полгода Барбара скоропостижно скончалась. Злые языки болтали, что её отравили по приказу вдовствующей королевы-матери, Боны из рода Сфорца, которая к тому времени уже уехала к себе на родину, в Италию. Называли даже имя отравителя: некто аптекарь Монти. Но прямых улик не было, дело замяли.
Потеряв любимую, Жигимонт был безутешен. Согласно завещаю Барбары, её должны были похоронить в Вильно — и всю дорогу от Кракова до Виленского кафедрального собора король прошёл пешком, держась за край гроба.
А ещё через три месяца, когда королевская печаль, как казалось окружающим, начала понемногу утихать… Король вдруг велел, чтобы к нему призвали знаменитого мага и чернокнижника пана Яна Твардовского. Когда тот явился, король признался, что ему каждую ночь снится Барбара, которая хочет что-то сказать, но, так и не решившись заговорить, исчезает. Король знает, что пан Твардовский — весьма искусный некромант, умеющий общаться с потусторонним миром, и поэтому король просит Твардовского вызвать ему дух Барбары, чтобы он смог с ней переговорить. Поначалу Твардовский наотрез отказывался, ссылаясь на то, что это очень опасное дело, которое может повлечь за собой весьма и весьма нежелательные последствия. Но король был крайне настойчив, он сулил огромную награду и всевозможные льготы и почести. Вскоре Твардовский согласился, но с одним условием: во время общения с духом король будет молчать, а вопросы будет задавать сам маг.
Приготовления заняли несколько месяцев. Наконец, всё было готово. Король прибыл в Несвиж, родовой замок Радзивиллов, его провели в специально подготовленный покой с закрытыми окнами, усадили в кресло, велели, чтобы он не шевелился и молчал, затем Твардовский снял с каминной полки небольшое зеркало, слуга-ассистент поднёс зажжённую свечу… И король увидел в зеркале Барбару. Её образ начал быстро увеличиваться и становиться объёмным, и вот уже Барбара выступает из зеркала, улыбается, открывает рот, желая что-то сказать…
Но Жигимонт, не удержавшись, вскакивает, бросается к возлюбленной, кричит:
— Басенька! Моя Басенька!..
Тут же сверкает молния! Грохочет гром! Барбара исчезает, а вместо неё король видит перед собой тёмный призрачный силуэт. Силуэт медленно отходит к стене и исчезает в ней.
После тех событий прошло уже почти пять с веков, но в Несвижском замке до сих пор то и дело встречают призрак так называемой Чёрной Дамы. Говорят, что когда дым рассеялся, пан Твардовский с горечью воскликнул:
— Что вы наделали, ваше величество! Теперь её душа не будет знать покоя до самого Страшного суда!
Король на это промолчал. Пан Твардовский был отпущен с миром.
Когда слухи о случившемся дошли до столицы, мнения у горожан были, да они и до сих пор везде, примерно такие: одни говорили, что всё это ни что иное как шарлатанские проделки чернокнижника, облапошившего доверчивого короля, другие утверждали, что тут не обошлось без какой-нибудь хитроумной научной новинки, и, наконец, третьи просто верили в то, что пан король и в самом деле видел призрак своей умершей жены, но этот призрак по какой-то причине не захотел с ним разговаривать, и это очень дурной знак.
Дурным знаком скорей всего было то, что, женившись в третий раз, король так и заимел наследника, династия Ягеллонов прервалась и началось так называемое бескоролевье.
Но вернёмся к призраку и зеркалу. Самым простым объяснением случившегося было то, что никакого видения не было, а был лишь дерзкий обман, когда в тёмной задымлённой комнате королю показали мошенницу, обряженную в одежды покойной королевы. Но король там был не один, вместе ним за явлением духа наблюдала его свита, в которой было немало недоброжелателей пана Твардовского и они не преминули бы его разоблачить. Так что можно почти однозначно утверждать, что тут всё дело в зеркале.
И сразу же явился слух, что это было никакое не зеркало, а экран самого обыкновенного (если можно так выразиться) волшебного фонаря, или, на современном языке, проекционного аппарата, проектора. Тут только надо отметить, что изобретателем проектора считается знаменитый голландский ученый Христиан Гюйгенс, родившийся почти через сто лет после описываемых событий. Но, правда, некие подобия проекторов были известны уже и во времена пана Твардовского. То есть, говорили скептики, маленькую картинку с изображением королевы проецировали на экран, который лживый маг выдавал за зеркало, а далее, уже увеличенное, изображение ещё раз проецировалось на дымовую завесу, вот и весь секрет.
Но в таком случае к зеркалу была бы присоединена довольно объемная камера с линзами и слайдом (картинкой). А там ничего такого не было! Сразу после неудачного сеанса Твардовский, по просьбе одного из приближённых короля, дал ему осмотреть зеркало — и это действительно было одно только зеркало без каких-либо дополнительных к нему приспособлений. Кроме того, тогдашний проектор (иначе, фантаскоп) давал весьма размытое, колеблющееся изображение, а видение покойной королевы, по свидетельству очевидцев, было очень чётким и точно передавало цвета.
Тогда, может быть, здесь и в самом деле не обошлось без магии, и пан Твардовский пользовался так называемым волшебным зеркалом, которое якобы изобрёл великий маг и алхимик Парацельс (1493–1541)? Если верить некоторым свидетельствам, у Парацельса было зеркало, заглянув к которое «вы сможете увидеть события прошлого и настоящего, друзей или врагов в их отсутствие, увидеть, чем они заняты. Вы сможете увидеть любой объект, который только пожелаете, и все поступки людей днём и ночью». Но, как видно из текста, это зеркало не проецировало и не увеличивало имеющихся в нём изображений. Кроме того, нам известен состав, которым было покрыто зеркало Парацельса. Это, в определённых пропорциях, золото, серебро, медь, жесть, свинец, порошковое железо, ртуть. А у зеркала пана Твардовский совсем другой состава покрытия. В этом легко убедиться, так как оно, как это ни удивительно, сохранилось до наших дней и доступно для исследований.
Этим обстоятельством не преминуло воспользоваться немалое число учёных из различных стран. Вначале ими было определено время и место создания зеркала — 16-й век, Германия. Затем определили состав покрытия — серебро, сурьма, цинк и олово. И самое главное: на поверхности зеркала, под защитным стеклом, имеются два едва заметных изображения. Одно из них напоминает силуэт женщины в старинных одеждах, а второе — какое-то странное, нереальное существо. Более всего похожее на чёрта. И вот что ещё важно — каждый рисунок нанесен под определённым углом, так что одновременно их увидеть невозможно, а только по отдельности. Этот факт в совокупности с малообъяснимыми, но сознательно заданными неровностями на поверхности зеркала, дал некоторым авторам возможность утверждать, что эффект, создаваемый зеркалом, очень напоминает современные голограммы. Однако все исследования и эксперименты, проведённые в этом направлении, ни к чему положительному не привели. И это понятно, так как для создания зеркала с голографическим эффектом нужна совсем другая техническая, равно как и технологическая база, нежели та, которая была доступна экспериментаторам того времени.
Так что нам остаётся признать, что зеркало пана Твардовского более всего напоминает магическое зеркало Парацельса, только с несколько другим принципом действия. Истории известно несколько подобных зеркал. В первый раз им обладал Альберт фон Больштедт, прозванный Альбертом Великим (1193–1280), профессор Кёльнского университета, вызвавший императору Максимилиану Первому дух его недавно умершей супруги Марии Бургундской. Вторым был достославный доктор Иоганн Фауст, представивший курфюсту Ангальтскому образы Александра Великого и Елены Троянской. Фауст, как и Твардовский, учился на медицинском факультете Ягеллонского университета в Кракове. Среди прочих наук, там в то время читался и курс так называемой естественной магии, одним из разделов которой являлась некромантия, искусство вызывания духов умерших. Эта практика считалась очень опасной, ибо, по одной версии, адепт и в самом деле вызывал загаданную душу, а по второй это было лишь обманчиво видение, в точности повторяющее того, кого хотели увидеть, ибо, как говорили тогда «дьявол знает отлично, как создан каждый человек, и память у него хорошая, и большой он мастер в воспроизведении подобного». Кроме того, император Максимилиан после вышеописанного действа говорил, что он едва удержался от соблазна, дабы не заговорить с духом — и тогда злой дух его бы истребил, утверждал император. Поэтому мы теперь вполне можем представить, как волновался перед подобным же действом Твардовский, и что он почувствовал, когда действо оказалось сорванным.
Известно, что после тех событий пан Твардовский прожил ещё 22 года, но уже больше никогда не позволял себе подобных опытов. А перед смертью, точнее, перед своим неожиданным исчезновением, он завещал это зеркало епископу Франтишку Красинскому, который вскоре передал его церкви в Венгрове, маленьком польском городке, в те времена принадлежавшем Радзивиллам. Зеркало размером 56 на 46 см, в широкой, выкрашенной в чёрное сосновой раме, по которой серебром написано: «LVSERAT НОС SPECVLO MAGICAS TWARDOVIVS ARTES LVSVS AT ISTE DEI VERSVS IN OBSEQVIAM EST (Этим зеркалом Твардовский творил магию, теперь оно обращено на служение Богу)».
Но не всё так просто! Зеркало висело двести лет, пока однажды одному монаху не почудилось, что в зеркале отражается не он, а чёрт! Монах швырнул в зеркало связку ключей, стекло лопнуло, но не рассыпалось, а разделилось на три части. Зеркало, от греха подальше, перевесили повыше, чтобы больше никто не мог в него смотреться. Так оно и висит там поныне. Но это по одной версии. А по второй его разбил Наполеон весной 1812 года, когда, перед походом в Россию, решил заглянуть в зеркало пана Твардовского, которое, как говорили, показывает будущее. Что он там увидел, император не сказал, но зеркало разбил. Теперь трудно сказать, какая версии верна, но обе сходятся на том, что артефакт испорчен и нам теперь, наверное, уже никогда не узнать, какую именно тайну скрывает в себе зеркало пана Твардовского.
Поделиться книгой: