Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот это красота! Я о таком движении всю жизнь мечтал… Все несется…
Вихрем промчалась карета «Скорой помощи». Американские кареты «Скорой помощи» с завывающими сиренами лавируют между другими машинами, но феллахские индейцы гонят свои знаменитые великолепные кареты «Скорой помощи» по улицам города со скоростью восемьдесят миль в час, и вам остается только уворачиваться от них, как умеете, а они несутся вперед, не обращая ни на кого внимания и не замедляя хода. Мы видели, как одна из них влетела на расшатанных колесах в гущу автомобилей и грузовиков, разлетающихся перед ней во все стороны, и скрылась из виду. Все шоферы были индейцы. Пешеходы, не исключая старушек, бегом бежали за автобусами, которые никогда не останавливались. Молодые дельцы-мексиканцы на пари догоняли автобусы и ловко заскакивали в них на ходу. Шоферы автобусов в рубахах без воротников, босые, взъерошенные, издевались над всеми. Их едва было видно: они сидели на низких сиденьях, скрытые огромными баранками. Над головами у них блестели иконки. Освещение в автобусах было тусклое, зеленоватое. Лица сидевших на деревянных скамейках казались темными.
В деловой части Мехико-сити по главной улице бродили тысячи хиппи в обвисших соломенных шляпах и длинных пиджаках, надетых прямо на голое тело. Некоторые продавали распятия и сигары, другие молились, стоя на коленях, в древних часовнях, затесавшихся среди балаганов, где выступали мексиканские комедианты.
Попадались улицы, мощенные булыжником, с открытыми выгребными ямами, низенькие двери вели в крошечные бары, прилепившиеся к домикам. Чтобы добыть себе виски, приходилось перепрыгивать через ров, а на дне этого рва лежало древнее озеро.
Выйдя из бара, приходилось прижиматься спиной к стене дома и осторожно, бочком пробираться назад к улице. В кофе добавлялись ром и мускатный орех. Громкие звуки мамбо наступали со всех сторон. Сотни проституток стояли вдоль темных узких улиц, поблескивая на нас из темноты скорбными глазами. Мы бродили по улицам как одержимые, как лунатики. Мы ели замечательные бифштексы по сорок восемь центов штука в кафетерии, выложенном удивительным кафелем, а тут же играли несколько поколений музыкантов и пели странствующие певцы-гитаристы и какие-то старики в углах непрестанно дудели в трубы. По кислому запаху узнавали забегаловки, где за два цента можно получить большой стакан кактусового сока. Ничто не останавливалось. Улицы продолжали жить полной жизнью всю ночь. Спали нищие, завернувшись в сорванные с заборов афиши. Другие нищие целыми семьями сидели всю ночь на тротуарах, наигрывая на флейточках и пересмеиваясь. Торчали босые ноги, горели тусклые свечи, весь Мехико-сити был огромным табором богемы.
На углах старухи отрезали кусочки от вареных коровьих голов, заворачивали в тортиллы, смазанные острым соусом, и на обрывках газеты продавали желающим. Это был великолепный, буйный, детски наивный, не знающий запретов феллахский город-финиш, который мы знали, что найдем в конце своего пути…
А потом у меня сделался сильный жар. Я потерял сознание и начал бредить. Дизентерия. Выныривая изредка из темного водоворота, в котором кружились мои мысли, я понимал, что лежу больной на крыше вселенной, восемь тысяч миль над уровнем моря, и еще я понимал, что в своей бренной атомистической земной оболочке я прожил целую жизнь, и не одну, и что перевидел уже все земные сны.
Фланнери О'Коннор
ПРАЗДНИК В ПАРТРИДЖЕ
Кэлхун поставил свою пузатенькую машину, не доезжая дома тетушек, и вылез, опасливо озираясь по сторонам, словно побаивался, что буйное цветение азалий окажется для него губительным. У старых дам вместо скромного газона были густо, тремя террасами, посажены красные и белые азалии; они поднимались от тротуара и подступали к самым стенам их внушительного деревянного дома. Обе тетушки ждали его на веранде, одна сидела, другая стояла.
— А вот и наш малышка! — пропела тетушка Бесси так, чтобы расслышала сестра, которая находилась в двух шагах, но была глуховата. На звук ее голоса оглянулась девушка у соседнего дома, которая, положив ногу на ногу, читала под деревом. Она пристально посмотрела на Кэлхуна, потом очкастое лицо ее снова склонилось над книгой, но Кэлхун заметил на нем усмешку. Хмурясь, он проследовал на веранду, чтобы поскорей покончить с церемонией приветствий. Тетушки, должно быть, расценят его добровольный приезд в Партридж на праздник азалий как знак того, что он исправляется.
Квадратными челюстями старые дамы напоминали Джорджа Вашингтона с его вставными деревянными зубами. Они носили черные костюмы с широкими кружевными жабо, тусклые седые волосы были собраны на затылке. Кэлхун, дав каждой из них себя обнять, устало опустился на качалку и глуповато улыбнулся. Он приехал только потому, что его воображение поразил Синглтон, но тётушке Бесси сказал по телефону, что хочет поглядеть на праздник.
Тетушка Мэтти, та, что была глуховата, прокричала:
— То-то твой прадед бы порадовался, что тебя наш праздник привлекает! Это ведь была его затея.
— Ну а что вы скажете о добавочном развлечении, которое было тут у вас недавно? — завопил он в ответ.
За десять дней до начала праздника человек по фамилии Синглтон предстал перед потешным судом на площади у муниципалитета за то, что не купил значок праздника азалий. Во время суда ему набили на ноги колодки, а по вынесении приговора заточили в «тюрьму» вместе с козлом, осужденным ранее за такой же проступок. «Тюрьмой» служила уличная уборная, позаимствованная для этого случая. Десять дней спустя Синглтон с бесшумным пистолетом проник боковым входом в муниципалитет и застрелил пятерых видных чиновников и по ошибке одного из посетителей. Ни в чем не повинный человек этот получил пулю, предназначавшуюся мэру, который в ту минуту наклонился, чтобы подтянуть язык башмака.
— Досадный случай, — сказала тетушка Мэтти. — Это портит праздничное настроение.
Кэлхун услышал, как девушка захлопнула книгу. Она приблизилась к живой изгороди и, на мгновение повернув к ним маленькое свирепое лицо на вытянутой вперед шее, направилась обратно к дому.
— Непохоже, что портит! — прокричал Кэлхун. — Я видел, когда ехал по городу — полно народу, и флаги все подняты. Мертвых Партридж похоронит, а выгоды своей не упустит.
На середине этой фразы дверь за девушкой с шумом закрылась.
Тетушка Бесси ушла в дом, но вскоре возвратилась с небольшой кожаной шкатулкой.
— Очень ты похож на нашего отца, — сказала она и придвинула свое кресло поближе к внучатому племяннику.
Кэлхун нехотя поднял крышку шкатулки — при этом на колени ему посыпалась ржавая пыль — и вынул миниатюру с изображением прадеда. Ему демонстрировали эту реликвию всякий раз, как он приезжал. Старик — круглолицый, лысый, совершенно заурядного вида — сидел, уперев руки в набалдашник черной трости. Лицо его выражало наивность и решительность. «Отменный торгаш», — подумал Кэлхун и передернулся.
— Интересно, что сказал бы сей почтенный муж о сегодняшнем Партридже? — проговорил он с кривой усмешкой. — Застрелено шесть граждан, а праздник в разгаре.
— Отец был человеком передовым, — заметила тетушка Бесси. — Партридж не знал, пожалуй, столь дальновидного коммерсанта. Он мог оказаться среди тех видных людей, которые были убиты, или обуздал бы маньяка.
«Долго я этого не выдержу», — подумал Кэлхун. В газете были напечатаны фотографии Синглтона и его шести жертв. Привлекало внимание только лицо Синглтона, широкоскулое, но худое и сумрачное. Один глаз казался круглее другого, и в этом более круглом глазу Кэлхун прочел хладнокровие человека, который знает, что ему предстоят страдания, и готов выстрадать право быть самим собой. Сметливость и презрение притаились в другом глазу: но, в общем, это было измученное лицо человека, доведенного до безумия окружающим его безумием. На остальных шести лицах отпечатался тот же штамп, что и на физиономии его прадеда.
— С годами ты станешь еще больше похож на нашего батюшку, — предрекла тетушка Мэтти. — Вот и румянец у тебя такой же, да и выражение лица почти то же.
— Совершенно ничего общего, — сказал он холодно.
— Ну просто кровь с молоком, — захохотала тетушка Бесси. — Уже животик появляется. — И она ткнула его кулаком в живот. — Сколько годочков нашему малышу?
— Двадцать три, — пробурчал он, думая о том, что долго ведь так не может продолжаться, ну, немного помучают, да и отстанут.
— А девушка у тебя есть? — спросила тетушка Мэтти.
— Нет, — ответил он устало. — Надо полагать, — продолжал он о своем, — что Синглтона считают здесь просто сумасшедшим.
— Да, — сказала тетушка Бесси. — Со странностями. Он всегда не хотел жить по правилам. Он не такой, как все мы.
— О, это страшный порок, — заметил Кэлхун.
У самого Кэлхуна глаза, правда, не разные, зато лицо такое же широкое, как у Синглтона, а главное, между ними, несомненно, есть духовное сходство.
— Раз он ненормальный, то не отвечает за свои поступки, — заметила тетушка Бесси.
Глаза у Кэлхуна загорелись. Он подался вперед, пронзая старую даму прищуренным взглядом.
— А кто же тогда истинный виновник?
— У нашего батюшки к тридцати годам на голове был один пушок, как у новорожденного, — сказала она. — А ты бы лучше, пока не поздно, подыскал себе девушку. Ха, ха! Чем ты намерен сейчас заняться?
Он вынул из кармана трубку и кисет. Их ни о чем нельзя спрашивать всерьез. Обе они добропорядочные протестантки, но у них порочное воображение.
— Собираюсь писать, — заявил он и принялся набивать трубку.
— Что ж, — сказала тетушка Бесси, — превосходно. Может, из тебя выйдет вторая Маргарет Митчелл.
— Надеюсь, ты воздашь нам должное! — прокричала тетушка Мэтти. — Не то что другие!
— Уж непременно воздам, — сказал он мрачно. — Я начал всту…
Он замолчал, сунул в рот трубку и откинулся назад. Просто смешно говорить все это им. Вынув трубку, он закончил:
— Ну, не стоит вдаваться в подробности. Вам, женщинам, это неинтересно.
Тетушка Бесси многозначительно склонила голову.
— Кэлхун, — сказала она, — нам не хотелось бы в тебе разочаровываться.
Они так разглядывали его, словно их вдруг осенило: а ведь ручная змейка, с которой они играли, может быть и ядовитая!
— И познайте истину, — произнес он, уничтожая их взглядом, — и истина сделает вас свободными.
По-видимому, то, что он цитирует священное писание, успокоило их.
— До чего же он мил с этой трубочкой в зубах, — заметила тетушка Мэтти.
— Ты бы, дорогой, все-таки лучше подыскал бы себе девушку, — сказала тетушка Бесси.
Через несколько минут он сбежал от них, отнес наверх свой чемодан и снова спустился, готовый отправиться в город, чтобы взяться за работу: он намеревался расспросить местных жителей о Синглтоне. Он надеялся написать такое, что оправдает безумца. И надеялся, написав это, смягчить собственную вину, ибо раздвоенность преследовала его, как тень, казавшаяся еще темнее рядом с цельностью Синглтона.
Ведь ежегодно три летних месяца он жил у своих родителей, вместе с ними торгуя кондиционерами, лодками, холодильниками для того, чтобы получить возможность остальные девять существовать естественно, взращивая свое истинное «я» бунтаря, художника, мистика. На это время он поселялся на другом конце города в неотапливаемом доме без лифта вместе с двумя парнями, которые тоже ничего не делали. Но чувство вины за летние месяцы преследовало его всю зиму: в сущности, он мог бы прожить и без того коммерческого разгула, которому предавался летом.
Когда он заявил родителям, что презирает их идеалы, они понимающе переглянулись, — судя по тому, что им приходилось читать, это было естественно, — и отец предложил ему небольшую сумму на квартиру. Он отказался, чтобы сохранить независимость, но в глубине души знал: дело не в независимости, просто ему нравится торговать. Перед покупателями на него находило вдохновение; лицо его начинало светиться, пот катился градом, и все сложности мгновенно исчезали. Он был во власти этого влечения, неодолимого, как влечение к спиртному пли к женщине; торговля так чертовски здорово ему удавалась, что фирма даже наградила его грамотой за особые заслуги. Он заключил слово «заслуги» в кавычки и использовал грамоту как мишень для игры в перышки.
Стоило ему увидеть в газете фотографию Синглтона, как этот образ вспыхнул в его воображении мрачной и укоряющей звездой освобождения. Наутро он предупредил тетушек о своем приезде и прибыл в Партридж, проделав сто пятьдесят миль за какие-нибудь четыре часа.
Тетушка Бесси остановила его, когда он выходил из дому:
— Возвращайся к шести, ягненочек, тебя будет ждать приятный сюрприз.
— Рисовый пудинг? — спросил он. Готовили они чудовищно.
— Намного приятнее! — сказала тетушка Бесси, закатывая глаза.
Он поспешно спустился с веранды.
Из соседнего дома снова вышла девушка с книжкой. Наверное, они знакомы. В детстве, когда он приезжал к тетушкам в гости, те неизменно притаскивали к нему поиграть кого-нибудь из соседских недотеп: то жирную идиотку в скаутской форме, то подслеповатого мальчишку, декламировавшего библейские тексты, а как-то привели почти квадратную девицу, которая подбила ему глаз и удалилась. Слава богу, он теперь уже взрослый, и они не посмеют развлекать его. Девушка из соседнего дома не взглянула на него, и он не стал с вей заговаривать.
Выйдя на улицу, он снова поразился буйному цветению азалий. Казалось, волны их разноцветным приливом неслись по газонам, вздымаясь у белых фасадов розово-малиновыми гребешками, гребешками белыми, с каким-то еще таинственным лиловатым оттенком, крутыми желто-красными гребешками. От этого изобилия красок у него перехватило дух. Мох свисал со старых деревьев. Дома, старомодные, построенные еще до гражданской войны, были на редкость живописны. Об этих местах некогда сказал его прадед, и слова эти остались девизом города: «Мы сеем красоту, а пожинаем деньги».
Тетушки жили в пяти кварталах от деловой части города. Кэлхун шел быстрым шагом, и вскоре перед ним открылась торговая площадь, в центре которой было обшарпанное здание муниципалитета. Солнце беспощадно жгло крыши машин, стоящих везде, где только можно. Флаги — государственные, штата и конфедерации — на каждом углу развевались на фонарях. Вокруг мельтешили люди. На тенистой улице, где жили его тетушки и где азалии были особенно хороши, он не встретил почти никого — все были здесь: глазели на жалкие витрины, вяло и почтительно проходили в здание муниципалитета, туда, где пролилась кровь.
Интересно, подумает ли хоть один из них, что он здесь по той же причине, что и все они? Ему не терпелось, подобно Сократу, прямо на улице затеять спор о том, кто истинный виновник шести смертей, но, оглядевшись, ои решил, что вряд ли кого-нибудь тут может заинтересовать подобная тема. Потом он забрел в аптеку. В ней было темно и неприятно пахло ванилью.
Он сел на высокий табурет у стойки и заказал лимонный напиток. У парня, который его обслуживал, были холеные рыжие бачки и на рубахе — значок праздника азалий, тот самый, который отказался купить Синглтон. Кэлхун сразу это приметил.
— Я вижу, вы отдали дань этому богу? — сказал он.
Парень, видимо, не понял, о чем речь.
— Я про значок, — сказал Кэлхун. — Значок.
Парень взглянул на значок, потом снова на Кэлхуна.
Он поставил напиток на стойку, но продолжал смотреть на Кэлхуна, словно бы подметил в посетителе какое-то забавное уродство.
— Ну как вам праздник? — спросил Кэлхун.
— Вообще все это? — переспросил парень.
— Эти славные торжества, хотя бы вот шесть смертей, — продолжал Кэлхун.
— Да, сэр, — согласился парень. — Шесть человек недрогнувшей рукой. И четверых из них я знал лично.
— Ну тогда, значит, вы тоже отчасти знаменитость, — сказал Кэлхун.
И вдруг он явственно ощутил, как притихла улица. Он повернулся к двери и увидел проезжавший мимо катафалк, за которым гуськом медленно шли машины.
— У этого отдельные похороны, — почтительно объяснил парень. — Тех пятерых, в которых тот целил, хоронили вчера. Всех разом. А этот не поспел помереть.
— Их руки обагрены кровью безвинных и виновных, — сказал Кэлхун, сверкая глазами.
— Кого это «их»? — спросил парень. — Все это один человек наделал. Его фамилия Синглтон, он чокнутый.
— Синглтон был лишь орудием, — сказал Кэлхун. — Виноват Партридж. — Он залпом выпил напиток и поставил стакан.
Парень смотрел на него как на сумасшедшего.
— Партридж никого застрелить не может, — проговорил он сердито.
Кэлхун положил на стойку десять центов и вышел. Последняя машина завернула за угол. Толпа как будто поредела. Видно, при появлении катафалка люди разбежались. Какой-то старик высунулся из соседней скобяной лавки и упорно глазел на угол, за которым скрылась процессия. Кэлхуну не терпелось поговорить. Он нерешительно подошел.
— Насколько я понимаю, это были последние похороны, — сказал он.
Старик приложил ладонь к уху.
— Похороны ни в чем не повинного человека! — прокричал Кэлхун и мотнул головой туда, где скрылся катафалк.
Старик оглушительно высморкался. Выражение лица у него было не слишком любезное.
— Единственная пуля, которая угодила куда следует, — сказал он дребезжащим голосом. — Этот Биллер просто пьяница и барахло, он и тогда был пьян.
Кэлхун нахмурился.
— Зато уж остальные пятеро — герои как на подбор, — проговорил он ехидно.
— Да, прекрасные люди, — сказал старик. — Погибли, исполняя свой долг. Мы им и похороны закатили как героям — всем пятерым — общие пышные похороны. Биллеровы-то родственнички побежали в похоронное бюро — мол, и Биллера к ним, да только тут уж мы все вмешались и не дали. Иначе это был бы позор.
«Боже правый!» — подумал Кэлхун.
— Одно доброе дело сделал Синглтон — избавил нас от Биллера, — продолжал старик. — Теперь бы еще кто-нибудь избавил нас от Синглтона. Живет себе, не тужит в Квинси, спит-ест задаром, а мы с вами за это налоги платим. Пристрелить бы его тогда на месте!
Это было так чудовищно, что Кэлхун онемел.
— А если уж решили держать его там, пускай платит за харч и квартиру, — сказал старик.
Кэлхун смерил его презрительным взглядом, повернулся и пошел. Он пересек улицу и направился к скверу перед муниципалитетом; он шел, не разбирая дороги, — лишь бы подальше от этого старого дурака, и чем скорее, тем лучше. Под деревьями стояли скамейки. Кэлхун отыскал свободную скамейку и сел. У входа в муниципалитет какие-то зеваки наслаждались видом «тюрьмы», где Синглтон был заточен вместе с козлом. Кэлхуна пронзило чувство дружеского сострадания. Ему вдруг показалось, будто его самого бросают в уборную: щелкает висячий замок, снаружи беснуется ревущая толпа, и он с ненавистью разглядывает ее сквозь прогнившие доски уборной. Козел издает неприличный звук; вот воплощение общества, к которому он прикован!
Поделиться книгой: