Помоги проекту - поделись книгой:
— Обратно в Техас? — казалось, Цыганова это известие развеселило. — Главный теоретик стратегических вооружений становится фермером, Элвуд? Да вы второй римский Цинциннат[6]!
Даути пил водку небольшими глотками, вглядываясь в развешанные по грубым бревенчатым стенам выполненные в духе соцреализма позолоченные иконы. Он подумал о своем собственном офисе, расположенном в подвале Пентагона. Относительно просторном, хотя и низковатом, по подвальным стандартам. Уютно обитом коврами. Отстоящем всего на несколько ярдов от могущественнейших в мире центров военной власти. Совсем рядом министр Обороны. Объединенный комитет начальников штабов. Министры Сухопутных войск, ВМС и ВВС. Начальник Оборонных исследований и Некромантии. Лагуна, Потомак, Мемориал Джефферсона. Вспомнил розовый отблеск рассвета на куполе Капитолия после бессонной ночи. Будет ли ему недоставать всего этого? Нет.
— Вашингтон — неподходящее место для воспитания ребенка.
— А-а. — Цыганов приподнял брови. — Я слышал, вы наконец женились. — Конечно же, он читал досье Даути. — А ваш ребенок, Элвуд, с ним все в порядке, он крепок и здоров?
Даути ничего не ответил. Было бы трудно скрыть нотки гордости в голосе. Вместо этого он открыл бумажник из кожи василиска и показал русскому портрет своей жены с новорожденным сыном. Цыганов откинул с глаз волосы и рассмотрел фотографию повнимательнее.
— А, — сказал он. — Мальчик очень похож на вас.
— Возможно, — ответил Даути.
— У вашей жены, — вежливо заметил Цыганов, — очень привлекательная внешность.
— В девичестве Джэйн Сейджел. Служащая Сенатского Комитета по международным отношениям.
— Понимаю. Оборонная интеллигенция?
— Она опубликовала книгу «Корея и теория ограниченной войны». Считается одной из первых работ по данной проблематике.
— Должно быть, она станет замечательной мамочкой. — Цыганов залпом выпил свою водку, жадно закусил коркой черного хлеба. — Мой сын уже совсем взрослый. Пишет для «Литературной газеты». Вы видели его статью по вопросу иракского вооружения? О кое-каких недавних очень серьезных разработках, касающихся исламских демонов.
— Я бы непременно ее прочел, — ответил Даути. — Но я выхожу из игры, Иван. К тому же, дела плохи. — Холодная водка ударила ему в голову. Он коротко рассмеялся. — Они собираются прикрыть нас в Штатах. Отобрать средства. Обчистить до костей. «Мир поделен». Мы все сгинем. Как Макартур[7]. Как Роберт Оппенгеймер[8].
— «Я есмь Смерть, Разрушитель миров», — процитировал Цыганов.
— Да-а, — Даути задумался. — Бедняга Оппи плохо кончил, после того как заделался Смертью.
Цыганов сосредоточился на своих ногтях.
— Думаете, будут чистки?
— Прошу прощенья?
— Я слышал, граждане штата Юта подали в суд на ваше федеральное правительство. По поводу испытаний, которые проводились сорок лет назад…
— А, — перебил его Даути, — вы имеете в виду тех двухголовых овец… На старых полигонах еще до сих пор стелются ночные тени и раздаются стоны банши. Где-то в Скалистых горах… Неподходящее место для прогулок в полнолуние. — Он содрогнулся. — Но «чистки»? Нет. У нас действуют другими методами.
— Вы бы посмотрели на овец неподалеку от Чернобыля.
— «Полынь горькая», — в свою очередь, процитировал Даут.
— Ни один «акт долга» не остается без воздаяния, — Цыганов открыл консервы с какой-то черной рыбой, пахнувшей наподобие пряной копченой сельди. — А как насчет Непредставимого? Какую цену пришлось заплатить в этом случае?
Голос Даути прозвучал ровно, без тени иронии.
— Мы готовы нести любое бремя, сражаясь во имя свободы.
— А вот это, возможно, не лучшее в ряду ваших американских ценностей. — Трезубой вилкой Цыганов выудил из банки ломтик рыбы. — Осмелиться вступить в контакт с совершенно чуждым порождением бездны между мирами… Сверхдемоническим полубогом, сама пространственная структура которого противоречит всякому здравому смыслу… Этим Созданием безымянных времен и непостижимых измерений… — Цыганов промокнул губы и бороду салфеткой. — Этим ужасным Сиянием, бурлящим и бесчинствующим в самом центре бесконечности.
— Вы слишком сентиментальны, — возразил Даути, — мы должны вспомнить те исторические обстоятельства, в которых было принято решение создать Бомбу Азатот. Японских великанов Маджина и Годжиру, крушивших Азию. Бескрайние эскадроны нацистских Джаггернаутов[9], громивших Европу… А также их подводных левиафанов, охотившихся за морскими судами…
— Вы когда-нибудь видели современного левиафана, Элвуд?
— Да, одного… когда он кормился. На базе в Сан-Диего. — Даути помнил его с ужасающей отчетливостью — огромное водное чудовище с плавниками; в поросших морскими желудями углублениях на его бочкообразной брюхе дремали отвратительные тощие духи с крыльями летучей мыши.
А по команде из Вашингтона пробудились бы низшие демоны, вырвались из чрева, взметнулись в небо и понеслись бы с ураганной скоростью и неумолимой точностью к указанным целям. В своих когтях они сжимали бы заклятия под тремя печатями, способные на несколько ужасных микросекунд распахнуть врата между вселенными. И тогда в мгновенье ока хлынуло бы Сияние Азатота. И на что бы оно ни пало, где бы ни коснулся его луч земного вещества, повсюду Земля начала бы корчиться в непредставимых муках. И сама пыль от взрыва покрыла бы все неземным налетом.
— Вы присутствовали при испытаниях той бомбы, Элвуд?
— Только при подземных. Воздушные испытания проводились задолго до меня…
— А как насчет отходов, Элвуд? Из-под стен десятков ядерных станций.
— С ними мы разберемся. Запустим их в космическую бездну, если нужно будет. — Даути с трудом скрывал свое раздражение. — К чему вы клоните?
— Трудно оставаться спокойным, друг мой. Я боюсь, что мы зашли чересчур далеко. Мы с вами были ответственными людьми. В своих трудах мы следовали распоряжениям осознающего ответственность руководства. Прошло пятьдесят долгих лет, и ни разу Непредставимое не сорвалось с цепи по безрассудству. Мы потревожили Вечность ради своих преходящих целей. Но что наши жалкие пятьдесят лет перед вечностью Старших Богов? Мы думаем, что теперь нам удастся отказаться от неразумного применения этого ужасного знания. Но очистимся ли мы когда-нибудь?
— Это задача следующего поколения. Сделав все, что в моих силах, силах смертного, я смирился.
— Не думаю, чтобы это можно было просто так взять и бросить. Слищком близко мы подошли. Мы прожили слишком долго в его тени, и оно затронуло наши души.
— Мой долг исполнен, — настаивал Даути, — до конца. Я устал от бремени. Устал от попыток осмыслить происходящее, представить грядущие кошмары, постоянно бороться со страхом и искушением, превосходящими пределы представимого. Я заработал свой отдых, Иван. И у меня есть право на человеческую жизнь.
— Непредставимое коснулось вас. Ведь от этого вы не сможете отмахнуться?
— Я профессионал, — ответил Даути. — Я всегда предпринимал необходимые меры предосторожности. Меня осматривали лучшие военные доктора-заклинатели духов… Я чист.
— Разве это можно знать наверняка?
— Они лучшие из наших специалистов; я верю в их заключение… Если я снова обнаружу тень в своей жизни, то отброшу ее прочь. Отсеку. Поверьте мне, я знаю вкус и запах Непредставимого — он больше никогда не найдет места в моей жизни…
Из правого кармана брюк Даути раздался мелодичный перезвон. Цыганов прищурился, затем продолжил:
— А что если оно обнаружится совсем рядом с вами?
Карман Даути снова зазвенел. Американец рассеянно встал.
— Вы знаете меня много лет, Иван, — проговорил он, опуская руку в карман. — Конечно, мы смертны, но мы всегда были готовы предпринять необходимые меры. Всегда. Неважно, какой ценой.
Даут извлек из кармана большей шелковый квадрат с изображением пентаграммы и размашистым жестом расстелил его перед собой.
Цыганов был поражен.
— Что это?
— Портативный телефон, — ответил Даути. — Модная безделушка… Я теперь постоянно ношу его с собой.
Цыганов возмутился.
— Вы принесли телефон ко мне в дом?
— Черт, — воскликнул Даути с неподдельным раскаяньем. — Простите меня, Иван. Я действительно забыл, что у меня с собой эта штука. Послушайте, я не стану отвечать отсюда. Выйду наружу. — Он открыл дверь, спустился по деревянной лестнице на траву, залитую швейцарским солнцем.
Позади него избушка Цыганова поднялась на своих чудовищных курьих ногах и важно удалилась, раскачиваясь, — как показалось Даути, с чувством оскорбленного достоинства. В отдаляющемся окне он увидел, что Цыганов украдкой подглядывает, не в силах подавить свое любопытство. Портативные телефоны. Еще одно достижение изобретательного Запада.
Даути разгладил звенящий шелк на железном столике посреди лужайки и пробормотал Заклинание. Над вытканной пентаграммой поднялось искрящееся изображение его жены по грудь.
С первого взгляда он тотчас догадался, что новости плохи.
— В чем дело, Джейн?
— Наш Томми, — произнесла она.
— Что случилось?
— О, — бодро отрапортовала она, — ничего. Ничего заметного. Но лабораторные исследования дали положительный результат. Заклинатели — они говорят, он помечен.
В одно мгновенье самые фундаментальные основы жизни Даути беззвучно раскололись и разошлись.
— Помечен — повторил он опустошенно. — Да… я слышу тебя, дорогая…
— Они пришли в дом и осмотрели его. Они говорят, что он чудовище.
На этот раз его охватила злоба.
— Чудовище. Откуда им знать? Это всего лишь четырехмесячный ребенок! Как, черт побери, они могут установить, что он чудовище? Что они вообще, черт подери, знают? Эта шайка зашоренных докторов-чернокнижников…
Теперь его жена открыто рыдала.
— Знаешь, Элвуд, что они порекомендовали… чтобы мы сделали?
— Но мы же ведь не можем взять… и бросить его, — с трудом выговорил Даути. — Он наш сын.
Тут он остановился, перевел дыхание и посмотрел вокруг. Аккуратно подстриженные лужайки, солнце, деревья. Весь мир. Будущее. Мимо пролетела птичка.
— Погоди, давай подумаем, — сказал он. — Давай все хорошо обдумаем. Вообще, насколько он чудовищен?
Иэн Уотсон
Янтарная комната[10]
И видел я, как она падает с неба.
Отказавший дельтаплан начал вращаться как кленовое семечко. Затем крыло резко изогнулось вверх и ринулось к земле. В этот момент она должна была дернуть за ручку парашюта. Парашют не отделялся от подвесной системы. Оранжевый нейлон раскрылся, но не оторвался.
Янтаринка падала. Так я любовно называл Изабеллу из-за бронзового цвета кожи и бусинок сосков ее груди. И вот она, беспомощно кувыркаясь, несется к земле.
Позднее я рыдал по ней, как плакали сестры Фаэтона по своему брату, после того как он был низринут, безумный, с неба за то, что взялся вести солнечную колесницу. Но мои слезы — только соленая вода. Они не застыли и не превратились в янтарь. Еще нет.
Мне, наверное, было лет одиннадцать, когда я начал мечтать о полетах. В своих грезах я взмывал над спелыми хлебами. Крыло гладкое, перьев не видно. Я не был птицей.
В небе моей мечты солнце являло собой золотой шар — богатое теплое душистое светило, квинтэссенция плодородия. Я верил, что определил истинную субстанцию солнца, когда моя бабушка Энни показала мне большую бусину из янтаря.
Поля подо мной были разрисованы узорами, напоминавшими руны или астрологические знаки. Я часто не мог вспомнить, начали ли тогда появляться так называемые «ведьмины круги» на настоящих полях. Память не похожа на лист, навечно замурованный в янтарь. Мы помним не прошедшее событие само по себе, а скорее нашу память о нем. Потом мы вспоминаем память памяти. Так наш разум постоянно видоизменяется. По существу, воспоминания — это вымысел. Каждый раз, когда мы предполагаем, что вспоминаем, эти выдумки перерабатываются в нашем сознании и мы становимся в них либо героями, либо жертвами.
К тому времени, когда начались мои сновидения, ведьмины круги уже, вполне вероятно, ложились на пшеничные поля за ночь. Может быть, это происходило в течение столетий, и не было никакого предвидения необыкновенного явления во сне. Позднее эти круги стали сенсацией на страницах газет.
Каких только диких историй не печаталось! Предполагали, что узоры служили таинственными средствами связи со стороны инопланетян! Или что на полях отпечатывались архетипические образы, посылаемые общим планетарным разумом…
Даже своим незрелым умом я понимал, что предположения такого сорта являются ненормальными. Несомненно, эти завихрения на полях совершались ветром, вдруг ставшим видимым. Вихри, спирали, турбуленция. Разве не ветер расчесывает колосья пшеницы, нежно или грубо? Весь воздух мира был сродни коже — гибкой, непрерывно перекатывающейся, покрывающейся испариной или трепещущей. Воздух — огромный жизненный орган, хотя и неразумный.
Разве с такого сонного неба можно упасть? Зачем кидаться с него на землю и умирать?
Курсы дельтапланеризма я прошел с большим увлечением. Вскоре получил специальность техника в области аэродинамики. Страсть перешла в профессию. С Максом Палмером, моим партнером, я создал компанию по конструированию новых дельтапланов высоких характеристик: летательный аппарат с широким размахом крыла, с большим количеством стрингеров для выдвижения профиля задних кромок крыла (так это называется, говоря специальным техническим языком).
Фирма «Максберн Эйрфойлз», первое слово названия которой состоит из имени Макса и моей фамилии, предлагает обучение феноменальному искусству полета на грани реальности. Макс Палмер и Питер Берн — два аса. Финансовая поддержка семьи Макса дала нам возможность начать дело. Поэтому его имя предшествовало моему. Компания оперялась и набирала высоту. Мы даже выполняли некоторые консультативные обязанности по проектированию для НАСА — мёд на хлеб с маслом нашего регулярного производства. Обычно я носил на шее кулон бабушки Энни вместо галстука.
Тогда и речи не могло идти о падении.
Пока я не пал жертвой любви к Изабелле Макса. Пока Изабелла, моя Янтаринка, не упала с небес.
Цель дельтапланериста — видеть невидимое. Он или она наблюдает за ветром. Для этого сначала нужно подбросить пучок сухой травы, кинуть горсть песка, наблюдать за трепетом ленты, за волнением вершин деревьев, за движением дыма и облаков. Со временем у некоторых из нас зарождается как бы дополнительное чувство.
В детстве предчувствие этой способности подсказало мне слова ветра, изображенные на полях. Яркая способность восприятия, возникшая после ужасной смерти Изабеллы, позвала меня в Калининград на побережье Балтийского моря на поиски потерянной Янтарной комнаты — комнаты моей Янтаринки. Я начал мечтать о том, чтобы отыскать эту комнату вместе с моей утерянной любовью.
Целая комната из янтаря!
Помню сказку бабушки Энни. Главным светилом моих видений был шар из медленно горящего без дыма янтаря, так сильно я был увлечен. Я придумывал множество смелых мальчишеских подвигов на пути к этой комнате. Но только после смерти Изабеллы начал видеть сны, в которых находил сокровище с воздуха. Комната затмила всякие «ведьмины круги», место полей в снах заняли горы.
Моя немецкая бабушка умерла пять лет назад, но вскоре мне удалось отыскать множество деталей той легендарной истории.
Янтарную комнату начали создавать в 1702 году в Дании. Волокиты хватало, но в 1713 году Янтарная комната появилась на выставке в Берлине, возможно, ради славы, либо в связи с посещением Фредерика Петром Великим. Восторженный царь был так очарован, что Фредерику ничего не оставалось, кроме как подарить Петру комнату с полным набором вещей.
В Зимний дворец Санкт-Петербурга потянулись санные повозки с упакованными настенными панелями, цоколями, точеными уголками, украшениями, розетками и прочим.
В 1755 году императрица Елизавета перевезла комнату в Летний дворец в Царском селе. Нанесенные в 1763 году последние штрихи позволили достигнуть вершины великолепия — комната стала новым чудом света. Посетители ахали от восторга, входя в чудесный мир фантазии.
Изготовленная человеческими руками, эта комната воистину была не похожа ни на что. Такая золотая светоносность! Такие мозаичные контрасты желтого и медово-коричневого, цвета жженого сахара и ярко-красного. Такое богатство резной работы римские пейзажи, аллегорично изображающие человеческие чувства, цветы и гирлянды, мелкие фигурки (как бы с птичьего полета) и деревья. Такие зеркала, люстры, источающие сияние янтаря. Изумительный паркетный пол. Восхитительный плафон с аллегорией.
Поделиться книгой: