Помоги проекту - поделись книгой:
Мне думается, существо язычества лежит в возвращении вещам их первоначального смысла, и первоначального положения, и первоначальных отношений. Ведь Рачинский, Соловьев, Новоселов, г. Л. Писарев — страшно согнуты, болят, воистину «грешны», хотя и не своим личным грехом, а грехом этого положения и отношений. Прочтите им всем рассказ Меркуцио, — и они фыркнут, как бы ноздри их были опылены кайенским перцем. Вставьте в середину жалоб Никанора, психологии Никанора — рассказ о золотой колеснице Маб: и, легкая, неприметная, она прокатится по мозгу его, как тяжелый лафет орудия с чугунными колесами. Тут — или ей рассыпаться, или испариться до «нет» всей его психологии. Чему-то нужно перестать быть. Но перестать быть ей — это перестать быть миру: ибо в колесики ее, в движение ее входит весь мир. Ему перестать быть… но это уже так давно началось, уже столько тут полегло психологии: нужно ведь перестать быть всему этому страданию, «согнутому положению», и Рачинским, и Соловьевым; нужно перестать существовать целым библиотекам и отделам цивилизации. Это не Шекспир, это (в свою очередь) больше Шекспира!
И вот два положения, естественное и «согнутое», — борются. М.А. Новоселов хотел бы на всех распространить свое «основное настроение духа», «без предварительного условия и определения которого» он считает «невозможным приступать к решению проблемы брака» (см. «Протоколы»). «Основное» это «настроение» — готовность к страданию; готовность к нему — как «ответу за грех». «Ради Бога, в чем я грешна?» — восклицает принцесса Маб; «В чем я грешна?» — вторит Джульета. «Вы-то особенно и преимущественно грешны, ибо преимущественно и особенно счастливы, до самозабвения»:
Все это пожелание, переложенное на язык М.А. Новоселова (см. его точные выражения во время прений о браке на «Религиозно-философских собраниях»), не иное что, как «судорога собаки, ищущей развлечения». Это его точная квалификация, совершенно точный язык брошенного в лицо мне очерка всех моих теорий: «Розанов проповедует нам собачьи отношения между полами». Не расходится с ним и В.А. Тернавцев, квалифицируя так же, в этих самых выражениях, «безблагодатную любовь». Согласимся с ними. Примем их суровую оценку. Да что «примем»: мир уже и «принял», действительно принял их точку зрения. «Колесница Маб» рассыпалась; «Снегурочка» умирает, и г. Л. Писарев только дожидается, чтобы она окончательно издохла: «Нужно для уничтожения брачных крушений и драм воспитание самих людей в сознании брачных идеалов (ниже мы увидим, каких. — В. Р.) и уничтожение той тлетворной среды, которая разъедает устои браков и создает их несчастия». Не думайте, это нелегко: нужно «уничтожение» всей вообще литературы, всей поэзии, всяких зрелищ, театра, танцев: песней, тех песен, которых они не поют, того театра, в который не ходят; вообще требуется уничтожение всей светской литературы, чтение которой они считают «грехом». «Растленная среда», — она ознакомляет с действительностью! Вот Тургенев в «Дворянском гнезде» неосторожно разрисовал одно семейное «крушение» и, пожалуй, ввел читателей и читательниц в «соблазн», налив красками, соком и жизнью сухонькую схемку: «Живите согласнее, любите друг друга; а если и встретятся недостатки — умейте переносить их и извинять друг другу: брак есть таинство». Тургенев имел неосторожность («ввел в соблазн») показать, как невозможно было Лаврецкому «перенести недостатки» в жене: ибо это была кокотка, врожденная, неисправимая. И чистому оставалось только «отделиться» от нечистого, или, живя вместе с ним, — ну, стать такою же «кокоткой в сюртуке», как та была кокоткою в юбке. В сущности, благочестивая «схемка» к этому и тянет. «Перетерпите» — это не значит «перетерпите» в самом деле: житейски это значит — «помирись на всем, плюнь на идеал семьи: дай жену любовникам, а сам ступай к любовницам». Было бы все в тайне; а «письмоводитель» или «летописец духовный» запишет в «Историю христианской семьи»: «В прежнее время, еще так недавнее, так именно и рассуждали. И сколько мы знаем супругов этого времени, которые безмолвно несли семейные неурядицы, которые скрывали недостатки своего мужа или жены даже от самых близких родных, скрывали, а не обличали, как ныне, которые переносили свою участь до последней возможности! Мы знаем жен, которые берегли, терпели, даже любили мужей, неверных им и нетрезвых, которые даже мысли не допускали, как это можно оставить Богом данного мужа. А родные не расстраивали, а всячески содействовали, убеждали нести крест до конца. Вот как было недавно. — А теперь что? Страшно сказать» (см. «Семья православного христианина», свящ. А. Рождественского; стр. 239, из статьи: «Когда можно супругам оставлять друг друга и хорошо ли разводиться»). Тем, кто хочет пойти в монастырь, — разойтись можно; а вот если муж даже начнет принуждать жену к содомскому греху с ним или с приятелем, то просить жене развода все же грешно: надо все скрыть.
А между тем у свящ. А. Рождественского как все благочестиво выражено, как тихо, — к «обоюдному счастью», к всех людей «согласию». Да, гибок литературный язык, но и над ним надо было поработать, чтобы, пропитав веревку удавленника лампадным маслом, явить ее миру и сказать: «Понюхайте — миром пахнет». «Тлен» и «разврат» светской литературы, «разрушающей устои браков» (т. е. крепость «схемки»), в том и заключается, что она начала показывать конкретное; показывает, «как бывает»; что тут и «содом и гоморра», только посыпанные землицею молчания; или, пожалуй, что тут — кости мертвеца, напудренные рукою кокета. Конечно, Лаврецкий, «претерпевая прегрешения жены», сам стал бы, в быту-то, в жизни-то, содомлянином: да так и было, во все «прежние времена», если читать их не в изложении свящ. А. Рождественского, а в «Русской Старине», в воспоминаниях о помещичьей жизни, или в той же «Семейной хронике» правдивого С.Т. Аксакова. Никогда иначе и не было при «терпении», как содом. Но посмотрите опять, в устах М.А. Новоселова, как все это, весь этот «гроб» и «содом», хорошо обрабатывается под фигурою «креста» и «крестного несения». Высокомерно (они все высокомерны) этот благодетель человечества заявил, что «положение Лаврецкого само по себе мало может смущать церковь, — так как и отношение-то его к церкви небольшое» (см. «Новый Путь», 1903 г., N 7, стр. 275–276). И далее, на ту же тему:
«Это же отрицание или, в данном случае, скорее, непонимание значения креста[9] сказывается и в замечании г. Миролюбова, который хочет видеть таинство брака лишь во влечении влюбленных сердец друг к другу. Мы знаем хорошо, что эта божественная тайна приводит часто (т. е. „у нас“ приводит, когда, как Мину с Вальтером в „Красном карбункуле“, свяжут овцу и волка неразрываемой цепью!), — приводит часто к совершенно сатанинской яви, если можно так выразиться. Божественная любовь сменяется нередко (да, в поставленных вами условиях!) нечеловеческой ненавистью или человеческой пошлостью (и Лаврецкий, и супруга его — оба пошли „гулять“: но в вами потребованных и вам, к несчастью, данных условиях). И неудивительно: разрушенное грехом естество человеческое нуждается в распятии (т. е.: „Лаврецкий, перетерпи флирт жены своей“; да и что флирт: дело доходит до худшего, как документально содержится это в „бумагах“ бракоразводных процессов, — „перетерпи и любовника, и даже серию любовников“; „перетерпи“, если, напр., „жену видел с любовником на своей кровати“, но, к несчастию, увидел ее не в самый „момент“, а так, просто с любовником лежащею: ведь в таковых случаях никогда брак по мотиву прелюбодеяния не расторгается, т. е. это „прелюбодеянием“ вовсе еще не считается! По суждению „судей“, жену „православного христианина“ могут щекотать сколько угодно посторонние мужчины: это „святого таинства не разрушает“! Ведь это же — факты, это — документально; потрудитесь это защитить, гг. Новоселов, профессора о. Михаил, Бередников, Заозерский, Горчаков, Суворов и прочие „канонисты“, а то вы все общую схемку, к своему удовольствию и к слезам мира, сосете, а от обсуждения конкретностей вашей практики уклоняетесь), — нуждается греховное существо в распятии и освящении свыше, что и подается в таинствах церковных (ведь m-me Лаврецкая завела „салон“ любовников в Париже именно после „таинства“? и даже опираясь на него? Ибо в девичестве, до „таинства“, она не осмелилась бы, а „после таинства“ ей — все позволено, и вовсе не только на практике, а по строжайшему учению науки, преподаваемой о. Михаилом, Заозерским, Бередниковым, Л. Писаревым, Горчаковым: „лежание жены христианина в кровати с посторонними мужчинами — не есть повод к разводу“, так как „повод к разводу есть прелюбодеяние“, а таковое лежание еще „не есть прелюбодеяние“: закон это, а не практика, от „практики“ плачут мужья, но им „утирают слезы“ дубинкой гг. канонисты). Без сознания своей ветхости и при неизбежном в таком случае отрицании благодатной помощи, дающей силу распять „ветхого человека и родиться новому“, по образу и преподобию истины, всякая мысль устроить благообразную (мой курс.) жизнь личную, брачную и общественную будет лишь нелепой попыткой создать из свинцовых инстинктов золотое поведение» («Нов. Путь», 1903 г., кн. 7, стр. 277).
