Помоги проекту - поделись книгой:
8-я кавалерийская бригада и соединение «Корне», утомленные четырехдневным непрерывным маршем, вышли в район Феодосии только утром 31 декабря. К этому же времени сюда подошли 213-й пехотный полк и рота штурмовых орудий. В итоге румынам удалось задержать продвижение советских войск на юг и юго-запад, дав возможность частям 46-й пехотной дивизии проскочить «бутылочное горлышко» между занятой советскими войсками станцией Владиславовка и Азовским морем. К утру 2 января все немецко-румынские войска развернулись восточнее советского плацдарма, преградив 44-й армии путь в глубь полуострова. Керченско-Феодосийская операция была закончена.
Верный себе, Манштейн вновь упрекает русских:
«Из захваченных нами оперативных карт было видно, что высадившаяся у Феодосии 44-я армия имела только одну цель — выйти к 4 января в район западнее и северо-западнее города Старый Крым имевшимися к этому времени в ее распоряжении шестью дивизиями, чтобы затем занять оборону на достигнутом рубеже. По-видимому, даже имея тройное превосходство в силах, противник не решался на смелую глубокую операцию, которая могла бы привести к разгрому 11-й армии».
На самом деле из состава 44-й армии было высажено лишь три дивизии — 157-я и 236-я стрелковые и 9-я горнострелковая. Как мы убедились выше, у них не было не только тройного превосходства над противником, но и какого-либо превосходства вообще. Возникает подозрение, что «захваченные оперативное карты» с шестью дивизиями стали плодом богатой фантазии мемуариста — как и многие другие описанные им подробности.
Вне зависимости от того, куда был направлен главный удар 44-й армии по плану, шансов продвинуться на запад и северо-запад она не имела из-за недостатка сил. Более того, уже 1 января румыны контратакой 3-го кавалерийского полка и соединения «Корне» выбили 633-й полк 157-й стрелковой дивизии из селения Карагоз северо-западнее Коктебеля. 2 января линия фронта окончательно стабилизировалась.
Манштейн не простил Шпонеку его поступка, поставившего командующего 11-й армией в глупое положение. С другой стороны, срочно требовалось найти виновных в случившейся катастрофе. Поэтому Эрих фон Манштейн, по иронии судьбы именно 1 января 1942 г. получивший чин генерал-полковника, тоже принял единственно верное — с точки зрения беспринципного карьериста — решение. Он отдал Шпонека, спасшего свою дивизию от неминуемой гибели, под суд за невыполнение приказа. Уже 23 января 1942 г. граф фон Шпонек был приговорен к смертной казни. Впоследствии ему заменят казнь шестью годами заключения, но через два года все-таки расстреляют. Нельзя сказать, чтобы Шпонек не заслужил такого финала, но не за это.
Ну а Манштейн позднее будет осуждать генерала Паулюса за то, что тот, также будучи его подчиненным, не нарушит приказа.
С этого момента и на ближайшие четыре месяца Керченский полуостров стал главной головной болью командующего 11-й армией. Нельзя сказать, что война на два фронта делала положение армии слишком критическим — Манштейн мог быстро маневрировать силами между своими театрами, а вот у советского командования такой возможности не было. С другой стороны, плацдарм на Керченском полуострове выглядел весьма устойчивым и был достаточно глубок, чтобы беспрепятственно сосредоточить на нем любые силы.
Правда, в середине января военное счастье вновь улыбнулось Манштейну. Из-за ледостава Керченский порт оказался закрыт, и снабжение советских войск пришлось вести через Феодосию, находившуюся непосредственно вблизи линии фронта. Воспользовавшись тем, что порт совершенно не имел воздушного прикрытия (авиация Закавказского фронта оставалась на Таманском полуострове), бомбардировщики оставшейся в Крыму 77-й истребительной эскадры буквально засыпали его бомбами. С 1 по 16 января в Феодосии погибло 6 транспортов и еще один — в Керчи. Наращивание сил на фронте серьезно затормозилось, а их снабжение нарушилось. Воспользовавшись создавшейся ситуацией, Манштейн дополнительно перебросил к Феодосии 132-ю и 170-ю стрелковые дивизии и, вновь добившись перевеса в силах, 15 января нанес удар. 18 января советские войска были выбиты из Феодосии и отошли на узкий Ак-Монайский перешеек, заняв оборону вдоль противотанкового рва, вырытого здесь еще в сентябре.
Затем последовало шесть недель затишья, в ходе которых шло постоянное усиление вновь образованного Крымского фронта. К сожалению, пополнения для фронта поступали в основном из республик Северного Кавказа и отличались крайне низкими боевыми качествами. Не отличался высокими качествами и командующий фронтом генерал-лейтенант Д. Т. Козлов, а его постоянные конфликты с членом Военного совета фронта Л.3. Мехлисом лишь усугубляли ситуацию. Мехлис даже требовал заменить Козлова Рокоссовским, на что И. В. Сталин позднее заметил: «Гинденбургов у нас нет».
Уже с конца января Манштейн засыпал нового командующего группой армий «Юг» Федора фон Бока требованиями подкреплений, сообщая ему о постоянных русских атаках под Керчью. На самом же деле советское наступление началось только 27 февраля. К этому моменту войска Крымского фронта состояли уже из трех армий — 44, 47 и 51-й. В армиях имелось 14 стрелковых и одна кавалерийская дивизии и три стрелковые бригады; на Тамани в качестве резерва находилось еще две дивизии. Всего в войсках фронта имелось 199 танков.
Несмотря на заметное численное превосходство, результаты удара оказались скромными — советским войскам удалось лишь продвинуться на 10–12 км на северном участке фронта, между селами Корпечь и Джантора, где занимали оборону румынские части. Впрочем, для наступления на узком фронте с огромной плотностью войск обеих сторон это выглядело не так уж плохо — тем более что даже контратака силами двух полков не помогла немцам восстановить положение. Была разгромлена 1-я румынская дивизия, уничтожены два немецких артиллерийских и один противотанковый дивизионы[228].
Советские войска захватили несколько десятков орудий — на фотографиях видны в том числе 88-мм зенитки «Люфтваффе». В ходе атаки было потеряно 93 танка — впрочем, большинство из них подбитыми. Поскольку поле боя осталось за нами, подбитые машины удалось довольно быстро ввести в строй, и на 13 марта в составе фронта насчитывалось 172 танка.
Однако противник продолжал удерживать главную цель наступления — укрепленный пункт Кой-Ассан, расположенный прямо в центре Ак-Монайской позиции. Этот пункт стал главной целью следующего наступления, начавшегося 13 марта. Увы, на этот раз войскам Крымского фронта не удалось добиться практически никакого продвижения. Фон Бок записал в своем дневнике: «В Крыму противник, перейдя в наступление на восточном фронте силами 100 танков, сумел добиться незначительных успехов лишь на внешнем северном фланге»[229]. Зато потери в танках оказались огромными — 157 машин. Правда, из них безвозвратными числилось не более 30–40 машин, остальные вновь были отправлены в ремонт.
Тем временем Манштейн наконец-то получил подкрепления — свежие 28-ю легкопехотную и 22-ю танковую дивизию, сформированную осенью 1941 г. Оборона немецких войск явно начинала трещать — иначе чем объяснить тот факт, что командующий 11-й армией сразу же решил бросить танковую дивизию в бой. Более того, о запланированном на 20 марта наступлении командованием группы «Юг» был проинформирован сам фюрер!
Всего дивизия имела 142 танка, в том числе 20 средних Pz. IV 20 мая около 70 танков при поддержке полка мотопехоты трижды атаковали советские позиции из района западнее Кой-Ассана на юг, в общем направлении на Корпечь. На короткое время немцам удалось ворваться в Корпечь, но вскоре они были выбиты отсюда. К вечеру атаки прекратились, на этот раз пришел черед противнику подсчитывать свой урон.
«После скромных успехов начального этапа операция вследствие явного превосходства сил противника не удается!» — записывает фон Бок в своем дневнике 20 марта. На следующий день он добавляет:
«Сразу после поступления первого сообщения о текущей обстановке из 11-й армии [Манштейн]звоню фюреру и докладываю ему: крымское наступление потерпело неудачу, первое, вследствие резко и совершенно неожиданно ухудшившихся метеоусловий, да еще в момент выхода наших сил на исходные рубежи, что не позволило нам использовать силы Люфтваффе… Перебив меня, фюрер заявляет, что если было приказано остановить уже начавшееся наступление [чего в действительности не было], то его следовало приостановить заблаговременно.
…Вторую причину нашей неудачи следует искать в том, что нам пришлось столкнуться со значительными силами врага, сосредоточенными на исходных рубежах. И этот факт подтверждается также и тем, что неприятель сразу после отражения нашего удара сам перешел в наступление крупными силами и при поддержке тяжелых танков.
Последнюю причину неудачи армия видит в недостаточной боевой подготовке личного состава частей вновь прибывшей танковой дивизии… Вынужден напомнить об одном: Манштейн [11-я армия] считает, что силы Люфтваффе, действующие в Крыму и на Черном море, необходимо увеличить…»[230].
Здесь обращает на себя внимание стремление фон Бока любой ценой «прикрыть» Манштейна, объяснив неудачу чем угодно, только не плохой организацией. Кроме того, характерен сам интерес Гитлера по сути к тактическим действиям 11-й армии в Крыму, прослеживаемый из дальнейших записей в дневнике фон Бока. Возникает вопрос: был ли это интерес к театру военных действий — или лично к Манштейну?
Интересен также вопрос о количестве танков, потерянных в наступлении 20 марта. Согласно фон Боку, в сумме было потеряно 72 танка, из них 12 безвозвратно; еще 38 танков сломались на марше к линии фронта[231]. Согласно журналу боевых действий 22-й танковой дивизии, из числа потерянных танков на нейтральной территории или во вражеском тылу остались 33 машины, но лишь 9 из них были признаны потерянными безвозвратно, а остальные якобы имели повреждения от средних до легких либо просто застряли в грязи.
Советский взгляд на итог боя оказался несколько иным — на наших позициях либо позади них было обнаружено 17 танков, из них при ближайшем рассмотрении восемь (в том числе как минимум один Pz. IV) оказались исправными и были введены в строй советских войск.
Самое интересное, что сведения советской стороны подтверждаются другими документами 22-й танковой дивизии — в итоге безвозвратно потерянными оказались 32 танка, из них 9 Pz. II, 17 Pz.38(t) и 6 Pz. IV[232]. Можно констатировать, что очковтирательство в Вермахте было тотальным — от командования танкового полка до командования группой армий.
Следующее наступление советских войск на Керченском полуострове началось 9 апреля и на этот раз проводилось на всем протяжении фронта. Успеха оно не принесло, как и возобновление атак 13 апреля. Однако эти многочисленные (и весьма кровопролитные) атаки не были столь бессмысленными, как может показаться на первый взгляд — и как кажется многим историкам. Не следует забывать, что большинство войск, переброшенных в Крым в январе-феврале, были отвратительного качества. Личный состав, призванный в республиках Кавказа, отличался слабой мотивированностью, трусостью, неорганизованностью, а вдобавок еще и плохим знанием русского языка. Воспоминания бойцов и младших офицеров, участвовавших в боях на Керченском полуострове, подтверждают эту удручающую картину.
Как-то управлять таким контингентом можно было только в наступлении, когда все бойцы находятся на глазах у командира. В обороне уследить за каждым было невозможно — и солдаты-кавказцы предпочитали отсиживаться в окопах и щелях, при любой возможности сбежать в тыл, а то и сдаться в плен противнику. Командование фронта вполне осознавало ситуацию, поэтому Мехлис и требовал присылать ему в первую очередь русских солдат. Похоже, что к апрелю он уже разочаровался в возможности «закатить немцам большую музыку», становясь все более мрачным и нервным. Единственным способом хоть как-то поддерживать боеспособность войск он видел лишь наступление, поэтому отчаянно готовился к последнему броску.
Увы, немцы успели раньше. Еще 9 апреля Манштейн предложил план наступления в Крыму, в середине апреля этот план был доложен Гитлеру, а 24 апреля фон Бок записал в своем дневнике: «Фюрер… отдал приказ о проведении наступления у Волчанска лишь после наступления на Керчь». И это при том, что и командование группы армий «Юг», и Генеральный штаб требовали провести операцию против барвенковского плацдарма как можно скорее — пока не упал уровень воды в Северском Донце и советское командование не получило возможность навести новые переправы. Деятельность Манштейна оказалась под пристальным вниманием Гитлера, при этом успех новой операции становился важной карьерной ступенькой.
Майская катастрофа на Керченском полуострове многократно описана различными исследователями и мемуаристами, поэтому мы не будем задерживать внимание на ее подробностях. Это действительно была самая блестящая из побед Манштейна — первый и единственный раз одержанная в боях против действительно превосходящих по численности сил противника. В трех армиях Крымского фронта на Керченском полуострове имелось 16 стрелковых и одна кавалерийская дивизии, 3 стрелковые и 4 танковые бригады, а также три отдельных танковых батальона — всего 245 танков, в том числе 41 КВ и 7 «тридцатьчетверок». Всего в составе Крымского фронта находилось 249 800 человек, считая расположенные в Керчи и Камыш-Буруне части Черноморского флота и Азовской флотилии.
Вопреки распространенному мнению войска фронта были достаточно эшелонированы: в первой линии находилось только 7 дивизий, еще 4 дивизии — в районе второй линии обороны, а остальные — далеко позади нее. 157-я стрелковая и 72-я кавалерийские дивизии вообще располагались в районе тыловой полосы обороны, проходившей по Турецкому валу
Войска 11-й армии сосредоточили на перешейке три армейских корпуса: 30-й и 42-й немецкие и 7-й румынский — 8 пехотных[233] и одну танковую дивизию, моторизованную и кавалерийскую бригады, таки оставшийся отдельным 213-й пехотный полк, а также более мелкие части — включая два дивизиона штурмовых орудий. Наступление поддерживалось 8-м воздушным корпусом в полном составе. Численность немецких войск неизвестна — и Манштейн, и последующие немецкие историки предпочли ее не сообщать. По числу соединений (10 расчетных дивизий плюс корпусные и приданные части) можно предположить, что даже с учетом потерь в предыдущих боях общая численность немецких войск составляла от 150 до 200 тысяч человек.
Ключевым ходом, обеспечившим Манштейну успех в операции «Охота на дроф», стал нанесенный 8 мая удар 22-й танковой дивизии вдоль побережья Феодосийского залива с выходом во фланг и тыл советской группировке, сосредоточившейся в Киетском выступе. В результате уже 12 мая правофланговая 47-я армия Крымского фронта оказалась отрезана и прижата к берегу Азовского моря южнее Арабатской стрелки, 51-я армия — рассечена и отброшена на восток, а 44-я армия — оттеснена за Турецкий вал. Здесь советским войскам на какое-то время удалось восстановить сплошную линию фронта по тыловому оборонительному рубежу, однако 13 мая она оказалась прорвана по нелепой случайности: немецкая моторизованная колонна пристроилась в темноте к отходящей группе советских войск и на ее плечах прорвалась через Турецкий вал.
Далее сплошную оборону не удалось организовать уже до самой Керчи, куда немцы вышли 14 мая. Большинство войск охватила паника, противник сдерживался лишь контратаками наиболее боеспособных частей фронта — танковых бригад и батальонов. При этом окруженные на Ак-Монайском перешейке войска 51-й армии продолжали организованное сопротивление как минимум до 17 мая. Часть из них сумела прорваться к Керчи — увы, уже после того, как город был оставлен 15 мая. Восточнее Керчи на полуострове Еникале сопротивление продолжалось до 20 мая, когда отсюда через пролив были эвакуированы последние остатки Крымского фронта.
«По имеющимся данным, мы захватили около 170 000 пленных, 1133 орудия и 258 танков», — пишет Манштейн. Некоторые немецкие источники прибавляют сюда 232 самолета — хотя в войсках Крымского фронта имелось всего 245 танков, а за время боев на полуострове по разным причинам было потеряно 315 самолетов.
Особенно же большие сомнения вызывает цифра пленных. Действительно, по данным справочника «Россия и СССР в войнах XX века», общие потери советских войск составили 176 566 человек, из них 162 282 убитыми и пропавшими без вести. Но эти цифры рассчитывались балансовым методом — путем вычитания количества эвакуированных из общего количества войск. При этом в разных документах называется разное количество перевезенных через пролив — во-первых, счет велся за разные периоды, а во-вторых, часть бойцов эвакуировалась на подручных средствах и мелких суденышках, учет которым никто не вел. Согласно отчету штаба Черноморского флота, с 14 по 20 мая было вывезено 119 395 человек (из них 42 324 раненых). Однако эвакуация многих тыловых подразделений началась уже с 9–10 мая, а неорганизованные группы бежавших с позиций бойцов начали переправляться через пролив 11–12 мая. Д. Т. Козлов в донесении Сталину от 21 мая заявил, что до утра 20 мая через пролив было эвакуировано, по неполным данным, 138 926 человек, в том числе около 30 000 раненых. Поэтому отчет о боевых действиях частей КВМБ, составленный в июле 1942 г., оценивает число переправленных через пролив в 150 тысяч — опять-таки «без учета переправившихся самостоятельно»[234].
Безусловно, в число 42 тысяч эвакуированных раненых вошли и те, что не состояли в списках частей фронта на 8 мая, но их было максимум 28 тысяч. Таким образом, через пролив эвакуировалось свыше 120 тысяч солдат боевых и тыловых частей, а общие безвозвратные потери фронта составили порядка 128 тысяч человек — в реальности даже несколько меньше. Из них несколько тысяч бойцов вплоть до осени продолжали сопротивление в Дджимушкайских каменоломнях. Таким образом, Манштейн завысил число пленных в полтора раза.
Вслед за Керчью последовал штурм Севастополя, который тоже хорошо и подробно описан в отечественной литературе. Взятие Севастополя стало вершиной военной карьеры Манштейна — и одновременно знаменовало начало ее конца. Новоиспеченному генерал-фельдмаршалу, произведенному в этот чин 1 июля 1942 г. — еще до падения 35-й батареи и обороны на полуострове Херсонес, — более не суждено было одержать блестящих побед. Все его дальнейшие успехи в лучшем случае лишь помогут избежать худшего, а в худшем — окажутся дутыми фантазиями. Ленинград, Сталинград, Харьков, Курская дуга станут ступенями к поражению, а Днепр, Корсунь, Каменец-Подольский — поражениями, в которых лишь удалось уйти от полного разгрома.
Именно поэтому лукавые оценки соотношения сил сторон, скромные умолчания и мелкие передергивания постепенно сменятся сплошь дутыми цифрами, занижающими возможности своих войск и безбожно завышающими численность противника.
Конечно, никакие воспоминания (за исключением самых сказочных) не пишутся по памяти; мемуарист всегда опирается на имеющиеся у него дневники, записи, документы. В данном случае можно предположить, что в качестве канвы для описания событий Эрих фон Манштейн использовал свои доклады в Генеральный штаб сухопутных сил и лично Гитлеру. Кроме всего прочего, в условиях «латания дыр» эти доклады имели целью привлечь внимание руководства и добиться скорейшего получения подкреплений, поэтому они ни в малейшей степени не отражают реальных представлений о противнике. Увы, войсковая оперативная разведка у немцев всю войну работала весьма неплохо и имела достаточно подробную информацию о силах и возможностях противостоящей стороны.
Свидетельства подтасовок иногда могли выскакивать в самых неожиданных местах. Например, на совещании в Виннице 27 августа Манштейн, по его собственным словам, сообщил Гитлеру, что общие потери группы армий «Юг» со времени начала наступления под Курском (то есть с 4 июля) составили 133 ООО человек. Можно предполагать, что раненых из них было не более 100 ООО. Однако ниже в своих мемуарах он упоминает, что к середине сентября на левом берегу Днепра скопилось 200 ООО раненых, требующих эвакуации. И это при том, что часть раненых у этому моменту была эвакуирована в более глубокий тыл, а часть, напротив, уже вернулась в свои подразделения.
Собственно, именно так, по случайным оговоркам и из сопоставления цифр восстанавливается то, что немецкое командование пыталось скрыть фальсификацией отчетов.
«В марте 1943 года группа армий „Юг“ (бывшая группа армий „Дон“) имела на 700-километровом фронте от Азовского моря до района севернее Харькова 32 дивизии. Противник же имел на этом фронте, включая и резервы, 341 соединение (стрелковые дивизии, танковые и механизированные бригады и кавалерийские дивизии)… Даже после того, как группа армий была усилена 1-й танковой армией (из группы „А“) и переданными ей Главным командованием войсками и в ее состав вошли 3-я, а затем и 4-я немецкие армии, соотношение сил немецких войск и войск противника равнялось 1: 7 (это соотношение установлено с учетом того, что некоторые русские соединения по численности уступали немецким дивизиям)».
Мы видим, что при сопоставлении сил сторон генерал-фельдмаршал применял весьма нехитрый прием: для немецкой стороны учитывал только дивизии первой линии, без охранных, румынских и венгерских, а для советской — все отмеченные разведкой соединения, включая кавалерийские дивизии, танковые бригады и даже танковые полки! Между тем советские кавалерийские дивизии этого времени имели не более 3 тысяч человек, танковые бригады по штату — 1038 человек, отдельные танковые полки — 338 человек. В действительности на 22 февраля численность советских войск в полосе Воронежского и Юго-Западного фронтов (без учета трех армий Южного фронта на Миусе, но с учетом полосы севернее Харькова вплоть до Обояни) составила 746 057 человек в 71,5 расчетной дивизии, противника — 662 200 человек в 32,5 расчетной дивизии. В марте соотношение сил еще более изменилось в пользу немцев. Просчитаться при определении количества расчетных вражеских соединений в пять раз нельзя — это можно сделать только при сознательной фальсификации.
Судя по всему, немецкое армейское руководство в своих отчетах вполне сознательно обманывало Гитлера и Верховное командование, многократно завышая оценочную численность войск противника, чтобы добиться скорейшего получения пополнения и резервов.
Заметим, что Гитлер был отнюдь не профан и не идиот, он имел возможность сопоставить докладываемые ему генералами цифры, а при необходимости — уточнить их по своим каналам. Неудивительно, что фюреру в конце концов надоели вечные препирательства с амбициозным фельдмаршалом, даже не скрывающим своих претензий на пост начальника Генерального штаба, а пуще того — постоянное и раз за разом вылезающее наружу вранье Манштейна.
В конце концов после очередной «утраченной победы» — окружения 1-й танковой армии генерала Хубе западнее Каменец-Подольска — 30 марта 1944 г. Манштейн был вызван в Бергхоф, получил из рук фюрера «Рыцарский крест» и был отправлен в отставку. На посту командующего группой армий «Юг» его сменил «гений обороны» Вальтер Модель — менее скандальный и амбициозный, но куда более эффективный в условиях тотального отступления. Моделю удалось вывести 1-ю танковую армию из окружения и стабилизировать фронт в Румынии вплоть до августа 1944 г.
И все-таки главное свое поражение Манштейн потерпел именно в Крыму. Оно было не военным — моральным. И именно поэтому генерал-фельдмаршал предпринял все, чтобы его замолчать.
30 декабря 1941 г. советские войска заняли Керчь. Немецкие войска пробыли здесь всего полтора месяца, но успели оставить кровавый след. Уже во дворе городской тюрьмы была обнаружена бесформенная груда изуродованных тел, значительной частью — женских. Но самое страшное было найдено в нескольких километрах от города, в противотанковом рве у деревни Багерово.
«В январе 1942 года при обследовании Багеровского рва было обнаружено, что он на протяжении километра в длину, шириной в 4 метра, глубиной в 2 метра был переполнен трупами женщин, детей, стариков и подростков. Возле рва были замерзшие лужи крови. Там же валялись детские шапочки, игрушки, ленточки, оторванные пуговицы, перчатки, бутылочки с сосками, ботиночки, галоши вместе с обрубками рук и ног и других частей тела. Все это было забрызгано кровью и мозгами»[235].
Страшный вид Багеровского рва вскоре после освобождения города запечатлел фотокорреспондент Дмитрий Бальтерманц. Здесь подразделение зондеркоманды 10В занималось проведением в жизнь «окончательного решения» о полном уничтожении евреев. По свидетельствам очевидцев, было собрано по городу и отвезено на расстрел около 7 тысяч человек, по немецким документам — всего 2,5 тысячи. Впрочем, расстреливали не только евреев: уже после высадки советских войск на полуострове в поселках Старый Карантин и Камыш-Бурун было схвачено и расстреляно не менее 273 мужчин призывного возраста, а при оставлении Керчи расстреляны все заключенные, оставшиеся в городской тюрьме, — около 300 человек[236].
Согласно донесению, направленному в конце декабря в Берлин командованием действовавшей в полосе 11-й армии айнзатцгруппы «Д», Симферополь, Евпатория, Алушта, Карасубазар, Керчь, Феодосия и другие районы Западного Крыма уже были «освобождены от евреев». С 16 ноября по 15 декабря 1941 г. айнзатцгруппой «Д» в Крыму было расстреляно 18 936 человек, из них 17 646 евреев, 2504 крымчака, 824 цыгана и 212 коммунистов и партизан. А всего на этот момент с июля 1941 г. в зоне ответственности 11-й армии айнзатцгруппой был казнен в общей сложности 75 881 человек.
Защитник Манштейна на Гамбургском процессе доктор сэр Р. Т. Паджет, видный деятель британской Лейбористской партии, впоследствии писал по этому поводу:
«Обвинение Манштейна в том, что он принимал активное участие в этих убийствах, развалилось после свидетельских показаний СД…
Следующим вопросом было: что действительно знала армия? Я не думаю, чтобы обвинение всерьез придерживалось своего предположения о том, что армия с самого начала знала о приказе СД об уничтожении. Все доказательства говорят, что это скрывалось от армии»[237].
Нет, доктор Паджет, лейборист и адвокат, не пытался доказать суду, что армия вообще ничего не знала про массовые казни. Однако: «со слухами дело обстоит так: чем выше твой чин, тем меньше слухов до тебя доходит». Поэтому защитник заявлял:
«Мы сумели подтвердить, что Манштейн никогда не читал ни одного письменного сообщения, в котором бы говорилось о том, чем, собственно, занимается СД… Оставшиеся в Симферополе отделы штаба знали не все — но они, без сомнения, знали достаточно… [Но] соответствующие офицеры пришли к решению, что сообщения Манштейну не помогут евреям, зато лишат их самих их главнокомандующего и создадут угрозу для положения армии. Поэтому они оставили свои знания при себе…»[238].
Вот так просто — наивный командующий ничего не знал, а штабные офицеры, зная его чуткое сердце, решили его не расстраивать. Очевидно, лорд Паджет тоже был джентльменом…
Заметим, что уже в Нюрнберге было выявлено существование договоренности между СД и армией относительно разграничения «сфер влияния». В середине мая 1941 г. на переговорах генерал-квартирмейстера генерального штаба ОКХ Вагнера с небезызвестным бригаденфюрером СС Мюллером было установлено, что в зоне боевых действий айнзатцгруппы и айнзатцкоманды СД будут находиться в полном тактически-оперативном и административном подчинении командующих воинскими соединениями. Крым являлся такой зоной — то есть айнзатцгруппа «Д» вместе со своим руководителем, начальником III управления РСХА группенфюрером СС Отто Олендорфом, находилась в прямом подчинении Манштейна. Сам же Олендорф официально занимал должность уполномоченного начальника полиции безопасности и СД при командовании 11-й армией. Трудно представить, чтобы командующий армией не знал, что при его штабе имеется такая штатная единица.
Однако сохранились и бумаги, несущие на себе подпись Манштейна. Например, приказ командующего 11-й армией № 2379/41 от 20 ноября 1941 г., разъясняющий отношение к партизанам и евреям. А в нем — следующие строки:
«…Солдат должен понимать необходимость жестоко покарать евреев, этих духовных носителей большевистского террора, и еще в зародыше подавлять все восстания, возбудителями которых, в большинстве случаев, оказываются евреи…»[239].
Впрочем, заметим, что в одном месте своих мемуаров Манштейн выражается почти так же:
«За несколько дней до начала наступления мы получили приказ ОКВ, который позже стал известен под названием „приказа о комиссарах“. Суть его заключалась в том, что в нем предписывался немедленный расстрел всех попавших в плен политических комиссаров Красной Армии — носителей большевистской идеологии.
С точки зрения международного права политические комиссары вряд ли могли пользоваться привилегиями, распространяющимися на военнослужащих. Они, конечно, не были солдатами… Комиссары были как раз теми людьми, которые в первую очередь ввели те методы ведения войны и обращения с военнопленными, которые находились в явном противоречии с положениями Гаагской конвенции о ведении сухопутной войны».
После этого заявления, особенно в сопоставлении с предыдущим, трудно поверить, что Манштейн во всеуслышание отказался выполнять «Приказ о комиссарах», а все его начальники и подчиненные его дружно поддержали. Тем более что дальше он и сам признает:
«Небольшое число комиссаров, которые, несмотря на это, были расстреляны, не были взяты в плен в бою, а схвачены в тылу как руководители или организаторы партизан. С ними обращались поэтому согласно военному праву».
Знакомая лексика, не правда ли? «Еще в зародыше подавлять все восстания, возбудителями которых в большинство случаев оказываются евреи…» Также обращает на себя внимание деталь — «не были взяты в плен в бою». То есть речь идет не об участниках боевых действиях, а о сопротивляющихся нацистскому режиму.
Ну а про Олендорфа Манштейн прекрасно знал. Знал — и брезговал. Брезговал — но отдавал приказы. Как показал Олендорф на Нюрнбергском процессе:
«В Николаеве был получен приказ 11-й армии, касавшийся того, что ликвидация должна проводиться только на расстоянии не менее 200 километров от штаб-квартиры главнокомандующего»[240].
Брезговал — но поторапливал с работой.
«В Симферополе со стороны армии было дано распоряжение соответствующим оперативным командам, касающееся ускорения ликвидации, причем обосновывалось это тем, что в этой области свирепствовал голод и не хватало жилищ».
Правда, армейские подразделения в экзекуциях, как правило, не участвовали — для грязной работы хватало коллаборационистов либо энтузиастов из тыловых частей. Но «как в Николаеве, так и в Симферополе от времени до времени присутствовал представитель от командования армии, присутствовал как зритель».
А далее в протоколе допроса Олендорфа Нюрнбергским трибуналом идет самое интересное.
«Полковник Эймен: Что потом происходило с золотом и серебром, которое снималось с жертв?
Олендорф: Как я уже говорил, это передавалось в Берлин, в министерство финансов.
Полковник Эймен: Откуда вы это знаете?
Олендорф: Я помню, что в Симферополе это делалось таким образом.
Полковник Эймен: Что происходило с часами, которые снимались с жертв?
Олендорф: Часы по требованию армии поступали в распоряжение фронта».
«Я — джентльмен!»
Общением с айнзатцкомандами джентльмены брезговали, а вот снятыми с расстрелянных евреев часами — нет. Сотрудникам СД руки не подавали — однако услугами их при необходимости пользовались и даже просили «ускорить ликвидацию», дабы освободить для себя жилье. Эта деталь смотрится весьма символично: таким вот образом нацистская империя с ее стремлением к расширению «жизненного пространства» как в капле воды отразилась в своей армии и в своих полководцах. А что до их показного чистоплюйства — так ведь и великий фюрер германской нации тоже был вегетарианцем…
Впрочем, в Крыму отличились не только айнзатцкоманды. В ноябре и декабре 1941 г. в Евпатории, по немецким данным, было убито 650 евреев, 150 крымчаков, а также около 120 «просто» заложников из числа местного населения. А после неудачной высадки советского десанта 7 января 1942 г. за помощь десантникам в городе было расстреляно, по немецким отчетным данным, 1306 человек[241]. Это уже были не евреи, и расстреливали их не айнзатцкоманды, а армейские части — из тех, что оказались под рукой у командования армией и были брошены на отражение десанта.
Падение Севастополя стало звездным часом Эриха фон Манштейна, урожденного фон Левински, — и вот чем ознаменовался этот час.
И. В. Антонюк, краснофлотец из 8-й бригады морской пехоты:
«…нас построили и погнали по четыре в ряд. Все рваные, грязные. Немцы стреляют, бьют прикладами, стреляют то вверх, то в кого-либо, то по колонне.
Когда вывели на Ялтинскую дорогу, то, не доходя до Сапун-горы, навстречу шла колонна танков. Они не свернули, а нас фрицы тоже не повернули вправо. Тех, кто пытался выбежать из колонны, немцы расстреливали из автоматов.
Так с головы и до хвоста колонны одну шеренгу танки и задавили гусеницами. Нас не останавливали. Танки тоже все время шли. Многие бросились бежать, но были расстреляны»[242].
Л. А. Тарасенко, жительница города Севастополя (в 1942 г. ей было 14 лет):
«Озверевшие долгим сопротивлением немцы выхватывали из колонны моряков и стреляли их в упор. Наши бойцы то в одном, то в другом месте дрались с немцами-конвоирами. Когда мы вышли на шоссе, я была потрясена, увидев, как огромные машины наезжали на пленных, и когда проехали, то люди были расплющены, как лягушки на асфальте».
А. П. Мараренко (Лукашевская), военфельдшер 3-го батальона 287-го стрелкового полка 25-й Чапаевской дивизии:
«Гнала вместе с нашими ранеными по дороге на Инкерман босиком. Били и расстреливали обессиленных. Тяжелораненых мы волокли на себе. В Инкермане за колючей проволокой речка Черная. Кто кинулся попить, умыться, там и остался. Всех забросали гранатами».
А. П. Утин, краснофлотец:
«Немцы в черной форме с засученными рукавами, верзилы с пьяными мордами из колонны выхватывали пленных и в 5–6 шагах стреляли в затылок им. Пока дошли до Бахчисарая, и половины не осталось от колонны».
H. A. Янченко, краснофлотец-радист из учебного отряда Черноморского флота:
«4 июля попал в плен… По дороге нас конвоировали предатели из татар. Они били дубинками медперсонал. После тюрьмы в Севастополе нас конвоировали через Бельбекскую долину, которая была заминирована. Там очень много погибло наших красноармейцев и краснофлотцев. В Бахчисарайском лагере набили нас, яблоку некуда упасть. Через три дня погнали в Симферополь. Сопровождали нас не только немцы, но и предатели из крымских татар. Видел один раз, как татарин отрубил голову краснофлотцу».
Лейтенант И. П. Михайлик, командир истребительного батальона из 20-й авиабазы ВВС ЧФ:
«…нам объявили, что раненым, которые могут идти, разрешается идти в общей колонне, но если кто отстанет, то будет расстрелян. Так оно и было на всем пути до Бельбека…
На Бельбеке немец-переводчик объявил, чтобы комиссары и политруки вышли в указанное место. Затем вызвали командиров. А в это время предатели из крымских татар ходили между пленными и выискивали названных людей. Если кого находили, то сразу уводили и еще человек 15–20, рядом лежавших».
Как там уверял нас отставной генерал-фельдмаршал? «Мое мнение разделялось почти во всех соединениях сухо путных сил. И в 11-й армии приказ о комиссарах не выполнялся».
А у поворота от Казачьей бухты на 35-ю батарею ныне поставлен памятник. С надписью на двух языках — русским и немцам, погибшим здесь в 1942-м и в 1944-м.
Тем, кто был здесь расстрелян, и тем, кто расстреливал…
На Гамбургском процессе, начавшемся 24 августа 1949 г., бывший генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн был обвинен в военных преступлениях по 17 пунктам. Поскольку большинство военной карьеры Манштейна прошло на Востоке, у обвинения не оказалось достаточно материала о деятельности Вермахта на территории. Почему не были привлечены консультанты из Советского Союза — в общем, понятно, но странно, что при этом не использовались даже материалы Нюрнбергского процесса. Возможно, суду заранее было дано указание не подводить Манштейна под виселицу — тем более что главным адвокатом был доктор Паджет, один из видных деятелей правящей партии лейбористов, впоследствии получивший от королевы титул лорда.
Защите удалось отвести общие обвинения — выполнение «приказа о комиссарах» и приказа об особой подсудности в зоне «Барбаросса», участии в истреблении евреев «айнзатцгруппами» и в соучастии при угоне людей в Германию. Но в итоге Манштейна все-таки удалось обвинить в «умышленном и неосторожном» попустительстве уничтожению евреев в зоне его ответственности.
Из воспоминаний P. C. Ивановой-Холодняк:
«На выходе на берег в Херсонесской бухте вокруг стояли немецкие автоматчики, некоторые немцы были с фотоаппаратами и фотографировали нас. Всех обыскали и забрали ценные вещи. Приказали, где сесть мужчинам и женщинам. Выходили долго. Подошел немецкий офицер с переводчиком и приказал: „Комиссарам, командирам, юдам встать!“ Сначала никто не поднимался, потом, после третьего раза, поднялся один, потом другой, а потом поднялись вдруг все. Немец разругался и ушел».
Конкретные обвинения защите также опровергнуть не удалось. Генерал-фельдмаршал был осужден:
За жестокое обращение с военнопленными в его армии,
За санкционирование использования военнопленных на запрещенных и опасных работах. Защита квалифицировала это как «использование военнопленных для саперных работ» — фактически это было разминирование с помощью военнопленных. Адвокаты попытались доказать, что
«После такого разминирования, когда шеренга по сто человек с расстоянием между человеком в 1 или 1,5 метра с палками-щупами в руках шла по минному полю, а сзади вторая такая шеренга, то в живых оставалось человек 16. Получивших ранения при взрыве мин пристреливали».
Поделиться книгой: