Помоги проекту - поделись книгой:
Дорогие друзья!
Вы получили первые номера «Сверхновой», к сожалению, не в срок — слишком долговременным и трудоемким оказался этап нашего становления. По-видимому, нам не удалось избежать и некоторых ошибок, связанных с подготовкой журнала.
Мы приложим все усилия для улучшения «Сверхновой» от номера к номеру и надеемся, что чтение опубликованных материалов доставит удовольствие всем нашим читателям.
Колонка редактора
Лариса Михайлова
Хьюга Уэллс
Никакой опечатки. Именно так звали писательницу-фантаста в пародийных «Привилегированных нахлебниках» (1967) Филипа Ж. Фармера. Точнее, Хьюга Уэллс Эрб Хайнстербери. Думаю, любители фантастики без труда различат здесь имена шести известных мэтров. Значит ли это, что писательницам на фантастическом поприще заведомо уготован путь копиистов?
Если еще лет десять назад могло показаться, что фантастика — дело по преимуществу «настоящих мужчин», то к началу 90-х годов нашего многострадального столетия подобная аберрация восприятия ничем, кроме неведения, уже не объяснима. С ростом неофеминизма в Америке и Европе женское присутствие в фантастике делается настолько заметным, что критики начинают поговаривать чуть ли не о перерождении НФ.
Действительно, если просмотреть списки призеров «Небьюла», «Хьюго», премий Кемпбелла, Филипа Дика, Типтри-младшего, Кроуфорда и других крупных премий в области НФ и фэнтези за последние пять-шесть лет, они преимущественно состоят из женских имен.
Нашим читателям удалось пока познакомиться лишь с творчеством Эндрю Нортон, Ли Брэкет, Мэри Стюарт, отчасти Урсулы Ле Гуин, Энн Маккефри, Кэролайн Черри… Все еще пальцев хватает, чтобы счесть. Можно только пожелать издателям продолжать их благородный труд. Хотелось бы при этом, правда, уделить больше внимания одной особенности женского творчества, что как-то не находит адекватного выражения в переводах, отчего я и употребила слово «отчасти» по отношению к знакомству русского читателя с книгами Урсулы Ле Гуин, довольно уже многочисленными. Я имею в виду особую роль многозначности ключевых слов-образов. Сложно передать их игру, не спорю, но в противном случае теряется то дополнительное качество, что делает произведения «фантасток» столь привлекательными по-английски, венчает их усилия множеством премий.
Кропотливая работа по обновлению ассоциативных связей, утраченных при расхожем употреблении слов, скрыта от взгляда, что следит лишь за интригой, но истинным переводом на русский язык станет только то сотворчество-переложение, что выявит ускользающие связи. Поэтому настоящее знакомство с писательницами-фантастами, будем надеяться, еще впереди.
Отличает феминисток в фантастике активная героиня, острый конфликт в душе которой подчас не дает ей принять быстро нужное решение, не поступаясь собой или счастьем тех, кто дорог ей. Но может быть, и не нужно спешить принимать «трудное решение»?
В третьем номере «Сверхновой» мы познакомим вас с Линдой Нагатой и Джудит Дюбуа, чьи героини как раз мучимы такой «двойной ответственностью». А героини Голдман, Раш и Дженсен движимы жгучим желанием устоять перед давлением извне, их стремление проявить себя в любви и творчестве внушает уважение и сочувствие. Метерлинка, одного из наиболее «феминистских» драматургов XX века, напоминает по стилю неоромантический колорит «Мостов» Чарлза де Линта, с Ньюфордом которого вы уже познакомились в «Бумажном Деде».
Именуя и переименовывая все сущее, авторы этого номера дали нам повод поместить эссе Ольги Воздвиженской о таинстве взаимосвязи имен богинь из пантеонов народов мира в рубрике «Опус №…» И, конечно, повесть замечательной писательницы Кейт Вильхельм, которая пока известна у нас лишь как автор давнего, но крепко врезавшегося в память «Клона» (в соавторстве с Томасом), «Планирующих» в «Фата-Моргане» и нескольких рассказов. А фигура это вполне сопоставимая по силе таланта с Урсулой Ле Гуин. Передаю слово для вступления переводчице повести Вильхельм «Цветам давая имена» Ольге Фединой.
Проза
Кейт Вильхельм
В научно-фантастических произведениях героям часто приходится адаптироваться к новой реальности. Обычно проблема адаптации встает перед людьми, попадающими в другие миры, сталкивающимися с неземными цивилизациями, временно живущими среди необыкновенных существ.
В повести Кейт Вильхельм, наоборот, феноменальное существо должно адаптироваться к земной, такой обычной и будничной для всех землян реальности. Эта девочка — существо, брошенное в мир, где все держится на взаимных связях, течет по прокопанным каналам, — словно бы человек «в чистом виде». Вспомним, что при рождении человек попадает в определенную «ячейку» — за его спиной стоят его родители, семейные предания, дом, люди любимые, люди, которых он терпеть не может. Первые слова младенца — «мама» и «папа», а вскоре после он узнает свое имя. Под этим именем ему уготовано место в мире.
А девочка в повести Кейт Вильхельм попадает в наш мир как бы «пришельцем», вне этих ячеек, вне связей — никто ничему не учит ее, никто до поры до времени о ней не заботится. Она сама сознательно должна открыть для себя то, что дети обычно усваивают «мимоходом»: имена людей, цветов и остальных живых существ и предметов.
Биологическая аномалия, вообще-то, одна из излюбленных тем научной фантастики. До последнего времени, однако, писатели не давали этим необычным существам — творениям собственной фантазии — шанса выжить в реальной действительности. Кейт Вильхельм, напротив, выпускает в мир феноменальную девочку, которая прекрасно приспосабливается к окружающей среде и способна выжить, даже преследуемая целой силовой структурой — ФБР. Ее потомки имеют реальную возможность выжить на этой Земле — и кто знает, возможно, они и будут представлять собой человечество в будущем, а нынешние люди как биологический вид исчезнут, словно динозавры.
Возможно, Кейт Вильхельм так уверенно дает место в мире новому необыкновенному существу, потому что ей и самой приходилось чувствовать себя в какой-то мере «пришельцем»?
Родившись в 1928 году, она, подобно своей героине, долгое время не знала, как ее зовут. В метрике ее записали как Кэти Гертруд, фамилия родителей — Мередит. В семье, где она была четвертой из шестерых детей, ее называли всевозможными уменьшительными именами от Трудди до Кейт. К тому времени, как она окончила школу, все уже забыли, какое имя было дано ей при рождении, и на работу оператором на телефонной станции она устроилась как Кэтрин Мередит.
Однажды ее вызвали к начальнице, пишет она в автобиографии, и будущая известная писательница, которой работа давалась с трудом, пришла в полной уверенности, что ее хотят уволить.
— Как вас зовут? — спросила начальница.
— Кэтрин Мередит, — ответила девушка, подумав, хоть на этот вопрос я могу дать определенный ответ.
— Ничего подобного, — возразила та. И пояснила, что по документам ее официальное имя — Кейт.
Кейт вышла замуж и взяла фамилию мужа — Вильхельм, родила двух сыновей, успела прославиться как писательница, когда, опять-таки при какой-то проверке документов, обнаружилось, что в метрике она значится как Кэти. Впрочем, имя Кейт Вильхельм было уже слишком известно, чтобы его менять.
Славу писательнице принесли ее научно-фантастические произведения. Она опубликовала 12 романов, 2 книги новелл и 4 сборника рассказов. В 1968 году за роман «The Planners» американское Общество авторов научной фантастики наградило ее престижной премией «Небьюла».
Возможно, ее необычное восприятие мира в детстве помогало ей создавать в произведениях фантастическую реальность. В автобиографии она вспоминает случай, произошедший с ней, когда, будучи еще маленьким ребенком, она говорила с очень плохой дикцией и никто не мог понять ее речь.
«Было одно происшествие в эти „немые годы“, когда я до смерти перепугалась. Моя мать всегда брала кого-нибудь из нас с собой в библиотеку. В тот день была моя очередь».
Мать оставила ее в специальной детской комнате, где та посидела и почитала немного, а потом решила искать маму.
«Я нигде не могла ее найти и наконец решила, что она, должно быть, забыв обо мне, уже отправилась к дому. Я покинула библиотеку, также намереваясь добраться до дома, но прошла через другой выход. Оказаться на улице было все равно что проснуться в чужой стране: я никогда не видела раньше этих зданий, не узнавала дорожных указателей, — нигде ни одного знакомого предмета. Я-то намеревалась идти к своей Восточной Семьдесят Второй улице вдоль трамвайной линии. Возможно, мне бы удалось добраться домой, если бы я вышла через ту же дверь, через которую мы обычно выходили. А так я, побродив немного, потерялась и заплакала. Меня подобрал полицейский, привел в участок, там меня усадили за руль мотоцикла, потом на лошадь. Меня угостили мороженым и всячески успокаивали, пытаясь узнать имя и адрес. Я назвала им и то и другое много раз, но они все равно не могли разобрать моей речи».
В конце концов, конечно же, Кейт вернули родителям.
Возможно, именно это происшествие, которое так врезалось в ее память, позволяю Кейт через много лет создать образ всем чужой, потерянной девочки в повести «Цветам давая имена».
И еще одно воспоминание роднит писательницу с ее героиней. Говоря о воспоминаниях своего детства, о познании окружающего, Вильхельм пишет: «Мир запечатлевался в моем сознании как бы моментальными снимками, несвязными фотографиями, где фигурировали люди и предметы. Вещи, которые я узнавала, не имели названия, их нельзя было описать словами; многие из них до сих пор в моей памяти».
Кейт Вильхельм написала свои первые художественные произведения уже в зрелых годах. «Когда я начала писать в возрасте 28 лет, — вспоминает она, — это было как возвращение домой, как будто всю свою жизнь я блуждала, немая, и только теперь нашла дорогу и поняла, что я могу говорить».
Философия пере-открытия, пере-познания мира в повести Кейт Вильхельм перекликается с теорией научной фантастики Урсулы Ле Гуин, так называемой «теорией хозяйственной сумки». Кто первый стал придумывать захватывающие истории, спрашивает Ле Гуин, и предполагает: охотники на мамонтов. Древние люди собирали овес, плоды, корни и улиток. Среди них были и редкие смельчаки, которые занимались охотой на огромных животных. Возвращаясь с удачной охоты, они обеспечивали все племя на долгое время мясом — но не только. Они приносили историю.
Что интересного можно рассказать о каждодневном сборе овса? Ни конфликта, ни сознания опасности. То ли дело — борьба с животным-великаном! Так начался мужской рассказ, и он изменялся вместе с человеком в процессе эволюции, но всегда оставался историей убийства, считает Ле Гуин. Однако вовсе не орудия убийства, по мнению Ле Гуин, были первыми изобретениями человека. Самым необходимым в хозяйстве предметом была сумка, корзина контейнер — что-то, во что можно складывать плоды и овес, в чем их можно хранить дома.
Но мужская история убийств повторяется снова и снова в художественных произведениях. «Ну что ж, продолжайте, говорю я, направляясь прочь к зарослям дикорастущего овса, с У-У на спине, а рядом маленький Ум несет корзину», пишет Урсула Ле Гуин. «Давайте, рассказывайте, как мамонт упал на Буба, и как бомба упала на Нагасаки, и как деревню обливали напалмом, и как реактивные снаряды будут сброшены на Империю Зла».
И пока мужчина рассказывает эти истории, женщина собирает овес и складывает то, «что нужно и полезно, съедобно или красиво, в сумку, в корзину, завертывает в кору или лист».
Форма мешка, хозяйственной сумки, хранилища — это естественная, идеальная форма для романа, считает Ле Гуин. «В книге заключены слова, — пишет она. — Слова обозначают какие-то вещи. В них заключен смысл».