Так высокомерно говорил М.А. Новоселов. «Свинцовые инстинкты» у Ромео и Юлии, у Гретхен и Фауста. Прочь «природу» и «золотую колесницу Маб». И вот они «устроили». Все взяли в свои руки: и ведь ни одна пара Ромео и Юлии теперь не шелохнется без их «позволения»: а пошевельнется — так заплатит кровью, своею и детской. Страшное повиновение, непререкаемое, от Гибралтара до Артура, устроилось. «Все уже кончено — и это крепко», — говорит Инквизитор у Достоевского. «Крепость» этого повиновения отстаивает и Новоселов, и брошюрка Л. Писарева, и бесчисленные писания г. Заозерского. О «крепости» этой, о «твердыне» и идет речь. Пролезем, однако, в щель и заглянем: как внутри своей «крепости» они распорядились? Ну, кровь им дана, и детская, и женская. Все — в обеспечение «повиновения». Хорошо. Согласимся. Мир согласился. Мина («Красный карбункул») возвращается к Вальтеру по этапу. Все дано, всяческое повиновение, против которого взбунтовались бы животные. Вытянуло из себя жилы человечество: и, заметьте, все во имя (тут-то и обман! тут-то мы и входим в толпу «обманувшихся, самообманувшихся»!) собственного своего идеала чистой и непорочной семьи, чистого и непорочного брака — как колыбели рождения своих детей! Тут-то, если мы разберемся, мы входим в нечто гораздо более ужасное, чем инквизиция. «Удивляюсь я Розанову: сам же он говорит, что везде и вне христианства брак составлял часть религиозного культа; какое же противоречие слышать от него, что он требует, чтобы у нас только брак был естественным, светским, а не частью религии же, — явлением!» Так в заключительном слове прений о браке высказался арх. Антонин. Да, во всех религиях благородное человечество потребовало, чтобы брак был частью их: и они искренно и чистосердечно, с полною любовью и в полном содержании, взяли в себя брак: но ведь то и были «религии» странные! «Царица Маб» или, что то же, любящий инстинкт Ромео и Юлии, сей «свинцовый инстинкт» (по Новоселову), — разложил эту «религию» в длинную вереницу фантастических лиц, то как эльфы, то как девы, то как супруги и матери. И все они, от Юноны-матери до Афродиты-девы, до шалуна-«амура», величиною не больше «камня в перстне альдермана», — что-нибудь делают, как-нибудь заботятся около брака: один внушает любовь, другая — помогает в беременности (Juno — Lucina), третья — в родах, и есть «богини-няньки», выучивающие… как ступать ножонками рожденному ребенку! Я читал, у Буасье, что решительно всякий месяц и почти неделя девичества ли, супружества ли сопровождалась «особым богом». Конечно, — все это сказки «царицы Маб», в реальном смысле — глупости, но это — мечта, милое воображаемое, какое-то умиление сердца человеческого, да и снисхождение Неба к человечеству, сказавшееся около колоссального мирового факта — беременности. «Так все ново и страшно — что без Бога нельзя». А как они были язычники, еще не «просвещены», то и навыдумали сказок вместо «истины». Хорошо, сказки. И все языческие «религии», конечно, — сказки; ничего объективного там нет, кроме, однако, — умиления. Это уже, умиленность-то, факт!
В «обмане», однако, содержится та истинная и уже реальная сторона, что ему «верят». И что есть — подвиг, на этой вере основанный. Вот так и древние религии: «обманны» они были, никаких там Геркулесов и Юнон не было; но умиление было, но вера — совершилась: и верою этою прожили — страшно сказать — несколько тысячелетий люди-дети! А стало быть, и для нас, в старости, эта их детская вера и особенно детская их сохраненность (прожили!) может быть дорога и даже должна быть дорога. Так вот каких странных «религий» брак был частью, уж конечно — органическою. «Брак всегда входил в религию, был всегда частью религиозного культа». Не могу я забыть, вовсе никак не объясненного автором, почтенным покойным еп. Хрисанфом («Религии древнего мира», т. III), факта, что в некоторые из «языческих» религиозных процессий, религиозных празднеств, вносились… детские игрушки!! И в них стучали!.. Он объясняет это разными там «мифами» о том, как «куреты» или «кабиры» забавляли не то «рожденного Зевса», не то еще кого-то «погремушками». Но мифы, я думаю, придумывались для любопытных чужестранцев: а в сущности, уж если в религию входит «Афродита-дева» и «Юнона-мать», то «колесница Маб» требовала внести сюда и дудки, и бубенчики детские, и кое-что из кукол. Вообще, и спальня, и детская, и мама, и няня — входили в эти странные «религии». Так вот о чем заговорил еп. Антонин. «Схема» ведь всякая не опасна: ибо это — алгебра, формула, без конкретного содержания. А попробуй-ка «раскрыть в алгебре скобки», — и покажутся из-за скобок такие чудища, что от оратора, пожалуй, услышишь: «Нет, уж лучше выведите брак вовсе из церкви, даже вовсе из христианства; а только в христианство и церковь не вносите этих погремушек, кукол, нянек и матерей, иже есть в сонме языческих богинь». В том-то и дело, что в древние «религии» (так будем условно называть их: для нас это — глупости, «миф») входило не слово о браке, но сам брак, и без исключения чего-либо в нем: а как брак есть и останется «натуральною вещью», во все времена одною, то и явился «натурализм», «натуралистические религии», все получившие исключительно свой характер и свое имя от «брака». А как вместе с тем «брак», будучи «натуралистическою вещью, на земле лежащею», — на земле вовсе не разгадываем (начала жизни никто постичь не мог), для земли непостижим в зерне своем, в существе, в инстинктах, отнюдь не свинцовых, а золотых, — и, далее, так как «брак» есть и у цветов, а, по одному предположению Гилярова-Платонова, он обнимает и звезды (да на «звезды» почему-то и влюбленные любят смотреть, а луну называют даже «покровительницею влюбленных»), то «натурализм» древний и поднялся до «звездочитания», «звездочетства» — и странным образом «ход светил небесных» связал с «рождением детей» (идея гороскопа, астрология). Словом, тут множество ошибок, полная неверность — кроме умиления. У нас же «истина»-то есть, а умиление… вот его-то вовсе и нет, что и вызвало такое мое отношение, всю полемику мою по вопросу о браке, которые удивили арх. Антонина. Ведь посмотрите: Новоселов, Рачинский, Вл. Соловьев, Л. Писарев, Заозерский — все они не то чтобы «так себе» относятся к браку: они его всеми силами души ненавидят, до неспособности сказать хотя бы одно доброе слово хоть о единой Юлии, об одном Ромео, о какой-нибудь Гретхен или у себя в соседстве о какой-нибудь Лизавете или Катерине. Как девушка и любовь — так отвращение; как юноша и любовная записочка — так нет конца громам! Нет, я предлагаю: перечитайте всю духовную литературу и отыщите хотя одну ласковую строку к юным влюбленным: голо, пустынно, не найдете! А между тем все не только утверждают, но усиленно защищают, что «брак есть таинство церкви». В чем же дело? Отчего Рачинский (в переписке со мною, напечатанной в «Русск. Вестн.») так усиленно говорил: «Неужели мы с вами (со мною) будем спорить или сомневаться, что брак есть таинство?» — и вместе так усиленно ненавидел замужество всякой девушки (имя учительниц, ушедших от него в замужество, он никогда не произносил, относясь как к похороненным), как равно видел грязь и мерзость в акте рождения детей. Да дело идет… не меньше как о том, чтобы охватить обручем гроба весь этот «языческий мир», с Юнонами, Лицинами, Афродитами и прочей «нечистью». Отлети в сторону брак, успокойся, «довлей в себе»: через 2–3 века он разогнется, выправится, станет «натуральной вещью». Это еще пока ничего, атеизм. Затем на 3-й век покажется «царица Маб»; начнутся сказки, поэзия, «предания», «жития» — но вовсе на другой лад! И покажется «язычество»! Вот как велика ставка! Усиленное утверждение (в переписке со мною) Рачинского имело в себе тот практический и узкий смысл, что «судьба ни единого Ромео и Юлии не может выйти из моих ненавидящих рук: и уж я такой содом там сотворю, так пригну их к земле, что всякие сказочки у них из головы повылетят вон, что будет им не до мифов, не до золотых снов, — а станут они слезы лить да развратом обмазываться». Все — именно тут, в одном месте, в области брака, — будет противоположно религии: и тем вернее религия потеряет всю связь с браком, до испарения всякого запаха, т. е. тем смертнее и окончательнее умрет древний «натурализм», в расхождении с коим, в побивании коего и заключался весь смысл исходной точки нашей эры! Вот отчего и католичество, в Италии и Франции, почувствовало смертный удар не от Штрауса и Ренана, не от смеха Вольтера: все это — «цветочки», без ягодки. Ягодка, съедобное было у него отнято через такое, казалось бы, невинное явление, не затрагивавшее ни «filioque» (и от Сына (лат.)), ни «папской непогрешимости», ни «догмата о Св. Троице», как «гражданский брак». А это — смерть. И между тем, все века ведь католичество, как ни в какой еще стране, мучило и издевалось над семьею и ввело в нее, через полное закрытие развода, уже окончательно нож и гной разврата: этого кто же не знает, это — воочию, в документах!
Непорочность, чистота, обоюдная верность не в факте только, а в мысли, воображении («не загрязняй воображения!») составляла фактическую, наличную (да, в факте, в факте! и именно — народных волн!) мечту о семье целого человечества. Отсюда, из этого общечеловеческого инстинкта, — брак подведен под религию, точнее и документальнее, — обширнейшая религиозность выросла из брака. Вот и нужно было бы — раз уже и новая религия взяла брак в свои руки — соблюсти человечеству эту чистоту. Что же, скажем ли мы ему ленивое и лицемерное заповедание: «Будьте чисты, целомудренны, друг другу верны»? Да вот я сейчас скажу защитникам Порт-Артура: «Умножьтесь вместо 30 тысяч до 50, зарядов пусть у вас будет не на месяцы, а на годы, и храбрость будет у всех… ну, она достаточна — и пусть будет как есть, а зато силы у каждого солдата пусть будет как у Геркулеса». Что, поблагодарили бы меня, в страде, труде, портартурцы за такой совет, указание, приказание? Я думаю, они забросали бы меня черствыми корками, поняв, естественно, советы мои как насмешку над собою. «Ты не советуй, а — устрой». Вот если бы я каждого солдата с детства кормил мукой «Геркулес», вырастил его мускулы до Геркулесовых, если бы по железной дороге подвез предварительно бомб и пороху на годы; послал бы в подкрепление полки, до увеличения цифры в 50 тысяч: тогда они сказали бы «спасибо». Есть за что поблагодарить, благодетель. А пожелать? а посоветовать? а приказать? — ну, это детская игра, на которую суровым солдатам и отвечать неприлично. Можешь устроить — устрой; не можешь, бессилен, «немощен» — промолчи и пройди мимо. Так было и с браком. Да и по истории видно, по всей «письменности», что взялись устроить; на то ведь добились и законов, и повиновения до детской крови. Хотите ли, однако, видеть точный план, точное расположение брака, т. е. жизни пола, в странах христианских? Вот оно, — как это предначертано в законах и как точно определено в судебной практике, которая, конечно, одна единственно показует в одном месте — присутствие закона, в другом — отсутствие закона: Холостой Девица может соблазнять девиц, равно замужних, пользуясь ими минутно или живя длительно; имея детей или не имея: он — чист[10]. чиста же, пока без ребенка, т. е. пока vierge (дева (фр.)) или demi-vierge (полудева (фр.)). Но как только у нее ребенок — судьба ее кончена, и она выходит из ряда живых. Она перестает входить в счет и какое-нибудь предусмотрение, рассуждение. Поэтому, если vierge или demi-vierge нечаянно забеременеет, она должна прибегнуть к вытравлению плода или убийству рожденного.
Муж Жена обязан давать пропитание повенчанной с ним vierge или demi-vierge и вовсе femme с устраненными «последствиями»; как равно приплоду от нее, родится ли он от него одного, от него в смеси с любовниками или от любовников без него[11], - в случае, если повенчанная madame откажется с первого же момента поехать к нему в дом и поедет прямо на квартиру к любовнику. Взаимно он сохраняет полную холостую свободу брать в любовницы девиц или замужних[12]. vierge, demi-vierge или сокрытая femme впервые получает свободу иметь детей: от мужа или не мужа, одного или многих; или вовсе начать проституировать[13]. Во все это время для себя и детей она получает вынужденное содержание от нареченного мужа, как может равно растрачивать всячески его состояние и растрачивать всячески его жизнь (быт, намерения).
Сохраняя оба одинаковое право на любовников и любовниц, муж, однако, во всех случаях платится кошельком, чем жена вовсе не платится; поэтому муж, в обеспечение будущих трат, «вольных и невольных», берет предварительно с demi-vierge куш (=приданое): «Беру — чтобы дать», или «чтобы дать — нужно взять». Приданое есть просто выравнивание положений, все условия которого к невыгоде одной стороны и выгоде другой.
Будучи богатейшим приобретением для m-me девицы, венчание ею ищется всеми средствами: кокетство, доходящее до demi-vierge, трата родительских средств — все идет не в счет, чтобы спихнуться с родительских хлебов на мужнины, как равно и открыть себе «полную свободу поведения». От рождения и до замужества женщина переваливается с рук на руки, имея один интерес, да и одну настоящую защиту — быть «обворожительной»[14].
Насколько через брак (=венчание) каждая единичная девица больше выигрывает (выше «куш» преимуществ), настолько в сумме своей все девицы данной страны проигрывают (уменьшение браков). Тираж имеет тенденцию разыграться: в один билет с 200 000 р. выигрыша и 199 999 пустых билетов. В итоге:
1) Чудовищное развитие холостого быта и старого девичества. Их суррогаты: загородные сады, притоны, шансонетка — для мужчин; безумная роскошь женщин, в девичестве и замужестве, молодых и до старости. 2) Всеобщее неуважение[15] к браку, растущее с каждым днем; болезни, слабосилие, потеря умственных способностей — в нации; упадок вообще талантливости и энергии, твердости характера и мужества в начинаниях[16]. Порча крови и вырождение рода.
Все закричат, что это — «не так!». Нет, позвольте, в предначертании, в «схемке» — именно так, а поправки к этому вводят уже кулаки, нож и яд. Поправка к этому, колоссальнейшая, вносится теми «свинцовыми инстинктами», которые хулил М.А. Новоселов и которые в картине семейства страны все и спасают. Любят еще люди друг друга (древняя «Афродита»), хранят в девстве, в холостом быту целомудрие (Юнона, покровительница целомудрия, сокрытая в костях наших, в крови нашей, невидимая, парообразная!). Есть еще «пенаты» и «лары», до сих пор все охраняющие: и они-то и заставляют любить и ласкать домашнее гнездо. И словом, хоть в изломанном виде, хотя в рознятых частях, все еще сохраняется властная «колесница Маб».
Брата моего учил игре на виолончели музыкант; рассматривая, мальчиком, смычок артиста, я с изумлением увидел возле ручки его значительную вдавленность. Недоумевая, не понимая, не смея догадаться, — я спросил об этом брата: каково же было мое изумление, когда он ответил, что на сухом и необыкновенно твердом дереве эта вполне заметная впадина образовалась от многолетнего лежания, т. е. легкого давления, указательного пальца руки на этом месте. Как чрезмерно вы пальцем ни надавите, даже до крови, почти до раздавливания самого пальца, — вы этой ямки в этом сухом дереве не выдавите. Между тем за много лет, при ежедневной игре смычком, дерево подалось под самым легким, пушистым давлением. Таков смысл бесконечно малых (величин, усилий). Ляйель объясняет чуть не все устройство поверхности материков — действием речек, ручьев, дождей, отвергнув и доказав бессилие «геологических переворотов», гипотеза которых господствовала в XVIII веке.
Великое святое и чистое явление любви и брака (колыбель своих детей) никогда не подалось бы в истории, будь оно предоставлено действию самого себя. Ибо в этом единственном месте Бог чудно устроил гармонию личного эгоизма с интересами целого. Чем эгоистичнее семья, тем она замкнутее в себе, отрезаннее от мира: и тем более собирается тепла в ней, главного жизненного условия детей, будущих сограждан отечества. Чем эгоистичнее муж, тем он требовательнее к жене: строже блюдет ее верность как жены и преданность детям как матери. Опять выигрывает, от эгоизма мужа, интерес общества, коего прекрасным членом является таковая жена и мать. Жена эгоистичная — она держит мужа дома: тогда — растет хозяйство, избыток, все части собственности нации. Таким образом, здесь чем больше кто себе требует, тем больше он всем дает. Чудесный организм, волшебный инструмент! Только из Божьих рук он и мог выйти[17]. Но вот, как палец виолончелиста, — на эту сталь внутреннего, автоматически действующего закона налегло легким давлением иное требование. Оно вошло украдкой, как «тать», в образе нищего, собирающего милостыню. Кто нищему откажет?! Давление вошло как милосердие (в маске милосердия): и когда оно обратилось к мужьям, — испрашивая его для жен, и к женам, — испрашивая его для мужей, то, связанные друг с другом еще бесконечной любовью, они ответили на призыв пламенным «да!!». Но обещание уже вырвалось; и если прежде оно испрашивалось, то теперь стало требоваться. На месте любви встало право: «Прости меня» — это заменилось: «Ты меня и не можешь не простить». Между мужем и женою встал полицейский, все равно длинную или короткую одежду он носит. Согласие, соглашение, со всей серией будущих предвидений, молчаливых условий между мужем и женою — превратилось сперва в незаметное, а скоро в окончательное господство его (полицейского) над ними обоими. Кроме глуповатого права «не выдавать вида на жительство», — у мужа ничего не осталось; да и последнее право (по разным соображениям — совершенно основательно, но мы в подробности не входим), и это право — теперь кассируется. Сколько бы ни говорилось (во всех духовных книжках повторяется), что «муж есть глава дома», — это чисто фиктивно: ибо в законах твердо написано, что муж не может ничего сделать, даже не может никуда пожаловаться, никто его и слушать не станет, если бы даже он нашел жену свою с чужими мужчинами, а в ответ на его неудовольствие говорит: «Я и совсем уйду». У него осталась одна защита, как в лесу: сильная рука. Но против нее есть обман — это во-первых, бегство — это во-вторых; а главное, самое главное лежит в кощунственном обмане: ведь говорится, ведь вывешен флаг, что «муж и жена соединены любовью и суть единое» («единица», нерасчленимая в каноническом праве): и где же, в чем выражен этот принцип, если закон сам ссылается на силу как единственное и последнее прибежище мужа? Закон установил «жизнь по отдельному виду», «отделение от стола и ложа — без уничтожения брака». Хорошо: но в чем же тогда «единство личности» мужа и жены по каноническому праву? Для чего это право продолжает во всех случаях, до расторжения брака, понимать, и определять, и именовать мужа и жену «единым»? Фикция, обман. «Слова, слова и слова», которым законодатель сам первый не верит. Далее, по настоянию Филарета устранена статья: «Покушение на жизнь супруга не есть повод к разводу»; но для чего же тогда учится и возглашается, что «основание христианского брака есть любовь»? «Слова, слова и слова»! фикция! обман! Любовь в установленном для нас браке не есть ни основание, ни даже второстепенная вещь: какое же это «основание», которое нигде во внимание не принимается, ни в каком суде о нем не упоминается?! Риторика. «Девицы до брака да хранят целомудрие»: но как же им справиться с другой и уже Божьей, высшей и первой, заповедью: «Размножьтесь!», если одни из них вовсе не берутся замуж, другие — почти в старости, и все вообще гораздо позднее наступления зрелости?! Очевидно, заповедь эту (целомудрия до брака) надо было не дать, а обеспечить: и тем простым способом, чтобы, как у немцев происходит конфирмация по совершеннолетии, общая, никем не обходимая, и как у нас же происходит: 1) общее всех вообще крещение; 2) общее для всех без исключения исповедание между 9-11 годами, — так точно высшая и первая заповедь размножения должна была обеспечиться всем вообще, по первом же достижении лет зрелости, общим благословением на брак: но не с осуществлением его сейчас — а с предоставлением осуществиться ему в каждой единичной семье по усмотрению семьи. Тогда вся сумма рождения детей была бы церковна, законна и брачна; а вместе поставлено было бы почти в уровень с благословением церковным и благословение (на брак) родного дома, родителей, семьи. Наконец, корыстная расчетливость родителей при браке (ведь она есть, бывает, ведь это — зло, и его надо предупредить) не могла бы быть лучше парализована, как перенесением к нам одного еврейского обычая: если на палец девушки (т. е. если она ему позволила) юноша надел обручальное кольцо, со словами: «Беру тебя себе в жены», то она уже принадлежит ему. Слова Божий: «Того ради (ради будущей жены) оставит человек отца и мать» — явно вносят сильнейшее ограничение в волю родительскую при браке. Ведь и сотворена была Ева для Адама, т. е. девушка для замужества, для мужа; но для родителей она не была сотворена. (Непонятное, поэтому, противодействие воле Божией содержится в законах всех католических стран, не допускающих вовсе венчания без согласия родителей и даже опекунов.) Вернемся к целомудрию: оно и соблюдалось бы, соблюлось бы в целой стране, ни в едином дому не разрушась, если бы ни единая девушка не была оставлена, от первых лет зрелости, без мужа, и притом любимого. Этот закон общего обручения не содержался ли в древности и не по нему ли Дева Мария была обручена Иосифу, без намерения замужества: обручена была потому, что не могла остаться никому не обрученной? Это следовало бы обдумать, взвесить. Это — важное указание для науки и для национальной организации брака. Не иными способами, как этим, может быть обеспечено и полное целомудрие юношей до брака. Теперь женятся старые холостяки, ни малейшим это «препятствием для брака» не служит. Между тем, допуская, по бл. Иерониму (мною был раньше приведен из него текст, «Нов. Путь», 1903, февраль), брак, хотя до девяти раз для одного, — следовало бы, начиная с известного возраста (напр., 40 лет), венчать не иначе, как только вдового. Т. е. поздний, старый брак (как первый) должен быть вовсе закрыт; и открыт, наоборот, для самой первой возмужалости. В этом только случае мы сохранили бы целомудрие юности и приверженность ее к дому. Нет ничего крепче любви; в этот же возраст, еще сахаристый, нежный и податливый, она притягивает с бесконечной силой и крепостью. И вот этим вечным сахаром, открываемым в отроческом еще возрасте, мы предохранили бы нежный возраст от бурь и смятения улицы, от грязи и волнения ее, от позора и душеубийства ее. Поразительная невинность, в которой европейские народы (путешественники) находят вообще все внеевропейские народы, не имеет иного для себя объяснения, как то, что из уклада жизненного этих народов выброшено самое понятие (и факт) хаотического отрочества, проводимого вне дома и надзора родителей и проводимого всегда или в охоте за свободною любовью (прикровенно), или за заменяющими ее другими удовольствиями. У нас мальчик теряется на 1/3, на 1/2, а то и на полную единицу из поля зрения своего дома; и возвращается в дом («женясь») почти пожилым. Первое мужество, вся юность и позднее отрочество он где-то пропадает, где-то в тумане, едва виден. Это — творческая пора. Между тем эта-то пора и есть время, когда в него ударяют самые сильные наружные волны, которым соответствует и сильное волнение внутреннего его моря. Почти вся сплошь юность страны гибнет в это время, — оправляясь потом, если кто мужественный пловец. Потребность любви, и самой чистейшей, вспыхивает необыкновенно рано, при полной еще неопытности, невинности. И если в любви не понимать никакого «греха», то ее и следует давать в этом именно возрасте: когда, в силу естественной невинности, сама любовь в реальном ее течении и устроится невинно же. Юные браки наших предков и сохранили надежно прямоту и силу их натур. И они не исчезли бы, не будь — в силу устройства развода и вообще всего нормирования брака — так рискованны. Прожить до конца жизнь вдвоем, без права выхода, будет надежнее, если и вступить в брак лет под 50, под 40, не ранее 35, - чем вступив в него 23 лет. Между тем отсутствие бурного отрочества и бурной юности, укрепив организм, несколько задержало бы его индивидуализацию; все жили бы более родовою жизнью, нежели страстною и воображаемою. И при этой задержке индивидуализации уменьшилось бы «несходство характеров»: я хочу сказать, что при полной зависимости развода от воли самих состоящих в браке — этих разводов на самом деле было бы едва ли не менее, чем теперь. Но если бы и было много, ни малейше этого не надо опасаться, как естественного выражения органического, а не механического характера брака, как естественного отсутствия застоя в существе поэтическом и мистическом. Нельзя не заметить, что если бы в самом желании человеческом не происходило бы нигде и никогда развода, то семья стала бы подобна глубокому колодезю, а ряд семей в стране — ряду таких колодезей, откуда — со дна — жители не видят друг друга и не образуют более нации или образуют слабую нацию. От этого чрезмерного самоуглубления семьи, в интересах сцепления их в конгломерат племени, нации, отечества, государства — и дан частью благодетельный, социально-нужный, инстинкт как семейного охлаждения, так и «несхождения характеров». Он нарушает полный штиль крови; сохраняет в море вечно ему присущее живое волнение; связывает нацию — почти как художествами, промыслами, торговлею! Вообще в «распадении семьи» есть своя незамечаемая, неоцениваемая значительность, в интересах племени и отечества происходящая. Пугаться его (распадения) не следует, — тем больше, что любовь, привыкание, а главное — страшное неудобство, и боль, и страдание, происходящие при окончательном разломе даже очень неудачной семьи, боль для ее членов — всегда, в сущности, удержит семью в однажды принятых рамках; и скорей грозит штилем, застоем, чем излишним качанием социального корабля. Наконец, «прощение в случае измены», о чем пишут духовные… разве же можно это повелевать? Разве страдальцы и страдалицы и не несут этого подвига, ради детей, ради еще любимой жены ли, мужа ли?! Но вот там, где плачет ангел, входит полицейский и говорит: «Ты обязан простить», «обязана простить». Не значит ли это уже истонченную нить терпения пережечь огнем и возбудить весь огненный инстинкт мужниной оскорбленности, жениного унижения; возбудить до ножа, до крови тот правый инстинкт в каждом: «Я верна ему — как же он мне не верен?»; «Я верен ей — а она меня обманывала». Кто так кроваво смеется над мужниными и жениными слезами, не стоит ли демоном-разрушителем около семьи, а не ангелом-хранителем? Муж знает меру заслуг жены и в меру заслуженного (которую один он знает) простит ее; равно — жена мужа. Но что же тут может и что смеет предписывать суд? регулировать закон? Если он бросает мне в постель проститутку, жене навязывает сифилитика: то он способен наблюдать за домами терпимости и, между прочим, стоять дозором над семьею! Но я начал делать построения возможного, когда предположил заняться одним анализом. Вернемся к последнему. Заповедь, закон или даже простой совет: «Сохраняйте целомудрие до брака» — вправе был бы дать тот один, кто обеспечил бы совершенно твердо каждому и каждой своевременный брак; ну — пусть не позже 23 и 16 лет. Нет? не позаботились? абсолютно ничего для этого не сделали? Тогда никто не обязан выслушивать и совета: «Соблюдайте до брака целомудрие». До какого брака? до старого? за гробом? Выше этого совета стоит заповедь (размножения), и каждый не только вправе, но и обязан ее исполнить. «Жены, блюдите верность мужьям вашим». И сифилитикам? и купившим в 60 лет у родителей-нищих дочь 16 лет? Но тогда отчего это не тот же «гарем», да еще при праве (см. выше выдержку из книжки свящ. А. Рождественского: «Семья православного христианина») изменять и этой молоденькой жене в пользу ровесниц ее? Мало ли какие бывают психопаты, и образуется-то психопатия именно к 60 годам, особенно после 40 лет холостой жизни. Почитайте медицинские книжки, их не только полезно, но ради честного исполнения долга и обязательно знать духовным лицам, в особенности же преподающим каноническое право. И почему это мы «обязаны» ознакомляться со «старою письменностью», времен исаврийцев, македонян и комненов, а вы «не обязаны» ознакомляться с тем, что говорит биология, народная гигиена и распространение болезней? Гробы любопытны, а жилища не любопытны. Могилы поучительны, а вот больницы — не поучительны. Но я возвращаюсь к бесстыдному и жестокому (при беззаботности «старших») требованию целомудрия девушек до брака, которого они (при теперешнем своем положении) не обязаны исполнять и даже обязаны это требование нарушать. В Ветхом Завете, когда 13 1/2 лет девушка становилась уже «богерет», «перезрелой» и едва годной для замужества, было понятно требование от нее целомудрия. Стесняясь отягощать внимание членов Религиозно-философских собраний, я не возражал в свое время на слепое, без разбора дела, утверждение Н. М. Минского о побиении будто бы «согрешивших девушек» в библейские времена. Теперь, пользуясь большим простором, сделаю его. И вот, прежде всего, из представленной на соискание премии в Академию наук книги д-ра М. Погорельского, ранее бывшего раввином: «Что такое библейская проказа, zaraot? Историко-медицинское исследование». СПб., 1900:
«По еврейским законам, незаконнорожденным, mamser, называется только ребенок, прижитый замужнею женщиною не от своего мужа (у нас он-то и признается всеми усилиями закона „законнорожденным“) или от связи с одной из 39 запрещенных степеней родства. Дети же, рожденные свободною от брачных уз женщиной, например девицей, вдовой или разведенною, хотя бы и вне брака, признаются ритуально-законнорожденными, kascher» (отд. II книги, стр. 8, примечание).
Самое употребление термина «Kascher», применимого к одобренному, святому мясу ритуально правильно убитого в пищу скота, — говорит об особенном, религиозном одобрении таких рожденных и таких рождающих.
Обратимся и к анализу другого требования целомудрия, от замужних женщин, — таково ли оно по неограниченности, жестокости и неисполнимости, как у нас:
«Если кто путем обета отказал жене в супружеском сожитии, то, по школе Шаммая, его обет допустим на две недели, как после рождения девочки (таким образом, супружеское сожитие разрывается только на 2 недели после родов, а не на 9 месяцев беременности и столько же месяцев кормления, как чудовищно это рекомендовал г. Шарапов в своих рассуждениях о браке); а школа Гиллеля говорит: на одну неделю, как после рождения мальчика, или соответственно дням ее месячного очищения; если обет (=зарок, по капризу или неудовольствию на жену) сделан на больший срок, то он должен развестись с нею и выдать „кетубу“ (сумму денег, условленную на случай развода)… Учащиеся уходят для изучения Торы (Св. Писания) без разрешения жен на тридцать дней, а рабочие на одну неделю» (Талмуд, трактат Кетубот, гл. V).
Сравните, читатель, это правило «жестоковыйных жидов» с правилом милосердых христиан («милосердия двери отверзи»…), по которому жена, брошенная мужем и скрывающимся от нее неизвестно где, должна пять лет ожидать его «милостивого возвращения», и тогда только эта раба — даже не человека, а одного имени, звука человеческого — получает право на замужество. В случае же, если он жену бросил, а живет с любовницей в соседнем городе, не скрывая адреса своего, то эта раба его до самой его могилы, где-нибудь пьяного в канаве, обязана ожидать «милостивого возвращения» к себе с любовными ласками. Но, кажется, даже и гарем распускается «при безвестном отсутствии паши»: неужели же пять лет ожидает знакомого шлепанья его туфель? Так-то, под действием этих наличных и давних законов, и сложилась народная поговорка: «Ноги мои заставлю мыть — и воду эту пить». И еще имеют бесстыдство во всех духовных книжках прописывать: «С пришествием христианства поднялось уважение к женщине». К монахине — да, она — в чине, «игуменья». Но к супруге, к матери — оно пропорционально сброшено в пропасть. Приведу еще пример нежности, внимания и уважения к замужней женщине, взятый в извлечении из «Судебной гинекологии» д-ра В. Мержеевского. СПб, 1878, стр. 49–50:
«Случай 8. Неспособность к супружескому сопряжению (из журнала медицинского совета, N 164, 1848 года, и N 216, 1849 г.). Обстоятельства дела следующие: жена купеческого сына Варвара Ш. поданным прошением в Московскую духовную консисторию заявила, что муж ее со времени его с нею бракосочетания не имел супружеского сношения по неспособности его к этому сношению, и вследствие сего просила о расторжении брака. Муж просительницы при судоговорении сознался (слушайте!), что он действительно со времени вступления в брак не имел с женою супружеского совокупления, по его неспособности, происходящей от какой-либо болезни или от естественного сложения. Медицинская московская контора не сделала никакого решительного заключения по сему делу, не имея к тому необходимых фактов (? — В. Р.). Просительница подтвердила показание мужа и изъявила согласие быть освидетельствованною в девственном состоянии.
Святейший синод, куда поступило дело из консистории, имея в виду, что расторжение брака по неспособности одного из супругов может последовать лишь при удостоверении медицинского начальства в действительности сего недостатка и в том, что этот недостаток последовал еще до брака[18], возвратил это дело в медицинскую контору. Медицинская контора присоединила, что никаких болезненных изменений или недостатков в половых органах Ш-ва не замечено.
Медицинский совет, рассмотрев все отзывы медицинской московской конторы и сообразив оные с обстоятельствами дела, выразил мнение, что для определения способности или неспособности Ш-ва к супружеской жизни, а равно для определения, когда произошло это состояние (?!! — В. Р.), необходимо должно быть освидетельствовано девственное состояние Ш-вой.
Поданным вновь прошением в Московскую духовную консисторию Ш-ва повторила (смотрите отчаяние женщины! — В. Р.) свои жалобы на неспособность мужа и заявила свое желание быть освидетельствованною посредством повивальных бабок. Консистория приступила первоначально к увещеванию супругов посредством духовного лица; но это не принесло никакой пользы; после сего 4 июня 1847 г. оба супруга были приглашены к судоговорению, причем Ш-в показал следующее: с 16 июля 1833 г., т. е. со дня брака, по болезни ли или по естественному сложению он ни разу не мог иметь супружеского сопряжения как следует, хотя по временам являлись пожелания, но эти пожелания скоро проходили, и membrum ослабевал; но вместе с тем, будто бы и со стороны жены не было согласия; полагая, что это происходит от какой-либо болезни, он прибегал к советам врачей и принимал предписываемые средства; но все это ничего не помогло. Ш-ва заявила, что она, по неспособности супруга своего, и до сих пор остается невинною и соглашается, если того потребует начальство, быть в этом освидетельствованною. Вследствие сего духовная консистория три раза требовала от медицинской конторы положительного заключения о способностях к супружескому сожитию Ш-ва; но каждый раз получала ответ, что, за неимением данных для положительного заключения, она такого произвести не может.
После новых прошений и жалоб (слушайте, слушайте истязания!! — В. Р.) Ш-вой дело было вновь рассматриваемо и в консистории, и в Святейшем синоде, а для применения к сему делу постановления медицинского совета медицинская контора неоднократно приступала к освидетельствованию невинности Ш-вой посредством 4 своих членов[19], но каждый раз этого исполнить не могла по причине ее стыдливости; вследствие сего в Святейший синод было подано прошение Ш-вой об освидетельствовании ее посредством привилегированных акушерок, ссылаясь при этом на бывший пример при расторжении брака князя Л. с его женою; в этой просьбе Синодом ей было отказано (слушайте, слушайте!), так как согласие на нее зависит от медицинского начальства. Почему Ш-ва подала прошение к г. министру внутренних дел, прибегая к его защите после 3-летних страданий, которым просит освидетельствовать себя через акушерок, а мужа, как сознавшегося в своей неспособности, освидетельствовать вполне, а не так, как это производила медицинская контора посредством одного лишь осмотра.
Медицинский совет, согласно предложению г. министра внутренних дел, рассмотрев дело и прошение Ш-вой, пришел к следующим выводам: освидетельствования в невинности женщин требуют точных познаний (?!!) как медицинских наук, так и опытности в приемах, что не преподается при обучении повивальных бабок, а лишь усваивается врачами, и то специалистами-акушерами; а потому просьба Ш-вой не может быть уважена и освидетельствование должно производиться в медицинской конторе, по предварительном удостоверении полицейского чиновника в ее личности. Чем это дело окончилось — неизвестно».
Как вам, читатель, нравится эта страница из «истории христианского милосердия»? Один из блестящих преподавателей Московской дух. академии вот-вот почти только что кончил пространное и изящно написанное рассуждение, проводящее сравнение между «языческою и христианскою любовью», как выражена первая в «Симпосионе» Платона и в 13-й гл. 1-го «Послания к Коринфянам ап. Павла»:
«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий.
Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.
И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы.
Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится.
Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла.
Не радуется неправде, а сорадуется истине.
Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.
Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».
Ученый профессор нашел в этих словах внутренний ритм, — и разлагает его в стихотворение: гимн христианской любви, неслыханной, новой, впервые принесенной на землю в этой красоте выражения, всемирности охвата, небывалой силе полета. «Любовь долготерпит», «все покрывает». Впрочем… я должен спрятаться, как мышь, перед одушевленным профессором. Он мне скажет: «Вот! вот именно! Варвара Ш. и обязана была, по этому завету любви, все покрыть и все перенести в своем муже: он, правда, до женитьбы предан был пороку Онана и впал в мужское бессилие, так что три года только грелся около ее молодого тела, ну, и кой-как раздражал ее. Что делать, любовь вседолготерпит; даже любовь на все надеется, и, может быть, лет через двадцать вернется к нему мужеская сила… Итак, через двадцать лет, может быть, он и достигнет супружеской цели, и даже, может быть, у них родится ребеночек. В предвидении чего ей собственно и отказано было в прошении, столь же мудро, как и человеколюбиво».
Да, «она должна», «они должны», «вы должны». А «мы»??! Мы??! ((Ничего не должны! Она (жена) «долготерпит» и «верит»… А «мы»? «Не верим даже трем акушеркам: так трудно, так научно трудно различить сохранение и несохранение признаков девства, что лишь четыре члена ученой комиссии, непременно мужчины, — могут нас достаточно удостоверить, что в точности это девица, а еще не супруга».
И вот, начинаешь искать «признаков любви» в Талмуде даже. Нет, послушайте: ведь это (см. выше выдержки) в самом деле забота, и уже не словесная, о самих брачащихся, а не о «нас», благодетельно «скрепивших брак». Муж может оставить, забыть жену: вот ему правило — не долее как на две недели. Иначе он перестает быть ее мужем, т. е. если он хочет сохранить ее как жену — то и не должен именно как жену оставлять иначе как на самый краткий срок. Кончились «отхожие промыслы», где муж три года живет в Питере, а жена — в деревне: бери с собою в отхожий промысел, если ты ее любишь; а ведь не отправившись-то в «отхожий промысел», он ее еще любит, хоть по привычке, да и дети есть? Вот этим простым законом, заботливым, и обрублено развращение «в Питере» всех, уходящих в «отхожие промыслы», да и предупреждено столь часто вызываемое таким отходом «распадение семьи». «Развод»-то дан у них (евреев) свободно: но так обставлен весь брак, что его не захочется взять, что сохранится любовь. Побродим еще по примерам и отыщем жемчужины христианской любви. Вот не хотите ли прочесть фактическую иллюстрацию «Семьи православного христианина» (все вспоминается книжка А. Рождественского):
«Запрос в редакцию „Церковного Вестника“:
От мужа, 18 лет тому назад (18 лет!), ушла жена и живет в городе „зазорно“; муж, желая развестись с нею, начал дело о разводе, представив несколько свидетелей (слушайте!) ее зазорной жизни; но в иске ему отказано по отсутствию свидетелей-очевидцев прелюбодеяния (т. е. „видевших в самый момент“), что навело на него великое уныние. Нельзя ли как-нибудь вновь начать дело о разводе и добиться благоприятного развода?»
Это, заметьте, обращается в глубоком бессилии, растерянности — человек едва ли образованный — в печатный орган Петербургской духовной академии. Чувствуются слезы несчастного сироты мира, темного, незрячего, к ученым. «Я в браке ничего не понимаю. Я — сирота. Меня оставила 18 лет жена. Что мне делать?»
«Ответ редакции: По всей вероятности, собранные им свидетельства, помимо отсутствия очевидцев (как темна речь, я ничего не понимаю), отличались недостаточною убедительностью. Поэтому ему следует озаботиться пополнением числа (?? Сколько же? — В. Р.) их и затем вновь попытаться начать дело, с обжалованием неосновательного, по его мнению, отказа в разводе в Святейший синод» («Церковный Вестник», рубрика: «В области церковно-приходской практики», N 30 за 1901 г.).
«Умыли руки»… Что бы проф. Бронзову, автору «Нравственных идей в XIX веке», не заняться разбором «Гимнов христианской любви» опять же сквозь призму этого мещанина-просителя? Почему бы г. Басаргину не посвятить фельетон в «Моск. Вед.» этому факту? Все господа ученые точно воды в рот набрали. Молчат, не ответят. «Нам некогда! Мы пишем разложение в стихотворный размер гимна христианской любви». А мне кажется, господа, что вы все — «кимвалы бряцающие»: а как о нем уже притча сказана, и давно, и притом вы ее любовно комментируете, «приводите ее в текст», «в цитату», — то глаза мира особенно искусно отведены в сторону и никогда никому не придет в голову, что вы-то именно и лишены совершенно содержания любви, да что, пожалуй, лишено любви и самое словесное основание, на котором вы поставлены и стоите, а только там высказаны разные, отводящие глаза в сторону дифирамбы любви: иначе как объяснить, что все вы до такой степени лишены любви. Стоите на льдине — и холодны; стояли бы на вулкане — были бы горячи. Это я и имел в виду, когда, кончая статью «Юдаизм», — упомянул о стеклянной любви; а мне было сделано возражение — бесфактичное.
И вот, бродишь по Талмуду, обманутый в этих «переложенных» и «не-переложенных», профессорских и редакционных, повествовательных и судебных «гимнах любви».
Все знают страшный случай Давида с Вирсавией, когда Бог заговорил с неба; ибо правда вопияла до неба. Царь был наказан (за смерть Урии, «владевшего одной овечкой», — а не за прелюбодеяние собственно: на это, в словах пророка Нафана, нет ударения). Вероятно, многие поражались: отчего же, однако, у Давида, который вызвал против себя само Божество и в трепете, конечно, всякое Его требование исполнил бы, не было с неба потребовано расторжение связи его с Вирсавией! Это — принципиальный вопрос для брака. А вот слушайте совершенно аналогичные этому «веянию» распоряжения Талмуда: редко он запрещает брак, запрещает лишь совершенно безнравственный или смесительный с чужеродцами; но и в этих случаях, когда уже он совершен, т. е. не венчание, а сожитие произошло, — оно безусловно никогда не расторгается:
«Если кто подозревается в сношениях с замужней женщиной, то, хотя бы ее брак был расторгнут и она получила развод, — он не должен ввести ее („ввести“ = совершить ритуальное совокупление, обычно в особом шатре, „хуппа“); но если ввел — брак не расторгается. Кто подозревается в сношениях с какой-либо женщиной, не должен жениться на ее матери, дочери или сестре, а если ввел их-то брак не расторгается. Если язычник или раб вошел к еврейке (тайное сожительство), то, хотя бы язычник впоследствии принял еврейство, а раб был отпущен на волю, они не должны ввести (в хуппу) эту еврейку, если же ввели — то брак не расторгается. Если еврей вошел к рабыне или нееврейке, то, хотя бы рабыня была отпущена на волю, а нееврейка приняла еврейство, — он не должен вводить ее (= жениться, ввести в „хуппу“), но если ввел — то брак не расторгается». (Трактат Иевамот, гл. II, Тосефта к Мишне.)
Т. е. перед любовью, сильной привязанностью — все отступает: отступают нация (юдаизм, еврейство), закон (Моисеев, с его подробными правилами брака). Ибо самые-то эти «правила» и самая даже «нация» (кровно, органически) проистекли из любви: и не может «сыновнее» (зависимое, как закон и нация) противодействовать «отчему» (все родившая из себя плотская любовь, привязанность, пожелание).
Вот забота общины израильской о браке сирот (= абсолютно неимущих и о ком некому позаботиться):
«Если нуждаются в содержании сироты мужского пола и женского, то сначала заботятся о содержании девочки, а потом о содержании мальчика, потому что мальчик может ходить повсюду (и, напр., просить, выпрашивать. — В. Р.), а девочка не может ходить повсюду (вот настоящая забота о целомудрии, а не то, чтобы: „будьте целомудренны“, а „мы“ ничего „не должны“).
Если желают пристроить сирот, то сначала выдают замуж девушку, а затем женят юношу, потому что женская стыдливость превосходит мужскую (вот кто „верит“, ибо „подлинная любовь — верит“; и смотрите: не испытуют, до старости, эту „стыдливость“: но деликатно торопятся ее поддержать, — во-первых, и наградить, — во-вторых; и уж всякая еврейка знает эту заботу о ней общины, и понятно, что, благодарная благородному, — она и остается „стыдливою“, не нарушает „целомудрия“: вот что значит обоюдная любовь, а не то, что „вы должны“, а „мы не должны“). Если предстоит женить сироту, то (не кое-как община „спихивает с рук“ бремя) для него нанимают дом, устраивают ему постель, а затем женят, ибо сказано во Второзаконии, 15, 8: „Дай ему… смотря по его наставшей нужде, в чем он нуждается“, а в другом месте сказано (Бытие, 2,18): „Сотворим ему (Адаму) помощника, соответственного ему“.
Вот как объясняется закон: все — в пользу людей; а не то, чтобы: „Храните целомудрие до 40 лет, до 50, даже до гроба! А нам что же заботиться, мы — посоветовали, устали, пот со лба катится!“
Нет, у „жидов“ как-то без „гимнов“ вышла любовь, а мы так только с „гимнами“ и остались.
Кстати, небесполезно здесь отметить проникающую наш русский перевод книг Ветхого Завета тенденцию к оскоплению. Вот образчик:
…„За это Господь дал им манну, как сказано в Числ. 11,8: „Народ ходил и собирал ее, и молол в жерновах или толок к ступе, и варил в котле, и делал из нее лепешки, вкус же ее (манны) подобен был вкусу груди (синодал. пер. «лепешки») с елеем: подобно тому как для ребенка грудь составляет главное, а все прочее — второстепенное, так манна составляла для Израиля главное, а все прочее — второстепенное; подобно тому как грудь не вредит, хотя бы ребенок сосал ее целый день, так была манна. И проч. (Трактат Coma, гл. I, Тосефта к Мишне, Талм., т. III, стр. 278.)
Материнская грудь — спрятана и заменена «лепешкой»; и как в последующих толкованиях («ограда закона»), этот оттенок Библии еще унежен и раздвинут: к «груди» сейчас и приставлен ребенок: картина, вовсе не нуждающаяся в греческих скульптурах, ибо говорит нежностью больше мрамора.
Еще из области незаметных переиначиваний: дано знать всем христианам, что потоп был «за разврат», «нарушение VII заповеди». Между тем вот совсем другой тон объяснения потопа:
«Поколение потопа возгордилось вследствие благоденствия, как сказано (Иова, 21,9): „Дома их безопасны от страха, и нет жезла Божия на них. Вол их оплодотворяет и не извергает, корова зачинает и не выкидывает. Как стадо, выпускают они малюток своих, и дети их прыгают. Восклицают под голос тимпана и цитры и веселятся при звуке свирели; проводят дни свои в счастье и лета свои в радости“ (удивительный язык! вот картина уже не аскетического жития: и однако, — в книге Иова — святого. — В. Р.). Гордость (этим счастьем) подвигнута их (жителей до потопа) на то, что они сказали Богу: „Отойди от нас, не хотим мы знать путей Твоих! Что Вседержитель, чтобы нам служить Ему? и что пользы прибегать к Нему“ (из Иова же, 21,14). Они говорили: „Разве нам нужны Его дожди, ведь у нас есть реки, которыми мы пользуемся, и мы не нуждаемся в Его орошении“. Им тогда сказал Святой, — благословен Он: „Вы гордитесь передо Мной тем добром, которое Я дал вам, этим же Я накажу вас“. И проч., - и послан был потоп (Трактат Coma, гл. I).
А между тем, не только „и прочие“, но и Вл. Соловьев объясняет потоп „излишнею чувственностью“. Тенденция скопческая, можно сказать, лезет из всех пор (отверстий в коже) нашей цивилизации.
В одном месте Талмуда (трактат Кетубот, гл. I, Тосефта) есть темное место, которого невозможно истолковать иначе, как в смысле чрезвычайного благоприятствования тому, что обычно нами понимается как „нарушение VII заповеди“. Вот оно в дословном, неясном тексте:
„Равви Иосиф сказал: однажды девочка („т. е. в возрасте до 12 лет“, примеч. г. Переферковича) спустилась, чтобы зачерпнуть воды из источника, и была изнасилована. Равви Иоанн, сын Нури, решил: если большинство горожан вправе породниться со священниками, то и она может выйти за священника“.
Эта часть Талмуда произошла при живом Храме, т. е. до Р. Хр. („есть священники“). О каком-то „источнике“ говорится; и что случай — произошел около него. Неизвестно лицо совершившего насилие, т. е. девочка, очевидно, в несколько удаленной (от своего дома) и незнакомой области. Требуется определить лицо, так как, по Моисееву закону, изнасиловавший женится на изнасилованной. Тогда, на затруднение об этом одного учителя, другой отвечает, что она „должна выйти за священника“, т. е. самый источник находился где-то в области исключительного жительства священников, вне сомнения, — близко к Храму. И добавляет: „Если большинство горожан вправе (!!) породниться со священником“ — решительно без всякого упрека изнасиловавшему священнику, пусть бы даже женатому (кажется, священники все были женаты). Какая разница со всемирным скандалом, какой у католиков, у протестантов, у нас поднялся бы по такому случаю! Между тем Талмуд — их священная книга, как бы для нас это были „Правила св. отец“.
Священники чуть ли даже не имели преимущества в этом отношении, вообще не представлявшем стеснения, например:
„Она беременна, и на вопрос: „От кого сей плод?“ — она отвечает: „От такого-то, он священник“; Гамалиил и Элеазар толкуют: „Она достойна веры“, а р. Иисус говорит: „Не ее показанием мы живы, но она считается беременной от нефинея (полуязычник) и мамзера («незаконнорожденного»), пока не приведет доказательства своим словам. (там же).
Самый вопрос мог быть предложен, при неизвестности, от кого она беременна, только девушке или вдове; и вопрос предлагается без всякого осуждения факту. Но священники — единственная аристократия в священной теократии. И «учителя закона» опасаются только, не приписывает ли она излишней аристократичности своему плоду, в «праве» ли она на долю особого уважения, какое бы ей принадлежало вследствие зачатия от священника. По вышеприведенному отрывку, священник этот, конечно, не «побивается камнями», но еще пытливо спрашивают у граждан: «Ведь вы вправе породниться со священником?»
При таких условиях что значило «побиение камнями»?!! Бей сколько хочешь — пустой воздух. Сошла зачерпнуть водицы в источник подальше от дома: и вот — все совершилось и кончилось. Ибо натура человеческая, инстинкт Адама, восхищенного красотою матери всех женщин (Евы), уже самый этот инстинкт обеспечивает, что, вероятно, среди десятков и сот как бы юных семинаристов (в «священники» храма определялись начиная с 13 лет и позднее), конечно, найдется же хоть один, кто воззрит на пришедшую сюда как на Еву. Таким образом, девушки израильские были, конечно, стыдливы, как газели; были — пугливы; но никто этого не доводил далеко, не истощал терпения до старости. Еще более они были кротки и пассивны (вечная черта, отмечаемая и в Библии) и послушны заповеди Божией (о размножении), и им хорошо известной. И вот, в Иерусалиме, имея как бы вечный (при Храме) запас мужской силы, по ее натуре вечно ищущей расширения, — близ этого немого источника (не названо его имя) могли израильтянки, стыдливо опустив очи, — пройти мимо «источника». «И что случилось — то случилось», — как говорит в подобных случаях Шехеразада.
И права родителей — кончены. И храм — не протестует.
«Обольстивший платит три пени, а изнасиловавший четыре. Обольстивший платит за бесчестие, за ущерб и еще кенас, а изнасиловавший платит, кроме того, и за страдание. Какая разница между изнасиловавшим и обольстившим? Изнасиловавший платит за страдание, а обольстивший за страдание не платит, изнасиловавший платит тотчас же, а обольстивший — когда отпустит (т. е. он живет с нею, пока она ему и ей он нравится: и следовательно, если „обольстивший“ вовсе с нею не разойдется, то и ничего не платит; следовательно, права „обольщения“, без всякого уже наказания, даже денежного, принадлежали, безусловно, всем израильтянам, как и право „быть обольщенной“ принадлежало же всем израильтянкам с самого юного, отроческого возраста); изнасиловавший пьет из своего горшка (=обязан жениться и не может с нею развестись), а обольстивший, если пожелает отпустить, — отпускает» (т. е. когда «разонравились» друг другу).
Это — «Мишна», «толкование закона» (Моисея); вот к ней тосефта, т. е. как бы «хрестоматия» мнений «учителей».
«Какая разница между изнасиловавшим и обольстившим? Изнасиловавший платит за страдание, а обольстивший за страдание не платит. Равви Симон говорит: ни тот ни другой за страдание не платит, ибо она все равно должна бы впоследствии испытать это страдание (!! т. е. при правильном замужестве). Ему возразили: добровольно (= с охотою) сожительствовать не то, что сожительствовать против воли».
Кстати, полное неведение Н. М. Минского об этой стороне: сколько он насказал патетического о страдании девушки изнасилованной — «и которая всю жизнь должна оставаться женою этого, может быть нелюбимого, человека» (его слова). Между тем все это — патетические пустяки, ибо не было ничего подобного! Вот правило:
«Изнасиловавший обязан жениться на изнасилованной; но она может потребовать развода — и тогда он уже кетубы (залог денег при браке на случай развода, всегда поступающий в пользу разведенной жены) не платит» (Талмуд, т. III, стр. 125).
Очевидно, что этими правилами всякое существо формализма было раздроблено до последних осколков, — и родителям оставалось только как можно поспешнее выдавать дочерей замуж или держать безвыходно дома; но и в последнем их ограничивала плодящаяся израильская община: только до 13 1/2 лет отец был вправе удерживать дочь. Вот правила:
«Дочери, вышли ли они замуж до достижения богера (13 1/2 лет) или достигли богера до выхода замуж, — потеряли право на пропитание (родительское), но не на содержание. Равви Симон, сын Элеазара, говорит: они потеряли право и на содержание. Как же им поступить? Они нанимают себе мужей и получают содержание» (Трактат Кетубот, гл. IV, Тосефта).
Г-н Переферкович делает подстрочные примечания:
«Девушка выходит из-под власти отца или благодаря замужеству, или благодаря богеру» («того ради оставит отца и мать», т. е. в инстинкте плодородия и достигнув плодородных лет, девушка ли, юноша ли родителям повиноваться не обязаны, но Богу). И другое примечание: «Симон, сын Элеазара, полагает, что девушки, достигшие богера до выхода замуж, потеряли право на десятую часть наследства, составляющую их (законное) приданое. Поэтому они должны стараться выйти замуж до богера, предлагая даже деньги тем, кто хочет на них жениться». Конечно, — с правом сейчас же развестись, но уже забеременев или во всяком случае — сбросив презренное девство.
Ну, как не повторить из Иова о всей этой картине: «Вол оплодотворяет и не извергает, корова зачинает и не выкидывает. Как стадо, выпускают они малюток своих, и дети их прыгают. Восклицают под голос тимпана и цитры и веселятся при звуке свирели»… И только та разница с людьми до потопа, что не забывают Бога, зная, что — от Него и воды, и дождь, и реки: вплоть до неназванного «источника» близ места жительства священников, где с проходившими девушками случалось то, после чего родителям их оставалось только отдать дочь «за кого-нибудь из тамошних жителей»..И в самом деле: родители наши сами несут великую муку за дочерей, якобы «павших». «Опозорила, глаз некуда показать! пальцами указывают». Но когда компактно весь народ, и во главе всех Храм, священники, первосвященник, да и сам закон, Моисей, пророки, указывали пальцами: «Смотрите, у него дочь уже подходит к 13 годам и все еще не беременна», — то не менялась ли радостно его психология на обратную с теперешним нашим испугом. И не от того ли за «обольщение» ничего, в сущности, не платили, да и даже за «насилие», вероятно с слабым сопротивлением, платили чуть-чуть, что горести это вовсе не причиняло никакой в сущности. И Храм, и народ, и священники радовались беременной, и уступали ей дорогу, и встречали ее песнями, и провожали свирелью. И думается, более всего, однако, радовались самые родители, потомки предков своих и предки будущих потомков, что так согласно и Храм, и певцы слились с их безмолвным желанием: видеть детей от детей — еще с большею радостью, чем своих детей[20].
А подозревает ли читатель, что было во время перехода через Чермное море (выход из Египта)? Какое смятение, казалось бы: ведь между водами, ставшими с обеих сторон горою, и имея позади догоняющего фараона, им уж вовсе некогда было думать о плодородии. — Но где Бог — там и заповедь Его, а тут-то особенно с ними был Бог, и они на заботу Его о спасении народа ответили сооветственной поэзией:
«В тот час, когда предки наши вышли из моря и увидели египтян, лежащих мертвыми на берегу моря, на них почил дух святой и они пели песнь. Равви Иосе Галилейский говорит: в то время, когда предки наши были в море, младенец лежал на коленях матери и грудной ребенок кормился у груди ея; лишь только они увидели Шехину (Шехина = Божество), как ребенок поднимал голову свою и младенец отнимал уста свои от груди матери, и они стали петь песнь и говорили: „Он Бог мой, и прославлю Его“, как сказано (Псал., 8, 3): „из уст младенцев и грудных детей ты устроил хвалу“. Равви Меир говорит: даже зародыши во чреве матери (т. е. „пели“), ибо сказано в том же псалме 68 (67), 27: „В собраниях благословите Бога, Господа — от семени Израилева“. Тем же ангелам, которые выступали обвинителями перед Господом и говорили (тот же Псал., 8, 5): „Что есть человек, что Ты помнишь его?“ — Он сказал: подите и посмотрите, какую песнь поют Мне дети Мои» (Трактат Coma, гл. V, Тосефта).
Вот что значит «богосыновство»… В конце концов, это — конечно, фантазия «равви Иосе и равви Меира» (первые, однако, светила учения, как бы ихние Гумбольдт и Лаплас): но важно, куда клонится вымысел, фантазия, утешение, надежда. Насколько это противоположно вечной жажде нашего пустынножительства: «как бы не явился дьявол в виде женщины и не соблазнил». Поэзия важнее закона; из поэзии вырастут потом законы, сами собою. Поэзия — мать бытия. И вот эта «мать бытия» у евреев, — точно неодолимый сон их клонил, — вечно клонилась к груди питающей и чреву беременному: так что даже и тень осуждения, нам присущего, кому бы то ни было и когда бы то ни было, не имела никакого места, никакой почвы там возникнуть. Буря плодородия прервала даже и без того широкие берега Моисеевых правил: благословив брак дяди и племянницы, он запретил, однако, брак племянника и тетки. Но последующие учителя ограничили нарушение этого пенею (кенас) в 50 сиклей (= 50 руб.).
«За следующих отроковиц полагается кенас: если кто сожительствовал с мамзером (=незаконнорожденным, нефинейкой (полуязычница) или самарянкой; если кто сожительствовал с прозелиткой (полуеврейка, как бы еще только „оглашенная“), пленной или рабыней; если кто сожительствовал с сестрой, с сестрой отца, с сестрой матери, с сестрой жены, с женой брата, с женой брата отца и с ниддой (т. е. „нечистою“, во время женского „очищения“) (Трактат Кетубот, гл. III, Мишна).
Замужество девушек, всех без какого-либо исключения, даже очень некрасивых и нищих, стало обеспечено через то, что не было никаких булыжников накладено в короб брака и вступить в него (даже с самой неприглядной девушкою) было не тяжелее, не опаснее, не рискованнее, чем подать ломоть хлеба нищему. Вот косвенные тому свидетельства. „Разрешение обетов“ (законов, обещаний) у девушки принадлежит отцу, у женщины — мужу. Трактуя об этом разрешении, учителя еврейства говорили:
„Если на его жене имеется пять обетов или у него пять жен, которые все сделали обеты, и он сказал: „уничтожено“, то все обеты уничтожены“. И т. д. (Трактат Недарим, гл. X, Мишна)
Или:
„Если она дала обет, будучи обрученной, и в тот же день была разведена, а затем в тот же день снова обручена и т. д. даже до ста раз, то ее отец и последний муж уничтожают совместно ее обеты“ (там же).
Таким образом, как брак не ложился никакою решительно тяжестью на брачащегося, так и развод женщине побрачившейся не угрожал решительно ничем: ибо она — всегда невеста целого Израиля. У нас развод страшен: это перелом судьбы, одиночество навек, гроб на живом. Но там он нисколько не был страшен, ибо разведенная тотчас же (выждав три месяца, для выяснения, не беременна ли от предыдущего мужа) и без всякого труда находила себе мужа, так как решительно для всякого израильтянина брак был в своем роде „сладок, как грудь матери“ (см. о манне) и легок — как свирель в поле. Существо семьи в ее индивидуальном выражении было (могло быть, имело право быть) чрезвычайно ломко и хрупко; но в племенном оно было тем более прочно и незыблемо; каждая женщина брачно необыкновенно плотно прилегала, но не к телу Ивана, Ицки, а всего Израиля, имея собственно супругом — Израиля, лишь варьировавшего в Ицке, Иване. Чрезмерная любовь к детям, поэзия около них, философия около них, особенно — религия около них, от всякой опасности сиротства этих детей оберегала. Да мы и видели, как „община“ выдает замуж или женит сироту. И, таким образом, самое стадо евреев было сбито необыкновенно плотно в кучу.
Как ни рано созревание до возмужалости в южных странах, тем не менее текст толкований на закон удивляет нас; напр.:
Мишна. „Для малолетней, с которой сожительствовал взрослый, или для взрослой, с которою сожительствовал малолетний кетуба (залог на случай развода), — двести зуз“ (один зуз = 50 коп.).
Тосефта. „Кто называется здесь малолетним и малолетнею? От имени равви Иуды, сына Агры, сказали: малолетний тот, кому менее девяти лет и одного дня, а малолетняя та, которой менее трех лет и одного дня“ (Тракт. Кетубот, гл. I).
Правда, в медицине известны редчайшие случаи появления „признаков зрелости“ (см. „Судебная гинекология“ В. Мержеевского), выражающихся в „очищении“, у девушек восьми и даже семи лет. Хотел ли еврейский закон обнять или по крайней мере не выпустить из внимания возможность этих случаев: дабы ничего не осталось вне обсуждения закона? Трудно сказать. Но только это любопытное место проливает исторический (не догматический) свет на известное пророчество Исайи, сказанное во время осады Иерусалима:
„И продолжал Господь говорить к Ахазу (испуганному осадой города царем сирийским, Рецином), и сказал:
„Проси себе знамения у Господа, Бога твоего; проси или в глубине, или на высоте“.
И сказал Ахаз: не буду просить и не буду искушать Господа.
Тогда сказал Исайя (курс, русского перевода, т. е. имя это вставлено переводившими): слушайте же, дом Давидов! Разве мало для вас затруднять людей, что вы хотите затруднять и Бога моего?
Итак, Сам Господь дает вам знамение: се Дева во чреве приимет, и родит сына, и нарекут имя Ему — Еммануил:
Он будет питаться молоком и медом, доколе не будет разуметь отвергать худое и избирать доброе.
Ибо прежде, нежели этот младенец будет разуметь отвергать худое и избирать доброе, земля та, которой ты страшишься, будет оставлена обоими царями ея“ (Исайя, VII, 10–16).
Поделиться книгой: