Сверхновая американская фантастика, 1994 № 03

— Мы думаем, что вы по крайней мере дважды разговаривали с девочкой в Атлантик-Сити, — сказал Керш. — Мы хотим, чтобы вы вернулись и немного поболтались там по городу. Посмотрим — может быть, она снова подойдет к вам.

Теперь уже я вскочил на ноги, но так как он занимал единственный свободный пятачок в комнате, я снова сел.

— Вы что, издеваетесь? — произнес я после паузы. — Если вы знаете, что она там, так возьмите ее, проведите опознание и покончите с этим делом.

И тут я вспомнил ту маленькую девочку, которая выпрашивала мороженое, и это воспоминание только разозлило меня:

— Так вы следили за мной? Почему, черт возьми?

— Только с понедельника, — ответил он устало, вовсе не пытаясь меня успокоить, а всего лишь объясняя. — В воскресенье местный полицейский сообщил, что он, кажется, видел ребенка, которого мы ищем. Мы, естественно, сообщили полиции ее приметы. В общем, он видел девочку и подумал, что это может быть, та самая, но она сказала ему, что ждет папу, и потом подбежала к вам, и вы купили ей мороженое. Полицейский обо всем забыл, тем более что на следующее утро снова увидел вас с девочкой вместе на дамбе и понял, что может теперь выкинуть свои подозрения из головы.

Но после этого он видел, что вы уезжаете из города один — заметная у вас, однако, машина, — и на этот раз ему это все показалось настолько подозрительным, что он последовал за вами. Мы проверили номер лицензии и приехали сюда. Насколько мы знаем, вы позволили ребенку снова скрыться, так что…

Я смотрел на него в недоумении.

— Я не понимаю, Керш. Вы знаете, где она, — так идите и берите. Хотя девочка, которую видел я, не та, кого вы ищете. Она слишком большая, года четыре, наверное — что-то вроде этого. Вы-то вроде ищете двухлетнюю?

Керш взглянул на меня еще более угрюмо, чем до этого.

— У меня диктофон в машине. Вы не могли бы зачитать небольшое заявление: как вы увидели ребенка, что на ней было надето, что она говорила. Сделаете?

— Конечно, — ответил я. — Но, Керш, это другой ребенок.

Он направился к двери.

— Тогда вам же лучше — это дело не будет вас касаться, ведь так? Сейчас вернусь.

Был уже одиннадцатый час, я устал и хотел спать. Я ложился в десять и вставал, когда еще не было шести каждый день с начала моего путешествия. Я зевнул, но история Милликена не выходила у меня из головы — я вспоминал некоторые подробности. Сюжет в стиле мыльной оперы. Грубый папаша. Несчастная дочка богача, которая вышла за неровню — игрока в теннис, жокея, носильщика газонов или кого-то в этом роде. В общем, кто бы он ни был, он не дожил до рождения своего ребенка. Смерть в результате несчастного случая. Более точно я припомнить не мог. Потом, когда младенцу было несколько недель от роду, дочка Милликена исчезла вместе с ним, и, насколько мне было известно, никто их с тех пор не видел.

Таким образом, теперь внучке миллионера должно было быть около двух лет. Награда нашедшему ее выросла до миллиона, припомнил я и попытался как-то совместить образ встреченной мною девчушки с моим представлением о двухлетней малышке. Ничего не вышло. Не тот ребенок. Я снова зевнул.

Керш вернулся с диктофоном космического века, черным с серебром.

— Мы хотели бы, мистер Ситон, чтобы вы прежде всего назвали себя, потом дату, когда вы видели эту девочку и рассказали об этой встрече своими словами.

— Дату вы знаете лучше меня.

— Возможно, но мы хотим иметь запись. Готовы?

Это не заняло много времени — в конце концов, я ведь мало что мог рассказать. Когда я закончил, Керш спросил:

— Так что же, мистер Ситон, вы поможете нам разыскать этого ребенка?

— Нет, — я отказался наотрез. — У меня отпуск. Я не вижу, чем могу быть вам полезен.

— Она вам доверяет, — подчеркнул он. — Она приблизилась к вам Два раза без страха. Мы думаем, она подойдет к вам и в третий раз.

После таких речей я уже просто уставился на него в недоумении. Керш посидел молча несколько минут, потом сказал задумчиво:

— Я вот все думаю, мистер Ситон, что вам нужно?

— А вы не хотите выключить эту штуку?

Он что-то сделал со своим диктофоном, возможно, даже выключил его, но мне это было не особенно интересно. Я наблюдал за ним.

— Мы знаем, что каждому человеку что-то нужно, — продолжал он все еще в раздумье. — Мы нуждаемся в вашей помощи, конечно. А вам-то что нужно? Можем мы воззвать к вашему благородству? Чувству справедливости? Предложить вам сумму, равную вашему годовому доходу без вычета налогов? Или еще более выгодную сделку?

— Мне нужно, чтобы вы отсюда убрались и я мог лечь спать.

Так как он не пошевельнулся, я поднялся, поставил стакан на столик у кровати и начал расстегивать рубашку.

— Послушайте меня, Керш. Ребенок, которого я встретил — это, я повторяю вам, не внучка Милликена. Она слишком большая. Абсолютно непохоже, чтобы она была похищена. Я вам уже рассказал о ней все, что мог, и я не хочу ввязываться ни в какие авантюры. А теперь я ложусь спать, а вы можете сидеть здесь хоть всю ночь — мне наплевать.

Он поднялся, слегка улыбаясь. Эта улыбка омолодила его лет на десять, теперь он был похож на учителя в младших группах колледжа, довольного своими учениками, довольного жизнью.

Он прошел к двери и тут сказал:

— Я вот все думаю: почему ты, когда застал Стива Фалько со своей женой, не выколотил из него все дерьмо? Видно, когда я буду знать ответ на этот вопрос, тогда я буду знать, как добиться вашего содействия, мистер Ситон. Спокойной ночи.

Когда я сам узнаю ответ на этот вопрос, у меня будет ключ к загадкам Вселенной, подумал я. Я налил себе еще один бокал и сел в кресло, которое освободил Керш. Оно было еще теплым.

Двенадцать лет назад мой дед умер и оставил мне небольшое состояние и свой дом в Атланте. Я переехал в Нью-Йорк, женился на фотомодели по имени Сьюзен Лоренца, начал со Стивом Фалько совместный бизнес в области фотографии и графики и купил «тендерберд». Полоса удач — три подряд попадания в десяточку.

Три года спустя Сьюзен и Стив обчистили меня и отправились на Запад. Но у меня по-прежнему оставался дом в Атланте — они-то не знали, что дом этот очень даже приличный, — и у меня был мой «тендерберд». Я напился и не просыхал долго, года два, а потом отправился разыскивать их и в конце концов нашел в Лос-Анджелесе.

Сьюзен была по-прежнему красива, причем с новым голливудским блеском и к тому же с новыми грудями. Ее желтый свитер очаровательно выставлял их напоказ.

— Пришлось это сделать, — сказала она. — Мне нужно было попытаться добиться чего-то самой.

Ее голос тоже звучал по-другому: на уроках по постановке речи она научилась заставлять его вибрировать.

Детектив, которого я нанял, донес мне, что она снимается в порнофильмах; я ему сначала не поверил. Теперь-то уже верилось. Стив Фалько остался абсолютно таким же, как был, ниже меня на полголовы, черные волосы, темные неугомонные глаза.

Он и раньше почти все время кусал ногти, как я помнил, и в этот день тоже.

— Мы тебе возместим потери, старик, — говорил он. — Мы уже давно хотели это сделать, только все не было возможности.

Они жили в маленьком, задрипанном, оштукатуренном домике со штампованной пластмассовой мебелью, а во время нашего разговора жались в углу возле софы. Когда я сделал шаг по направлению к ним, Сьюзен закричала: «Не бей его! Уинни, пожалуйста! Я все объясню!»

Тут вмешался Стив:

— В ней же пропадает звезда. Да я из нее сделаю величайшую…

Два года я жил словно бы с раскаленными углями в душе, и тут вдруг, глядя на новый бюст Сьюзен, я почувствовал, как все потухает и остается только пустота.

Я повернулся и ушел, сел в свою «Птичку» и поехал в Атланту, где сдал дом и на вырученные деньги открыл издательскую компанию «Феникс».

Так что я не знаю, почему я не вышиб тогда из Фалько дух. Наверное, все дело было в этой самой мебели, подумал я, с сожалением выцеживая остатки бурбона из бутылки. Пластмассовая мебель, искусственные груди. Что-то в этом было, что мне помешало, хотя я до сих пор не мог понять что.

Я вспомнил тот день, когда позвонил в Атланту арендаторам и спросил разрешения осмотреть дом. Я не был в нем уже пятнадцать лет. Он содержался в прекрасном состоянии, некрашеные деревянные панели сверкали, дубовый паркет блестел, а мебель была просто великолепной. Перед крыльцом цвели камелии и азалии, и солнечный цвет лился в просторные комнаты, словно исцеляющий бальзам.

Некоторое время мне пришлось, стоя в обширном холле, убеждать жильцов, что я не собирался силой их выселять до срока, и мне было ужасно неудобно перед ними. Когда два года спустя жильцы уехали, я поселился в доме.

Я выключил свет в номере и сел на кровать, прислонившись к стене. Заснуть я бы не смог, но не хотелось, чтобы Керш знал, что его визит отогнал от меня всякий сон. Он попытался разворошить угли в моей душе, напомнив о давно умершем, от чего и пепла не осталось, ни искорки, только пустота, и все его старания меня уколоть были обречены, с тем же успехом он мог лупить палкой по пустоте.

Но ведь он попытался! Вот что меня поразило. Он попробовал меня зацепить. И я не знал, зачем ему это было нужно.

Какие воспоминания он пытался пробудить во мне? Гнев, разочарование, желание кары, возмездия, чувство, что меня предали, которое перекрывало все остальные? Или все это вместе? А может быть, хотел пробудить любопытство? В полумраке я состроил гримасу. Вот это ему удалось. Я даже представить себе не мог, сколько рабочих часов, сколько долларов ушло на это расследование моей биографии, которое они провели буквально за пару дней. Но зачем?

Я уселся поудобнее в кровати и вытянул ноги. Если они действительно ищут ребенка Милликена, подумал я, то они идут по ложному пути и Керш должен это понимать. Просто-напросто ребенок, с которым я разговаривал, был слишком большим. Я, конечно, мало что понимал в детях, но знал, что двухлетки — это все-таки почти младенцы, разве что не в пеленках, и ведут себя соответственно, а та девчонка, которой я купил мороженое, была уже маленьким человечком, личностью. Она не отличалась ни особой красотой, ни умом, насколько мне помнилось, но я на самом деле не так уж хорошо ее запомнил. Обыкновенная девчушка с карими глазами и светлыми волосами, взъерошенными легким ветерком с океана.

Но что, если фэбээровцы просто использовали историю с внучкой Милликена как прикрытие, чтобы добраться до другого ребенка? Дремота снова отлетела от меня. Я медленно покачал головой.

Не верилось. Что могло быть более важным, чем миллионы Милликена, его влиятельные друзья и его власть?

Я выехал из мотеля пораньше, и когда припарковался на стоянке возле ресторана, за полмили от мотеля, рядом со мной встал черный «форд».

— Не машина у вас, а куколка, — сказал Керш влюбленно. Он провел рукой по серебряному капоту. Машина была грязная, но порода в ней чувствовалась, несмотря ни на что.

— Кто ваш начальник, Керш? — спросил я по дороге к ресторану. Он ответил, я зашел в телефонную будку и набрал номер справочной, потом позвонил в Вашингтонское бюро ФБР, наконец, дозвонился до них и спросил этого самого начальника. Когда через пару минут я вошел в ресторан, Керш помахал мне из закутка. На столике стоял кофейник на двоих. Мало кто в кафе завтракал так рано.

— Мы так и думали, что вы станете проверять, — сказал он. — Но если бы вы не догадались сделать это сами, я бы вам предложил. Я собираюсь заказать блинчики с ежевичным джемом. Звучит аппетитно, а?

Я налил кофе, в душе у меня все кипело. Заместитель директора Лиланд Мерчисон ждал моего звонка, он рассчитывает на мое содействие, дело чрезвычайной важности, заранее признателен, национальные интересы…

Куча ничего не значащих слов. Так ничего мне и не объяснили. Официантка подошла принять наши заказы, и, когда она удалилась, я спросил:

— Ну что, мистер Керш? Вы пробовали пустить в ход доводы разума, потом намекали на взятку. Теперь на очереди угрозы? Вроде аудиторской проверки по линии Международной таможенной службы или другой какой бюрократической закавыки?

Он засмеялся. Какое-то беспокойство вызывал его смех. Керш мрачный или Керш просто нейтральный был похож на актера, пытающегося сыграть сурового агента ФБР, но, улыбаясь, выглядел эдаким обычным соседом, добрым приятелем с кружкой пива и новым анекдотом наготове.

— Нет, мистер Ситон, — сказал он. — Хотя бы потому, что выискивание компромата займет слишком много времени. А нам нужна ваша помощь сейчас. Сегодня. Мы решили поступить по-другому: мы расскажем вам всю историю.

Теперь уже я рассмеялся.

— Вы помните, мы записывали на диктофон ваши показания о том, как вы встретили ребенка. Вот здесь заявления других людей, довольно объемистая пачка. Этого вам пока хватит. — Он подтолкнул бумаги ко мне через стол. — Прочитайте их. — И он налил нам обоим еще по чашке кофе.

Я отодвинул бумаги в сторону. Он взглянул на меня с блеском в глазах, которого я раньше не видел.

— Читай, — сказал он мягко. — Или я сейчас вгоню свой «форд» в твою серебряную «Пташку».

И я начал читать:

«Рут Хезлтайн, 16 февраля.

Я работаю медицинской сестрой четырнадцать лет, всегда в ночную смену. Мне нравится, настолько уже привыкла, что для меня такой ритм стал вполне естественным. Он дает возможность побыть с моими детьми вечером, когда это действительно нужнее всего, а спать я могу утром, пока они в школе. Все обычно идет прекрасно. Так было и в ту ночь. Это случилось во время той ужасной пурги, когда у нас недоставало рабочих рук. Глория Страм не смогла выбраться из дому из-за снега, но ночь была спокойная, и Ванесса и я нормально справлялись. Родилось девять малышей, не считая недоношенных, которые находятся в другом крыле, мы с ними и дела не имеем. Раньше мы кормили малышей на ночь и укладывали спать, но последние десять лет у нас такая практика, что мать кормит ребенка по его требованию, иногда даже два-три раза за ночь. Так было и с малышом Хильярдом. Пока дети с матерями, мы поправляем их кроватки, меняем простыни, если это нужно, просто немного прибираемся, и я прибрала колыбель для этого малыша. Потом я отлучилась всего минуты на три. Прошла через холл в комнату мамаши Хильярда, взяла его, перекинулась парой слов с матерью, вернулась с младенцем обратно, и — она, эта крошка, лежала в его колыбельке! Ни пеленки, ни веревочки с запиской на руке, ничего, и крепко спит. Я опустила маленького Хильярда в другую кроватку и осмотрела эту девочку. На ней не было ни пеленки, ни браслета с биркой, пуповина профессионально перевязана, теплая и симпатичная малютка.

Похоже было, что она родилась часа три назад. Вес около семи фунтов, в общем, вполне нормальная девочка. Я запеленала ее и позвала Ванессу. Мы позвонили доктору Уэйбриджу, а он позвонил в службу охраны. Я не видела, как принесли этого ребенка, не видела, чтобы кто-нибудь входил на этаж после полуночи. Никого, кроме меня и Ванессы, там не было».

Молча я принялся за вторую запись:

«Ванесса Голдстейн, 16 февраля.

Никто не проходил мимо дежурного сестринского поста! Клянусь. На этаже никого не было, кроме меня и Рут. Доктор Уэйбридж осмотрел ребенка и сказал, чтобы мы провели обычную обработку новорожденного.

Я закапала ей глазки, и из лаборатории пришла Сандра Льюис, чтобы взять кровь на анализ. Мы запеленали ее, сняли отпечатки пальцев. Я надела ей браслет, где было написано „девочка“, и завела на нее карту. Она весила восемь фунтов и пол-унции, рост двадцать дюймов. Рефлексы в норме».

Я с раздражением взглянул на Керша, но того, кажется, занимали только разводы пенки на поверхности его кофе. Я перевернул страницу.

«Доктор Джейн Торранс, 17 февраля.

Доктор Уэйбридж просто ошибся, вот и все. И сестры слишком заработались — они сами сказали, что в ту ночь у них рук не хватало. Я осматривала девочку в восемь тридцать утра — это был ребенок, которому исполнилось по крайней мере десять дней от роду. Она была подвижной и активной, глаза хорошо следили за предметом. Пуповина отпала, и пупок зажил».

Я был на взводе, чувствуя, что меня пытаются одурачить, но продолжал читать, а Керш, увлеченный содержанием своей чашки, не обращал на меня ни малейшего внимания.

«Лилиан Тулли, 12 марта.

Я ее взяла к себе. Там была такая шумиха, целая очередь тех, кто хотел ее удочерить, и все такое. Но нельзя просто так сплавить ребенка кому попало, как мешок с картошкой. Есть принятые каналы; я содержу приют для новорожденных, и моя очередь как раз подошла, так вот я ее и получила. Ну и вруны же они, эти социальные работники! Я уж не знаю, какая им была выгода от такого обмана, но этот ребенок был такой же новорожденный, как я. У нее уже зубы прорезались! Ну, так или иначе, я ее взяла и подумала было сначала держать ее у себя, начать ее воспитание. Нужно с самого раннего возраста приучать к порядку. Я так и делаю, и, когда они выходят из моего дома, они, по крайней мере, хоть немного представляют себе, что значит дисциплина и послушание. Начни смолоду — и они уж не сойдут с верной дороги, вы уж мне поверьте. Маленьким детям нужно все делать по расписанию, по часам. Но эта малютка! Все совершенно наоборот, и с того самого дня, как я стала наблюдать за ней. Не обязательно шлепать детей, бить их, есть другие способы привлечь их внимание, но когда я лишь чуть-чуть ущипнула ее за ушко, чтобы не орала и не просила есть в неположенное время, она меня укусила. Настоящий дьяволенок. Сидит в своей кроватке, уставившись на меня, как ведьма. Я не могла ее запеленать, чтобы она полежала хоть мгновение спокойно. Иногда нужно их потуже пеленать, чтобы они оставались неподвижными хоть какое-то время. Но она не давалась, нет. Я позвала этих социальных работников и сказала: забирайте своего маленького дьявола. Посадите ее в конуру или сделайте с ней что хотите. Я больше не хочу иметь дело с подобными созданиями. Я им предложила проверить свои записи. Уж я-то знаю, что такое новорожденные, так им и сказала».

Я снова открыл записи на первой странице и сверил дату там и здесь. Керш наблюдал за мной без всякого выражения, как будто спал с открытыми глазами.

«Мэрилин Шлектер, 20 августа.

Не знаю, что произошло! У нас в компьютер занесено больше 200 дел, и, чтобы их вести, не хватает ни людей, ни технических возможностей. Даже нормально работающего компьютера у нас нет. Наш съедает записи, стирает информацию, посылает не в те файлы. Вот так это и случилось. Ее записи были перепутаны с чьими-то другими. Я не знаю, куда делись настоящие. С ней занималось столько народа, и никто из них не сравнивал свои записи с предыдущими, некоторые даже переименовали ее. Ей, совершенно очевидно, было не шесть месяцев, она уже самостоятельно ходила — никак не меньше полутора лет, а то и все два. Она сменила два или три приюта, прежде чем нашли, куда ее окончательно пристроить, и поэтому записи — это просто мешанина из разных имен и возрастов. Но наш инспектор уволился, и люди пытаются как-то его заменить.

Нельзя их винить за то, что случилось. Если бы у нас было больше персонала и помощь по ведению дел в офисе…

В наших записях она стала фигурировать как Мэри Джо Гудмэн, и ее послали к Виноне Форбуш под этим именем.

Не знаю, как это произошло. Но потом, когда у нас запросили информацию о другой девочке, то оказалось, что это она — Мэри Джо. Я позвонила миссис Форбуш и объяснила, что произошла ошибка, и договорилась о том, чтобы забрать ребенка на следующий день обратно, но когда я пришла к ним, в доме никого не было. Это все, что я знаю. Я знаю только, что га девочка, которая вам нужна, — не Мэри Джо Гудмэн. И не знаю, где она сейчас и кто она на самом деле. И — да, я плачу, — простите, не могу удержаться».

Я читал дальше, чувствуя как вместе с замешательством перед этими дикими сообщениями в моей душе поднимается злость.

«Макс Годел, сентябрь, ближе к концу месяца.

Сижу я, в общем, в автоприцепе Сильвии, читаю объявления о приеме на работу. Для меня — ничего подходящего, ну всегда так — ничего подходящего, но чем черт не шутит, надо взглянуть. А тут телефон звонит — Марша, черт возьми! Ну и номер — Марша! Бог ты мой, когда она удрала от меня, то обчистила меня догола, одну татуировку оставила — да и то, видно, потому, что не могла соскоблить. А тут звонит — я сейчас приеду, Сильвия на работе? Ну да, раз она работает в казино, что ей делать дома в десять? Ну так я еду? А я ей — ну что за дела, в чем дело-то? А она мне — подожди, увидишь. Дельце — самый верняк. Я только что прикатила в город. Сейчас прилечу. Я ей — нет уж, детка, лучше не надо. Но она уже летит, не прошло и получаса — стучится, я открываю, она мне — привет, Макс, как живешь? Сильвии дома нет? Я ей — давай исчезни, сучка. А она — да ты смотри, Макс, что я нашла. Вернее, оно меня нашло. Смотрю — ребенок какой-то. Ну, этот номер не пройдет — Марша хоть и шустрая, ничего не скажешь, но не настолько же! Этот ребенок уже ходит вовсю, а Марша со мной была пару лет, до прошлой весны. В общем, даже Марше так бы подшустрить не удалось, но девчонка ее за руку держит, будто мамочку. Беленькая такая, глазки карие. Никакой не пупсик с пушком на голове, как в газетах было, глаза — тоже не блюдца. Обычный ребенок, года два-три, маленький, в общем.

Марша впихивает его в дом, захлопывает дверь и подпирает ее спиной, будто там неприятельская армия снаружи и сейчас попытается ворваться.

Поиграй-ка с картами, малышка, говорит она, и ребенок идет к столу, где я пасьянс до этого раскладывал. Ну, еще до того как стал объявления о работе читать, я имею в виду. И, пока она там картами шерудит, Марша: нужно у вас поселиться на пару дней, а я ей — ха-ха! А она — это самое наше классное приобретение, Макс. Я на нее смотрю, смотрю на ребенка и думаю — а что, может, и правда? В газетах всегда все путают. И я говорю Марше — ты что, поймала ту самую девчонку? Как это ты? А она — ни фига, Макс. Я в город возвращалась (она считает, что Нью-Йорк — единственный город на Земле) из Филадельфии и услышала об этом по радио, ну про авиакатастрофу и все такое, а я проезжала как раз почти там, где это случилось и я думаю: любопытно — взглянуть, что ли? Но там полицейских орава, всякие патрули, останавливают все, что двигается. Я думаю, черт, на фиг это нужно. Ну, понимаешь, в общем. И я в этой очереди машин, все пытаются оттуда выбраться, разворачиваются, чтобы в объезд проехать — дурдом. Так что я сворачиваю на боковую дорогу вместе с кучей других, мы все сворачиваем, и я останавливаюсь в закусочной по дороге пива выпить — а все там болтают о катастрофе и ребенке, которого ищут, все уши прожужжали. Я уже думать ни о чем больше не могу, как поскорее отчалить, убраться к чертовой матери, вернуться в город, где ясно что к чему. И вот я рулю, ищу, как выбраться снова на автостраду, и вдруг — она сидит на заднем сидении и спрашивает: а скоро мы приедем домой?

А девочка, пока она все это рассказывает, играет с картами на столе. Она их все раскладывает по мастям. Пики к пикам, бубны к бубнам, кладет картинки по ранжиру и остальные выкладывает по порядку, от десяти до одного очка. Не знаю, что-то я нервничать стал. Она же маленький ребенок вроде? Да и одета она вовсе не в розовые штанишки с цветами по бокам и розовую кофточку, как сообщали, и я головой качаю: не она. Не может быть, говорю. Но Марша говорит: пришлось ей кое-какую одежду купить, та для нее уже мала была. Открывает сумку — а там те самые вещи, о которых по радио и телеку трещат целый день.

Нам поговорить надо, говорит она, усаживает ребенка на кровать, закрывает дверь, а вскоре Сильвия приходит, и они с Маршей начинают визжать и орать друг на друга, а потом обе на меня накидываются, и я наконец говорю: ну, давайте наконец в полицию звонить. А они еще немного повопили, и мы все решили лечь спать, уже три часа ночи было. И Марша постелила ребенку на полу и подушку ему положила, сама разместилась на софе, и мы с Сильвией пошли на боковую. А что потом было — опять вопли. Сильвия орет: ты, сукин сын, ты куда девал ребенка, — а я говорю: да ты спятила, что ли? А ребенка-то нету действительно. А Сильвия вопит — я из-за этого работу потеряю, ты, идиот. Это ты понимаешь? И звонит в полицию».