«Под научной фантастикой правильно было бы понимать способ описать то, что происходит, что делают люди, что чувствуют, как взаимоотносятся с остальным содержанием этого обширного мешка, этой утробы Вселенной; чрева, из которого все и появляется на свет и где покоится прах прошедшего; в этой нескончаемой истории».
Кейт Вильхельм
Цветам давая имена[1]
В конце сентября я сказал своей команде из издательской компании «Феникс»: все, с меня довольно, ухожу, не ждите от меня больше известий и не нанимайте сыщиков меня разыскивать. Это бесполезно Грэйси Бланчард, моя секретарша, рассмеялась: «Ну-ка, ну-ка, Уин, что дальше?»
Потом она спросила, сколько фотоаппаратов я собираюсь взять с собой, отправляясь в отпуск, а Фил Делакорт, генеральный менеджер, заявил, что уже давно тренируется в подделывании моей подписи, чтобы ставить ее на всем входящем и исходящем.
Но если я направляюсь на север, добавил он, он может набросать для меня список людей, с которыми мне следовало бы встретиться и обсудить некоторые вещи. Ну, я ему, конечно, посоветовал сделать кое-что с этим списком.
Мы как раз закончили работу над большим каталогом, рождественские каталоги были готовы уже давно, брошюры для фармацевтов вышли даже несколько раньше, чем было намечено, и я устал.
Мне все надоело. Когда-то, семь лет назад, когда я только-только создал «Феникс», это было потрясающе занимательно, но время шло, и работа превратилась в рутину: головная боль — «как бы ус петь вовремя», испорченное оборудование, заказы на бумагу, которые не выполнялись, нечеткие фотографии… Обычная хреновина, говорили мне те же самые люди, которые семь лет назад убеждали меня, что нигде, кроме Атланты, мне издательства не открыть, Нью-Йорк и так кишит талантами.
У меня не было никакого плана, никакого определенного маршрута, я просто-напросто хотел побывать в Новой Англии, пока леса еще стоят в великолепии осеннего убора.
Я могу заявиться обратно в любой момент, сказал я Грэйси, так что не потеряйте клиентуры за время моего отсутствия.
Я отправился в путь на своем «тендерберде» — моей «Птичке», которая служила мне уже двенадцать лет, — прихватив с собой чемодан, кое-какое снаряжение для путешествия, полдюжины книг и четыре фотокамеры. О последнем я не стал говорить Грэйси, как-то неохота было видеть ее понимающую улыбку. Грэйси очень даже неглупая, и ей двадцать пять. До чего же она молода, подумал я как-то, и эта мысль меня просто поразила, мне-то было уже тридцать восемь.
Я поехал вдоль голубых хребтов Аппалачей и пару дней пытался снимать, но было слишком рано. Сезон еще не начался, деревья будут выглядеть эффектнее на обратном пути.
Я свернул в сторону океана, чтобы заехать в Атлантик-Сити. Мне не удавалось навестить это место уже много лет, но на этот раз я был настроен решительно.
Было любопытно взглянуть, насколько изменился город, но я сделал ошибку, приехав в воскресенье, а когда собрался уезжать, таких желающих оказался еще миллион.
Раз так, я взял комнату в отеле и отправился гулять по пляжу, где тысячи детишек играли, наслаждаясь теплом бабьего лета. Одна малышка направилась ко мне. Я взглянул на нее и стал озабоченно озираться в поисках папы, мамы, кого-нибудь.
— Мне хочется мороженого, — сказала девочка. Мороженщик с лотком как раз стоял неподалеку, и мы подошли к нему.
— А где твоя мама? — спросил я, выуживая доллар. Она пожала плечами и махнула рукой в сторону казино. Я купил ей эскимо, и она прошла со мной несколько метров, а потом улыбнулась и умчалась куда-то. Я зашагал быстрее. Дядям не принято покупать мороженое всяким чужим незнакомым девчонкам, думал я, по крайней мере если они не хотят влипнуть в историю. Потом я обратил внимание на один из мостов и заметил, что в лучах восходящего солнца он мог бы здорово получиться на снимке.
На следующее утро я вернулся с моей старой «лейкой» и забрался на дамбу, ожидая восхода. Та же самая маленькая девочка вдруг появилась откуда-то и протянула ко мне руки, чтобы я помог и ей влезть.
— Солнышко, — сказал я, когда она устроилась рядом. — Тебя что, мама не учила не заговаривать с чужими дядями?
Она засмеялась. Утро было прохладное, даже слишком прохладное для ее тонкого свитера, который был так велик, что просто висел на ней Девочка была достаточно большая, чтобы не доверять вот так вот каждому встречному.
Я окинул взглядом пляж — где же эта сумасшедшая мамаша? — и увидел только парочку играющих детей, каких-то зевак и спортсмена, делающего пробежку. Я поднялся.
— Мне пора идти, — сказал я.
Она протянула руки, чтобы я помог ей спуститься, и я взял ее на руки и поставил на песок.
Надо бы отвести ее в полицию, подумал я, это же потерявшийся ребенок.
Но тут, к моему облегчению, появилась группа женщин, которые направлялись в нашу сторону, и моя девочка побежала к ним. Идея снять мост при восходе погибла безвозвратно: нужное освещение уже пропало.
Я уехал и провел всю вторую половину дня, шатаясь по Геттисбергу.
Позже я колесил по окрестностям, держа курс на север, слушая фуги Баха, потом Сибелиуса: радио я включать не стал. В мотелях я читал Фуэнтеса, Гарсия Маркеса, Дона Делилло или биографию Манна и не включал телевизор.
В среду вечером возле Миддлтауна, штат Нью-Йорк, пообедав и подходя к мотелю, я увидел человека, который дожидался меня, прислонившись к своему черному «форду». Он выпрямился, когда я приблизился.
— Мистер Ситон? Уинстон Ситон?
Не грабитель, подумал я. Они обычно не окликают своих жертв, прежде чем обобрать их. Я кивнул.
— Можно вас на несколько слов? Я — Джереми Керш, из ФБР.
Он одним движением распахнул свое удостоверение, и я подумал: интересно, кто у кого позаимствовал этот жест: актеры ли, играющие в шпионских телевизионных сериалах, у настоящих агентов или наоборот. Я пожал плечами, открыл дверь, и он проследовал за мной.
У него было круглое лицо с мягкими чертами, слишком розовое и чересчур гладкое — кажется, оно вообще не нуждалось в бритве.
Вдобавок он обладал тем типом сложения, когда центр тяжести находится ниже талии; но я заподозрил, что он наверняка не так мягок, как кажется.
Я указал ему на кресло, а сам прошел к низкому столику, где у меня хранились кубики льда и бутылка бурбона. Мне нужно было пройти мимо него, и он подобрал ноги, чтобы пропустить меня.
Я остановился в одном из тех мотелей, где в номере можно найти два кресла, малюсенький круглый столик с висячей лампой, о которую постоянно ударяешься головой, кровать королевского размера и туалетный столик с большим зеркалом.
— Что я могу для вас сделать, мистер Керш? — спросил я, доставая стаканы из полиэтиленовой обертки.
— Выпьете? — Я показал глазами на бутылку в надежде, что он откажется, так как за шесть дней я выпил уже почти все, жидкость осталась только на дне.
Он действительно отказался, и я налил себе бурбона, добавил кубики льда и пробрался мимо него, чтобы сесть на край кровати.
Керш сидел, расставив ноги, опершись руками о колени и наклонившись вперед. Видно было, что он чувствует себя не в своей тарелке.
— Вы, наверное, знаете об этой истории с крушением самолета «Милликен Лирджет», — начал он.
Я отрицательно покачал головой, и на мгновение он как будто смутился, словно поняв, что его заранее заготовленная речь в таком случае не годится и ему придется импровизировать.
— Но вы, наверное, знаете, кто такой Джо Милликен? — спросил он.
Каждый ребенок слышал о Синей Бороде, Аленьком Цветочке, Робин Гуде, Синей птице и о миллионах Милликена… Я кивнул.
— О'кей, мистер Ситон. Как только вы откроете любой журнал, газету или включите телевизор, вы узнаете множество версий этой истории. Я вам предлагаю нашу. Два года назад дочь Милликена исчезла вместе со своим ребенком, и Милликен заявил, что они были похищены. Он и включил нас в это дело. Мы до сих пор их не отыскали, так что дело это для нас все еще открыто, как небо Монтаны.
Я прервал его жестом руки, так как некоторые воспоминания, касающиеся этого события, стали всплывать в моей памяти.
— Я читал, что мать забрала ребенка и сама ушла из дому.
— Вы много чего могли читать, — сказал Керш, пожав плечами. — Но он, старик-миллионер, утверждает, что они похищены. Не было никакого письма с требованием выкупа, ничего. Тем не менее дело у нас заведено и все еще не закрыто. Окончательно все запуталось из-за того, что, когда мать с ребенком исчезли, пропали все записи в больнице, отпечатки пальцев ребенка, анализы крови — все. О'кей, две недели назад мистеру Милликену позвонила какая-то женщина и сказала, что его внучка у нее и что она отправила ему по почте фотографию девочки, которая вот-вот должна прийти. Она сказала, что еще перезвонит, и повесила трубку. Милликен позвонил в наш офис в Хьюстоне, и наши люди приехали как раз тогда, когда он получил фотографию — снимок кареглазого светловолосого ребенка, сделанный «поляроидом». Таких детей миллионы. Но точно такой же была и дочь Милликена в этом возрасте. Он сказал, что это она, его внучка. Никаких дискуссий.
Керш вздохнул, он выглядел уставшим, словно последние две недели ему пришлось тяжко.
— Вкратце так обстоит дело, — произнес он. — Милликен и та женщина договорились о цене. Она, и никто другой, должна была привезти ему ребенка в Хьюстон, и он отозвал нас, вот так-то. Было запланировано, что ребенка ему доставят на одном из его самолетов «Лирджет». Пилот сказал, что электропитание барахлит, но он и слышать ничего не желал. Хотел, чтобы ребенок немедленно был доставлен на самолете. Так что неделю назад в Филадельфии мы просто стояли и наблюдали, как мужчина и женщина ведут маленькую девочку на борт самолета Милликена. У нас тоже были самолеты, и мы собирались следовать за ними по пятам до самого приземления. Но через полчаса после того, как самолет с девочкой вылетел из Филадельфии, в эфире прорезался голос пилота: система электропитания не в порядке, — и потом настала тишина. Самолет стал падать.
Керш покинул свое кресло, он был охвачен беспокойством и, казалось, ему не хватает в этой комнате места, чтобы ходить взад-вперед. Я подумал, что он, наверное, хочет выпить, но предлагать больше не стал. Он заглянул в ванную, вернулся и встал возле кровати, засунув руки глубоко в карманы.
— Мы нашли тела трех женщин и трех мужчин: двух стюардесс, той женщины, что везла ребенка, ее приятеля, пилота, помощника пилота. Но никакого ребенка, — добавил он хмуро. — Наши люди были там через несколько минут, весь район оцепили в течение получаса, но ребенка не нашли.
Его взгляд, который до этого был неопределенным, теперь сосредоточился на мне.
— И вы не видели этого в передаче новостей, не читали об этом?
Я покачал головой.
— Что вы от меня-то хотите мистер Керш? — спросил я терпеливо. — Ничего не скажешь, это интересная история, и я о ней обязательно почитаю в газетах как-нибудь на днях. Но почему вы здесь?
— Мы хотим просить вас о помощи, — сказал он. Если раньше его поза не выражала ничего, кроме усталости, то теперь он весь подобрался и хотя не выглядел угрожающе, но от его мягкости не осталось и следа.
Интересно, подумал я, а другие агенты ждут сейчас в машине на стоянке? Но тут же посмеялся над собой за этот раздутый детективный сценарий — придет же такое в голову! Я потягивал бурбон и ждал.
Поделиться книгой: